Неправильные вещи

Понедельник, 16 ноября, 1997 г. Огонь в камине общей гостиной почти догорел. Уже три часа ночи, и я сомневаюсь, что есть смысл разжигать его снова. Последние несколько недель я не могу нормально спать. Грядёт война. Эта мысль давит на подсознание и не даёт мне уснуть. Не знаю, как с этим справляется Блейз. Он вырубился примерно час назад, сидя напротив меня и перечитывая домашку по Истории магии. Его не выбирали для подготовки в Пожиратели смерти. У него нет семьи, которая втягивает его в эту чертову войну. Все, что у него есть, — это его мать и ее очередной новоиспеченный муж, сколько бы ни продлился их брак. Наблюдаю, как он спит, и завидую ему. Как вдруг стена подземелья открылась, и в проходе показался Теодор Нотт. Он старался передвигаться максимально тихо, пока не заметил, что я наблюдаю за ним. — И что же не даёт тебе уснуть? — произнес он и, оглянувшись, заметил, что Блейз отрубился. — Я мог бы задать тебе тот же вопрос, — протягиваю в ответ. — Или лучше спросить «кто»? Тео замер и, прежде чем успел покраснеть, ответил: — Пуффендуйка одна, — он улыбается, и его улыбка кажется мне абсолютно искренней. — Она чистокровная, можешь не сомневаться. Он разваливается в соседнем кресле, и почему-то я решил не давить на него, потому что абсолютно точно знаю, что единственный чистокровный пуффендуец на нашем курсе — Эрни Макмиллан. — Есть новости? — спустя мгновение спрашивает Тео. Он оглядывается в поиске лишних ушей, хотя нам обоим ясно, что сейчас мы — единственные бодрствующие обитатели гостиной. — И слышно что-то новое о Поттере с тех пор, как пало Министерство? Я качаю головой. — Отец ничего не говорил. Смотрю на огонь. Тео всегда пытается докопаться до самой сути. — Мне рассказали кое-что любопытное. Я смотрю на него. Его брови подняты, и он внимательно рассматривает свои ногти. Как же меня бесит этот мелкий, постоянно что-то скрывающий педик. — Неужели? Делаю вид, что проглатываю его наживку. Он снова оглядывает комнату, кидает взгляд на спящего Блейза и затем снова смотрит на меня. — Ты слышал об Аукционе? — спрашивает. Год назад я бы вздрогнул, услышав подобный вопрос. Два года назад я бы глубоко вздохнул и попытался понять, в чем подвох. — Да, — отвечаю, — до меня доходили слухи. Тео улыбается. — Я думаю о том, чтобы попросить Грязнокровку на свой день рождения, — смеется. Я только ухмыляюсь ему в ответ. — Или Уизли, — продолжает он. — Пусть они убирают в моем доме. И чистят мне обувь. Я собираюсь отпустить невинный комментарий о том, что вообще-то большая часть семейства Уизли — мужчины… И у них достаточно ограниченный потенциал для использования, во всяком случае для нужд большинства парней, но Блейз опережает меня. — Они могут работать для тебя в одних набедренных повязках, Тео, — раздаётся сонный голос. Блейз садится, потирая глаза. — Надейся, что с Аукциона продадут двух старшеньких. Они намного симпатичнее остальных. Он даже в себе находит силы подмигнуть Тео. — Что ты имеешь в виду? — челюсти Тео напрягаются. Он бросает быстрый взгляд на меня, а затем снова переводит на Блейза. — Ничего, Тео. Ничего особенного, — Забини закрывает книгу, с которой уснул, и вскидывает руки над головой в примирительном жесте. — Уверен, что ты имел в виду исключительно Джинни Уизли. Сделать её своей рабыней и заставить приносить еду в постель… М-м-м… Значит, Блейзу тоже уже известно об Аукционе. Он, как минимум, не удивлен. Я пытаюсь очистить сознание, пока они препираются. Тео закипает, сидя в своем кресле. — Уизли оценили очень дорого. Стартовая цена Уизли и Грейнджер — десять тысяч галлеонов. Долохов не соврал. Десять тысяч. Внезапно я ощутил тяжесть в животе. Блейз кидает быстрый взгляд на меня, а потом снова поворачивается к Тео. — Сколько?! — Да, — расстроенно протягивает Нотт. — Уж слишком дорого для Уизли. Скорее всего, ее продадут тысяч за двадцать. Это просто абсурд. И всё только из-за того, что она — девушка Поттера. Я не могу оторвать от него взгляда. И мне всё равно, смотрит на меня Блейз или нет. — А что насчет Грейнджер? — спрашивает Забини, лениво потягиваясь в своём кресле. — Сколько может стоить наша Золотая девочка? — Думаю, двадцать пять, а может и все тридцать, — и Тео делает вид, что зевает. По всей видимости, он собирается спать. — Да и какая тебе разница, Блейз? У тебя всё равно нет столько денег. — У меня достаточно золота. И мне не нужно беспокоиться о том, что получение наследства напрямую зависит от даты моей свадьбы, как у некоторых, Нотт, — губы Забини растягиваются в ленивой улыбке. — Кстати говоря, мы с Драко могли бы приобрести одну на двоих. Я смотрю на него. Его темные глаза улыбаются, но взгляд словно ищет что-то глубоко внутри меня. — И на кого же ты положил глаз, Драко? — спрашивает Тео. — Пока ни на кого, — отвечаю. — Сначала посмотрим, кого поймают егеря, — встаю, и лениво потягиваюсь. — Джентльмены, я вас покидаю. Тео выглядит так, будто я только что украл его способ красиво ретироваться. А Блейз смотрит на меня, словно я — хрустальный шар Трелони, в котором он, наконец, увидел ответы на все свои вопросы. Иду по лестнице, ведущей в спальню, понимая, что вряд ли усну сегодня под своим балдахином. Тридцать тысяч. Плюс ещё пять, если она девственница. Не обращая внимания на храп Крэбба и Гойла, падаю на кровать и задергиваю полог. Я не доверяю болтовне Тео. Он не Пожиратель. Мне нужно провести собственное расследование во время каникул. И надеюсь, что она не наделает глупостей за это время.

***

Вторник, 2 ноября 1999 г. Я барабаню пальцами по столу, пока Катя накладывает в тарелку салат. — Почему нас сегодня не караулят фотографы, Драко? — спрашивает она. Внимательно смотрю на нее. Она неторопливо ест, и её губы аккуратно сжимаются вокруг вилки. — Мне нужно было поговорить с тобой наедине, — отвечаю я, — и снова обсудить возможность публичного проявления наших так называемых отношений. Она прищурилась и отпила воду из своего стакана.  — Снова? — удивленно поднимает брови. — Я получил несколько писем, полных ненависти и желчи, с обвинениями за то, что разбил сердце Гермионы Грейнджер, после нашей с тобой последней встречи. А некоторые дальние родственники попросили включить их в список гостей на нашу с тобой свадьбу. Катя широко улыбается. Я безучастно смотрю на неё, после чего она опускает глаза. — А что сказал твой отец? — Ничего, — кладу на место вилку. — Он никак не отреагировал. Смотрю на неё и чувствую, что она — одна из немногих людей в моей жизни, кто прекрасно понимает, что это значит. Катя тяжело вздыхает. Это наша общая проблема. Продолжаю: — Мне нужно максимально дистанцироваться от вчерашней статьи. Чтобы все забыли об этом дурацком любовном треугольнике, который придумала Скитер, — провожу языком по зубам. — Это какой-то детский сад! А мне нужно, чтобы я выглядел в глазах всего волшебного мира ответственным, взрослым, заслуживающим доверия деловых партнёров! — И ты считаешь, что ответственные и взрослые устраивают постановочные свидания под прицелом папарацци? Она подшучивает надо мной? — Я думаю, что серьезное отношение к одной женщине — это и есть ответственность. Зрелый выбор. Я словно проверяю ее. — А ты уверен, что выбрал нужную женщину? — произносит она, подмигивая. Я же стараюсь выровнять дыхание. — Чем больше ты будешь флиртовать с Гермионой Грейнджер, тем лучшего мнения о тебе будет общественность… — Если тебе не комфортно, я пойму. Мы можем просто иногда обедать вместе. Наверное для неё это слишком неожиданно. Я не должен был давить. Делаю очередной глоток вина, не поднимая на неё глаз. — Позволь мне обсудить это с Андреем. Я напишу тебе завтра.

***

Пятница, 5 ноября 1999 г. На самом деле, сейчас я думаю о Пэнси. Мои пальцы обхватывают бедро Кати, а другой рукой я ищу её ладонь. Я думаю о Пэнси и о том, что просто обязан извиниться перед ней. Катя улыбается мне, прежде чем я накрываю её губы своими. Она скользит руками вверх по моей груди, запускает пальцы в мои волосы, прижимаясь ко мне всем телом. А я думаю лишь о том, как бы хотел тогда не вовлекать во все это Пэнси. В эту дешевую постановку. Только на этот раз на нас смотрит камера, а не староста девочек с растрепанными волосами.

***

Суббота, 6 ноября 1999 г. В Ходжли Филд сегодня тяжелое утро. Джинни Уизли получила повышение в команде «Гарпий», поэтому скоро оставит Лигу министерства по квиддичу. Интересно, имеет ли эта ситуация какое-то отношение к тому, что всем-Уизли-которыe-не-работают-в-Министерстве запретили играть в Министерской лиге. Но мне, конечно, ничего не известно о том анонимном письме. Гольдштейн, в отсутствие Джинни, хочет опробовать нового Охотника. Какое же он дерьмо. Краем глаза наблюдаю за Турпином, нашим Загонщиком, и пытаюсь тренировать гибкую тридцатилетнюю ведьму из отдела расследований, у которой совершенно недостаточно сил, чтобы битой отбить бладжер. Она довольно легко маневрирует на метле — явно превосходный Ловец — однако мне интересно переучить её и дать ей возможность играть за Охотника, чтобы по выходным у меня оставалось время для собственных дел. Она отбивает бладжер прямо в меня, так, словно услышала мои мысли. Уклоняюсь. Она ухмыляется. Туше! Поттер явно переживает по поводу состава своей команды. Я тоже уйду уже через месяц. Какая-то часть меня не может дождаться, чтобы как можно быстрее уволиться из Министерства с их долбанным межведомственным соперничеством, а другая часть — наслаждается конкуренцией, так, как будто мы снова в Хогвартсе. Когда я направляюсь в душ, он всё ещё что-то строчит в своём блокноте игр и тренировок. Побыстрее бы высушить волосы, ведь мне сейчас надо смыться раньше остальных, только бы Поттер не зажал меня в углу, чтобы рассказать свои оборонительные стратегии. Я аппарирую на холм рядом с воротами Мэнора, чувствую, как ветер треплет мои все еще влажные волосы. Бросаю вещи в прихожей, убирая сумку и метлу в шкаф, где обычно мы храним мантии гостей. Я голоден, и поэтому сразу иду на кухню. Спустившись вниз, слышу, как из библиотеки доносится голос моей матери. Она разговаривает с эльфом? Возможно, у нее есть компания, но для гостей ещё очень рано. Нужно сказать ей, что я дома. Я уже находился буквально в шаге от дверей библиотеки, когда они распахнулись со страшным грохотом, и Гермиона Грейнджер пронеслась между ними, лишь на секунду остановившись, чтобы бросить взгляд, полный ненависти, на бюст моего отца, а потом помчалась дальше и едва не врезалась в мою грудь. У меня перехватило дыхание. Её глаза широко раскрыты и полны слёз. Моя мама заставила её плакать? Она задыхается. — Что случилось? Мои руки практически дрожат от желания обнять и успокоить её. Обхватить её руки и опустить ладони вниз, чтобы удержать эти нежные пальчики. — Я… Драко, мне так жаль, прости меня за всё. Я не хотела этого, — произнесла она и, повернувшись, побежала прочь из поместья. Её волосы снова были уложены в аккуратную косу. Моя шея буквально горит от осознания того, как мое имя звучит на ее губах. Обернувшись, я увидел маму у полок с её личными книгами, рядом с домашним баром. — Что ж, Драко, — прошептала она, покручивая бокал виски своими тонкими пальцами. — Твоему отцу удалось все испортить. Она практически залпом выпивает содержимое бокала, и в моей голове всё начинает вертеться вокруг того, что она только что сказала. — Отец? — по спине пробежал мороз, в горле пересохло. — При чем тут он? Мама наливает себе ещё бокал. Это редкость. Однако его она уже неторопливо потягивает. Она отворачивается к окну и произносит: — Гермиона была у него сегодня. Каждая мышца моего тела напряглась в этот момент. — Что?! Мама качает головой: — Это моя ошибка… И я бросаюсь за ней. Сначала бегу к каминам. Быть может, она все еще ищет Летучий порох. Но гостиная пуста. Входная дверь распахнута, и я вижу маленькую фигурку, бегущую прочь от Мэнора, с растрёпанными прядями, выбивающимися из косы, она убегает прочь, толкая железные ворота. Я вижу, как она останавливается, вероятно, пытается аппарировать, а затем бежит дальше. Я едва не спотыкаюсь на парадной лестнице, пересекаю сад и бросаюсь дальше, к дороге. Она направляется к вершине холма — я был уже у железных ворот, — когда она сделала ещё одну попытку аппарировать и исчезла. Я задыхаюсь и опираюсь спиной о ворота. Отец… Есть множество способов, которыми Люциус мог довести ее до слез. Но лучший способ… Возвращаюсь обратно в замок, захлопываю входную дверь и иду в библиотеку. Мама все еще стоит у окна. — Я исправлю все, Драко, — она обращается к своему бокалу. — Ты больше никогда не сделаешь ничего подобного, — шиплю я. Она поджимает губы и делает очередной глоток. — Каков был твой гениальный план, мама? Наблюдаю, как небольшая дрожь прокатывается по её шее, когда она отпивает виски, всё ещё глядя в окно. — Он обещал не мешать тебе. И для того, чтобы твой бизнес двигался вперёд и получал необходимое финансирование, попросил о встрече с ней. Я смеюсь. И делаю это так, чтобы в голосе прозвучала жестокая насмешка. — Ты утратила навыки общения с ним, мама, — она определенно потеряла своё влияние на него. — Я уже заключил с ним сделку. У меня все под контролем, — бросаю вдогонку. — Я знаю, Драко, — кричит она. — Я хотела взять на себя это бремя, вот и всё, — она подносит свою руку к щеке, охлаждая горящую кожу. — Что она сказала? Мама прищурилась, опустив глаза, её правая рука словно описывает круги по часовой стрелке, а пальцы левой — коснулись губ. — Это я подтолкнула её к этому. Она была не готова, — мама словно размышляет вслух, не разговаривая со мной. — Мама? — И кольцо было лишним… — шепчет она. — Мама! — я все еще стою в дверях библиотеки, а она — у окна, и между нами целая комната. — Она дала понять, что между вами ничего нет. Смотрю на нее, и мне так её жаль. Наивная, глупая женщина. Это просто факт, а не смертный приговор. — И она дала понять, что у вас никогда и ничего не получится. Я вздрагиваю. Мне не хватает воздуха. В моём сознании… Я выбираю желтый кирпич, укладывая раствор с помощью небольшого мастерка. С первым рядом все просто. Я помещаю её в самый дальний уголок моего сознания и продолжаю укладывать ряды кирпичей, пока из поля зрения не исчезнут её кудри. Мама смотрит на меня и кусает губы. Теперь мне легче смотреть на ситуацию. Теперь, когда она спрятана за спешно выстроенной стеной из желтого кирпича. Она знает. Он рассказал ей, как я хотел её. Как я бы её спас. Он рассказал ей правду об Аукционе.

***

Четверг, 1 января 1998 г. Моя бабушка передала всем детям цвет своих глаз. Но форма её носа и волосы достались лишь Беллатрисе. Теперь, когда мне посчастливилось наконец встретиться со своей тётей, меня потрясает то, как точно она унаследовала внешность этой пожилой женщины, с которой всю свою жизнь я встречался только два раза в год. — Драко, дорогой, — моя бабушка начинает вставать. — Не вставай, ma chérie, — я подхожу к ней и помогаю сесть обратно. Она улыбается мне. Единственный внук. Единственный внук, если не считать… — Я так рада, что ты решил навестить меня, — она гладит меня по голове, откидывая мои волосы назад. — Ты стал выше, — и щелкает меня по носу, совсем как раньше. — Мне жаль, что мы не смогли увидеться с тобой на Рождество, — говорю и сажусь напротив неё в гостиной. — Это было… — я думаю о Темном Лорде, скользящем по нашим коридорам, и Пожирателях смерти, которые поглощают нашу еду со скоростью света. — Неудобно, — заканчивает она за меня и хмурится, глядя в свою чайную чашку, а я в этот момент надеюсь, что её гнев направлен на этих тараканов, кишащих в Мэноре, а не на нашу семью. В этом случае всё будет намного проще. — Да, — соглашаюсь. — Мне очень не хватает той свободы, которая когда-то у меня была… — внимательно слежу за её глазами и жду, что она отчитает меня за то, что я недоволен планами Темного Лорда. — Но я пытаюсь привыкнуть к этим изменениям. Она поджимает губы, совсем как мама, и кивает, ничего не говоря. — Как там твой отец, попривык? — она пьет чай, наблюдая за мной. — Мне было жаль узнать, что ты и твоя мать вынуждены были жить без него все это время. Не «жаль, что он был незаконно посажен в тюрьму», не «жаль, что он так подвел Темного Лорда». Ей жаль меня и маму. — Я был в школе, но знаю, как одиноко было маме. Думаю, она очень ценит твои письма и то недолгое время, которое смогла провести с тобой. Её домашний эльф предлагает мне поднос с булочками. Мои любимые. Я беру одну, но мой желудок протестует. — Я стал больше общаться с Беллатрисой, — говорю специально, чтобы посмотреть на её реакцию. Она смотрит на меня и её глаза не выражают ничего. — Я многому у неё научился, — продолжаю. И вот оно. В этот момент я замечаю едва заметное движение мускула её нижней челюсти. — Передавай ей привет, — произносит бабушка и продолжает пить чай. Интересно. И полезно. Она смотрит на меня, прекрасно понимая, что я нахожусь на полпути к цели и до сих пор не перешёл к главному. И я решаюсь. — В прошлом учебном году я встретил в школе Нимфадору. Она защищала Хогвартс в составе отряда мракоборцев, — поднимаю глаза, но по её лицу невозможно что-то прочитать. Тонкая кожа вокруг глаз не двигается. — Конечно, я с ней не познакомился, но… мы видели друг друга. Она ставит чашку на блюдце и проводит рукой по губам. Я отламываю кусочек булочки и жду следующего шага. — Ты должен знать, что она ждёт ребёнка, — говорит бабушка. Я снова смотрю вверх. Бабушка наливает себе еще одну чашку чая, не глядя в мою сторону. Известно ли это Пожирателям смерти? Это точно? Это ведь ценная информация… Я пытаюсь сосредоточиться на кусочке булочки, который всё ещё сжимаю пальцами. Откуда бабушка вообще знает? Я смотрю прямо в её глаза, она — на меня. Откуда она может об этом узнать, разве что… — Это замечательная новость, — улыбаюсь. Она кивает. Мы с бабушкой Друэллой играли в игру, когда мне было шесть или семь лет. Каждый раз, когда я хотел немного конфет после обеда или ещё один кусочек пирога, она, смотря прямо в глаза моей маме, заводила странный разговор о садоводстве или Министре магии Германии, чтобы отвлечь её внимание от пирога или банки с конфетами до того момента, пока у меня не получится проскользнуть и добыть то, что я хотел. Однажды мы попробовали провернуть это, когда мне было тринадцать, и мы играли в карты с отцом. В ту ночь я обманул его на пятьдесят галлеонов. И до сегодняшнего дня я не знаю точно, было ли это Легилименцией. Я сглатываю и делаю то, чего не делал осознанно с того самого момента, когда моя палочка указывала на слабого седовласого волшебника, отходящего все дальше, к самому краю Астрономической башни, — я всё ниже и ниже опускаю стены вокруг своего сознания. Бабушка, я боюсь. Она моргает, глядя на меня, и посылает мне в ответ мысль, точно так, как всегда делал Северус. Конечно, мой милый. Я задыхаюсь, и что-то клокочет в моём горле. Что-то покалывает в глазах. Я должен вынырнуть из-под её взгляда. Опускаю глаза вниз, на свою булочку, разорванную на мелкие кусочки. — Драко, — тихо произносит она. Поднимаю на неё глаза, мокрые и затуманенные. — С мамой всё в порядке? — Пока да, — отвечаю. — Сейчас у меня нет причин бояться за ее непосредственную безопасность. Она всегда была гостеприимной хозяйкой, — резко хватаю свою чашку и слышу, как звенит блюдце. Делаю глоток и пытаюсь взять себя в руки. Смотрю прямо на нее. Я боюсь не за нашу семью. Есть кое-кто, кого я… Даже мысленно не могу это произнести. Шкатулка для драгоценностей стоит, надежно запертая, в самом дальнем углу моего сознания. Я думаю о Сивом, Яксли и Долохове, которые заходят через парадную дверь в домик на тихой улице с палочками наготове. Моргаю. Она кивает. Она видит это. Она маглорожденная. Бабушка наклоняет голову, не ожидая этого. Я чувствую шепот её разума, пытающегося дотянуться и найти её внутри меня. Однако я закрываю сознание, резко возвращаю стену и практически выталкиваю её из своего разума. Бабушка смотрит на свой чай так, словно ей жаль, и она хочет извиниться. Я провожу рукой по волосам, не беспокоясь о прическе. — Что привело тебя сюда сегодня, Драко? Я пытаюсь успокоить сердце, которое бешено бьется о грудную клетку и говорю: — Возможно, в будущем наступит время, когда мне понадобится финансовая помощь, — я смотрю на нее. — И мне бы хотелось узнать, смогу ли я обратиться к тебе. Она изучает меня. — Ты ведь знаешь, что я всегда буду заботиться о тебе, Драко, — произносит. — Но взять большую сумму денег у члена семьи после твоего семнадцатого дня рождения… — она прищуривается, глядя на меня, и её холодные голубые глаза пристально взирают прямо в душу, — Из-за древней магии ты можешь утратить своё право на наследство… — Я в курсе. Ее брови поднимаются. — Сколько тебе понадобится, как ты считаешь? — Примерно тридцать пять тысяч галлеонов.

***

Воскресенье, 7 ноября 1999 г. Она не выходит на работу ни в субботу, ни в воскресенье. Я слоняюсь вокруг «Центрального» два дня подряд. Морти сказал мне, что она заболела, и окинул сочувственным взглядом. В субботу, чтобы не выглядеть слишком отчаянным, мне даже пришлось купить книгу. В воскресенье мне было уже всё равно. Я вижу всё это в моей голове. — Мисс Грейнджер, так хорошо, что вы зашли. — Мистер Малфой, я была весьма удивлена вашим приглашением. В воскресенье я буквально прорываюсь сквозь людской поток в Косом переулке, натыкаясь на плечи и локти. — Я решил, что должен встретиться с вами лично. У моей жены сложилось впечатление, что вы и мой сын состоите в отношениях. Нет, нет. Он будет дразнить ее. Представь это, Драко, давай. — Я решил, что нам пора встретиться официально. Нарцисса очень любит вас. Я останавливаюсь в «Дырявом котле», плюхаясь на барный стул. — Я её тоже люблю. — И мой сын вас очень любит. — О, это не может быть правдой. На самом деле он терпеть меня не может, мистер Малфой. Во мне уже два бокала огневиски. Я заказываю третий. — Ерунда. Он мечтал о вас годами. Вы были его навязчивой идеей, это правда. Том отказывается наполнить мой бокал в четвёртый раз. Я пытаюсь заплатить ему вдвое больше за очередную порцию, однако он выгоняет меня. — Я не понимаю, что вы имеете в виду, мистер Малфой. — Разве? Он пошёл бы на всё, чтобы добиться вас, мисс Грейнджер, а вы даже не в курсе? Сам не понимаю как, но спустя некоторое время ноги меня сами привели в маггловскую часть Лондона. Так даже лучше. Никто не знает меня здесь. Никто не знает, во что я вляпался. — Добиться меня? — Конечно, вам ведь известно об Аукционе, мисс Грейнджер. Специально для вас в поместье была оборудована спальня до окончания войны. Вы бы жили там, в соседней с ним комнате, в этой прекрасной клетке, и остались бы там навсегда. Вижу перед собой маггловский паб, к счастью, у меня с собой достаточно маггловских денег, чтобы заполучить свой последний на сегодня бокал. Я заказываю огневиски, и бармен удивленно поднимает бровь. — Ваш сын рассказал мне об Аукционе, но немного в другом ключе. Он сказал, что продал бы меня. — О нет, мисс Грейнджер. Он бы оставил вас при себе. Через несколько лет он женился бы на чистокровной девушке, а вас бы держал как обычную шлюху. Кто-то пытается заговорить со мной в этом маггловском пабе, но я не обращаю на них внимания. — Единственное, что меня интересует, мисс Грейнджер, так это то, как долго он смог бы воздерживаться от того, чтобы не овладеть вами. Спящей в соседней комнате. Соблазняющей его. В конце концов, он ведь должен был получить что-то за свои деньги. Я кидаю деньги на стойку и вываливаюсь навстречу солнечному свету. Повсюду маггловские автомобили, но всё что я хочу — аппарировать отсюда. — Итак, теперь вы понимаете, мисс Грейнджер, почему мне настолько любопытно, какие у вас с моим сыном отношения на данный момент. Нарцисса рассказала мне о вашей роли в его освобождении, и я должен признать, что считал, будто у вас более высокие моральные принципы. — У нас нет никаких отношений. И никогда не будет. Я стою посреди переулка. Меня трясёт от выпитого, я прислоняюсь к мусорным бакам и позволяю огневиски покинуть мое тело. Голова раскалывается. Я не могу открыть глаз. Даже если меня сейчас расщепит, мне всё равно. Я должен выбираться отсюда. Достаю палочку и аппарирую домой. Следует выбросить ботинки, да поскорее.

***

Понедельник, 8 ноября 1999 г. В понедельник в «Ежедневном Пророке» выходит статья обо мне. Она в точности такая, какую Скитер должна была напечатать на прошлой неделе. Никаких упоминаний о Гермионе Грейнджер или Рональде Уизли. Или рассказов о вчерашнем алкогольном отравлении в публичном месте. Я просматриваю её и отправляюсь в офис. Люди улыбаются мне. Они поздравляют меня. За целый день — ни одного Громовещателя. Лишь несколько резюме, которые заставляют меня смеяться в голос. Поттер сверлит меня взглядом, пока я иду к своему рабочему месту. Как будто ему есть что сказать. Как будто ему не терпится спросить меня о чем-то. Или, возможно, ударить меня. Да пожалуйста! Через несколько часов я спускаюсь в залы суда. Судят Джагсона. У нас было не так много совместных заданий, и мы не часто общались, однако нет ни малейшего шанса, что он был под Империусом. Да, мне следовало бы утром принять бодроперцовое зелье. Вероятно, я выгляжу так же отвратительно, как себя и чувствую. Я прислоняюсь к стене лифта, когда он замедляется и останавливается на четвёртом уровне. Поднимаю глаза, и вижу её на опасном от себя расстоянии. Она смотрит на меня в упор. Я жду. Жду, когда она снова ударит меня. Или плюнет в меня. Но она молча заходит в кабину лифта и встаёт рядом со мной. Я жду, когда она зашипит на меня или попросит выйти на следующем этаже. — Доброе утро. Я моргаю. Что? Она правда поздоровалась со мной? Я открываю рот, чтобы пожелать ей доброго утра в ответ, однако в этот самый момент О’Коннор заходит в лифт на пятом уровне. И моментально присаживается мне на уши. Он поздравляет меня с этой статьей и намекает на своё желание уволиться из Министерства. Чувствую, что он вот-вот начнёт перечислять все свои достоинства, но в этот момент лифт останавливается в Атриуме и ему приходится выйти. По всей видимости, она тоже направляется в зал заседаний, чтобы выступить по делу Джагсона. Мы снова остались одни в лифте. Наверное я опоздал со своими пожеланиями доброго утра? — Это действительно была хорошая статья. Скитер проделала замечательную работу, представляя «Малфой Консалтинг Групп» волшебному миру. Я смотрю на нее и жду, что она скажет дальше. — Спасибо. — И поздравляю с «Ведьмополитеном», — смеется. Она такого плохого мнения обо всех без исключения периодических изданиях, что это почти комплимент. Я выхожу за ней из лифта, придерживая для неё створку двери. Всё, что я сейчас слышу, это стук её каблуков о каменный пол. Она стоит у стены, к которой я прислонился. Так даже лучше. У меня есть возможность не смотреть на неё. Однако я снова и снова поворачиваюсь и смотрю на нее. Она избегает моего взгляда и опускает глаза. — Вчера тебя не было в «Центральном», — говорю шепотом, но звук моего голоса кажется слишком громким в этом узком коридоре. Она задерживает дыхание. Я все жду, когда её грудь опустится, когда она выдохнет, но этого не происходит. — Да, мне нездоровилось, — она всё ещё не смотрит на меня. — Морти смог тебе помочь? Я прихожу в «Центральный» не ради Морти. И даже не ради книг. Я прихожу туда ради тебя. Поворачиваюсь к ней лицом. Я должен понять, насколько всё плохо. Мне просто необходимо все исправить. — Я слышал, ты навещала моего отца. Она, наконец, выдыхает. — Так всё и было, — отвечает. — Очень мило с его стороны — изъявить желание встретиться со мной. Смотрю на нее. И жду. Ничего не происходит. Это все, что она считает нужным мне рассказать? Я стискиваю костяшки пальцев. Отбрасываю волосы со своего лица. Может быть, это и правда всё, что меня касается. — И это был приятный визит? Она не будет смотреть на меня. Всё так, как будто мы вернулись к тому, с чего начинали. Как будто мне снова нужно доказать, что я достоин её взгляда. — Весьма милый, я никогда по-настоящему не была знакома с ним, — она наконец поворачивается ко мне, ловит мой взгляд и добавляет: — Вы очень похожи. Я чувствую себя так, как если бы она дала мне пощечину. Даже мускулы моего лица отреагировали также. Мне резко становится холодно, и я думаю, что пора уходить, но вдруг вижу, как ползут вверх уголки её рта. Она хотела сделать мне так же больно? Хотела сбить меня с толку? Я подхожу к ней, намного ближе, чем прежде, и она не успевает отвернуться. — Если бы я знал об этой встрече, то не дал бы ей состояться. Я никогда не хотел, чтобы ты знала. Чтобы поняла, какой я на самом деле. — Моя мать любит вмешиваться в дела, которые её не касаются. Я прошу прощения за то, что тебя втянули в это. Клянусь, что никогда не тронул бы тебя. Я бы отрезал себе руку, но не прикоснулся бы к тебе против твоей воли. — Я не знаю, что он тебе сказал, но… — Что на стенах моей гостиной делает твоя кровь? И в голове резко становится пусто. Что? Это то, что он ей сказал? Пытаюсь ответить, но не могу произнести и звука. Я понятия не имел о том, что мой отец был в курсе того, что Яксли написал на её стене. И он сказал ей? Чтобы доказать, что я был монстром? Или…? — Мисс Грейнджер? — её зовут. — Вы готовы? — Как никогда. Она уходит от меня. Вероятно, чувствует, что выиграла этот раунд. Однако никто не сказал мне даже названия игры. Она хотела сделать мне больно. Но все же пожелала мне доброго утра. И извинилась, когда выбежала из моего дома. Я… Драко, мне так жаль, прости меня за всё. Я не хотела этого. Дубовая дверь захлопывается за ней, и я остаюсь в коридоре один на один со своими мыслями. Быть может, он не рассказал ей об Аукционе. Возможно, все намного хуже.