Неправильные вещи

Пятница, 13 января 1995 г. Она снова за моим, черт возьми, столом. В библиотеке есть лишь одно место, которое достаточно укрыто от посторонних глаз. Там стоит прекрасный столик. Он не шатается и уверенно стоит на всех ножках, не издает раздражающего скрежета, характерного для старой мебели. Из окна на северной стене льется солнечный свет, лучи которого попадают прямо на страницы книги. Я не сидел за этим столом на протяжении нескольких месяцев. А все из-за нее. Она практически окунается в толстенные экземпляры книг, сгорбившись над ними, и что-то выписывает, вероятно, чтобы помочь Поттеру разобраться с яйцом. Видимо, Поттер — любимчик Мерлина. Остальные чемпионы не могут похвастаться дружбой со столь умной и самоотверженной ведьмой, которая все решит сама. Нахмурившись, смотрю на ее профиль, наблюдая, как быстро она перелистывает страницы. От прически со Святочного бала не осталось и следа. Растрепанные кудри вернулись. И все, что она сделала с кожей, заставив ту выглядеть гладкой и сияющей, исчезло. Она потянулась и засунула в рот сахарное перо синего цвета. Это ведь ужасный вкус, ей стоит попробовать малиновое. Она посасывает его и через полчаса кладет в рот еще одно. Или пусть попробует шоколадно-вишневое. Оно более дорогое. Но, вероятно, она сможет себе это позволить. Грейнджер откидывается на спинку стула, кладет книгу на колени и продолжает внимательно ее изучать, облизывая кончик сахарного пера. Я улыбаюсь. Маленькая дурочка. Она водит сахарным пером по губам и, задержав его между зубов, хватает перо для письма. Губы плотно сжаты вокруг леденца. Скулы напряжены. Какие полные губы. Синие губы. Не тонкие, как у Трейси Дэвис. Не широкие, как у Пэнси. Просто… синие. И мягкие. Меня интересует ее язык, такой же ли он манящий. Знает ли она, как им пользоваться? Возможно, ее уже научил Крам? Позволила ли она ему поцеловать и попробовать на вкус ее синие губы? Быть может, именно благодаря Краму она теперь умеет целоваться. Так необузданно, влажно и коротко. Без всякого изящества болгар. Она должна научиться целоваться у кого-то другого. У кого-то, кто смягчил бы ее синие губы и попробовал на вкус ее сладкий синий язык, надавил на него и облизал ее маленькие зубы. Прикусил нижнюю губу в попытке высосать из нее весь сахар. Перо выскальзывает изо рта и с характерным звоном падает на пол библиотеки. Она поднимает глаза вверх, прямо на меня. Я прищуриваюсь, и она опускает взгляд, очищая пол от липкого леденца.

***

Понедельник, 31 января 2000 г. Может быть, если я сильнее прижму свой рот к ее, она поцелует меня в ответ. Если я перекрою ей доступ кислорода… ей в какой-то момент придется открыть рот. Чувствую вкус желчи в горле. Это ошибка. Я снова прижимаю свои губы к ее. Она этого не хочет. Сосредотачиваюсь на ощущении моей руки в ее кудрях и принимаю решение продолжить покрывать ее губы короткими поцелуями. Как объяснить мои действия после того, как она ударила меня? После того, как смотрела на меня, напуганная и уязвимая? Я сейчас остановлюсь. Нет, еще один раз. Я запомню ощущение ее губ, а пальцами зароюсь в кудри еще сильнее. Моя вторая рука все еще сжимает ее запястье, и я последний раз касаюсь ее губ своими… Как вдруг она открывает рот, и мне не удается сдержать стон. Наклоняю ее голову так, как сам этого хочу. Она рвано хватает ртом воздух, и я прижимаюсь к ней всем телом, исследуя языком рот и мысленно пытаясь поделиться своим неистовым желанием. Ее ладонь касается моей груди — я и подумать не мог, каковы будут мои ощущения, случись это когда-нибудь. Резко выдыхаю ей в рот, крепко вцепившись в ее затылок. Я отчаянно нуждаюсь… Я нуждаюсь… Она издала тихий стон, когда я схватил зубами ее нижнюю губу. Она задыхается, и до моего слуха отдаленно доносятся мои собственные стоны. Если она позволит мне… Я так нуждаюсь… Ее бедра касаются края стола, и я выставляю вперед руку, чтобы она не ударилась головой. Раздвинь колени, пожалуйста… Если она позволит… Мои бедра так близко к ее. Как далеко мы сможем зайти? Это платье… Я мог бы задрать его до талии. Если она не будет возражать, я встану перед ней на колени и покажу, на что способен ради нее. Ощущаю давление ее руки на мои ребра… Если она пошевелит рукой или коснется меня еще раз, я не выдержу. Просто расстегну ширинку и сделаю это прямо сейчас. Интересно, ее руки оттолкнут меня или схватят за плечи и крепче прижмут к себе? Она выдыхает, я ощущаю горячий воздух на своих губах и быстро прижимаю ее руки к столу. Пожалуйста, не шевелись. Она позволяет мне проделывать с ее языком такие вещи… Я прижимаюсь к ее рту, глотая эти сладкие стоны. Если бы я мог прижать ее к себе настолько сильно, насколько зашкаливают сейчас мои эмоции, она бы задохнулась. Медленно раздвигаю ее колени. Это платье. Это чертово платье. Касаюсь пальцами ее живота, не отрываясь от губ. Не хочу даже думать о том, что она может остановить меня. Не хочу, чтобы в моей памяти отпечаталось ее решительное «нет». Интересно, как далеко она позволит мне зайти? Удастся ли мне уложить ее на свой стол? Понаблюдать за ее лицом, когда я войду в нее, просто смотреть сверху вниз, как мы сливаемся воедино, пока мои мокрые ладони скользят по ее ногам. Получится ли у меня заставить ее испытать оргазм? Довести до безумия, чтобы с этого момента она желала только меня? Мой рот терзает ее губы при этих мыслях. Буквально пожирает ее. А она целует меня в ответ. Лучшее ощущение среди всех возможных. Внезапно ее пальцы касаются моего подбородка. Не отталкивают, а наоборот — прижимают еще ближе. Она хочет меня. В брюках ощущается болезненное желание. Я хватаю ее за бедро, прижимаясь членом к ней. Я собираюсь сделать так, чтобы она растворилась в ощущениях на этом столе. Я буду трахать ее умопомрачительно медленно, чтобы она умоляла меня ускориться. Я буду трахать ее своим языком, пока она не закричит, зарывшись пальчиками в мои волосы… — Гермиона, ты готова? Я мгновенно выпрямился. А ей пришлось приложить некоторые усилия, чтобы сесть. Поттер. Пришел, чтобы увести ее на обед. — Но я могу заглянуть позже. — Нет! — произносим мы одновременно. Словно она знает, что я бы не смог остановиться. Словно догадывается, что Поттер только что спас ее от меня. У меня начинает кружиться голова. Я быстро прохожу мимо Поттера, не отрывая взгляда от пола и подавляя в себе желание задушить его. Могу только догадываться, что весь персонал внимательно наблюдает за мной, пока я направляюсь к своему кабинету. Черт возьми, какой длинный коридор. Зачем я это сделал? Она должна быть рядом со мной. В соседнем кабинете. Мой член все еще напряжен в штанах, и я молюсь всем известным мне богам, чтобы этого никто не заметил. Мы не накладывали на комнату Силенцио, значит, кто-то мог услышать… Пытаюсь вспомнить, слишком ли громко она стонала, и прикрываю глаза, когда в голове снова раздаются эти звуки… Я еле добираюсь до своего кабинета, закрываю дверь и тут же накладываю Силенцио. — БЛЯТЬ! Кожаный диван взрывается. Пух и перья летят во все стороны. Лампа Тиффани, которую мама подарила на открытие фирмы, разбивается на миллион осколков. Голова кажется очень тяжелой, я изо всех сил пытаюсь вдохнуть. Упираюсь руками в колени, согнувшись и тяжело дыша. Раздается стук в дверь. Крепко зажмуриваюсь. Пусть это будет она. Нет, не надо. Кто угодно, только не она. — Мистер Малфой, — раздается голос Блейза. — Самое время обсудить «Пушки Педдл». О, нет. Однако он старается во благо имиджа компании. Это бизнес. Прислоняюсь к стене и взмахом палочки открываю дверь. — Мой диван… — шепчет он голосом ребенка, у которого только что отобрали последнюю конфету. Начинаю расхаживать по комнате в попытке перевести дыхание. Я схожу с ума? Ее горящие глаза и раскрасневшиеся щеки — что они со мной делают? Нет причин для… Мне нет оправдания… — Что ты говоришь? — Блейз пытается остановить меня. Я что-то произнес вслух? — Я поцеловал ее. Мой взгляд приковывает дорогой ковер и то, как мои ботинки приминают ворс. — Интересно, кто-то ещё целовался в офисе или ты первый? — Блейз смеётся. — Не… Не смейся над этим. Что я наделал? — прислоняюсь к стене, откинув голову назад и жадно вдыхая воздух. — Драко, расслабься, — произносит он. — Вы только что перешли на следующий уровень. Это не преступление. Правда? А хотела ли она, чтобы я поцеловал ее? Уложил на стол и трахнул, как в дешевом романе? Хотела ли она чего-то подобного? — Она уйдет, — хриплю я. — Она уйдет. И я никогда больше ее не увижу. Пытаюсь сосредоточиться на своем дыхании, сквозь пелену мыслей слышу, как Блейз бормочет «Репаро», чтобы вернуть диван в прежнее состояние. Я сползаю по стене, опустив голову на колени. Перед глазами плывут черные круги. Блейз что-то говорит, но я его не слышу. Его рука касается моего затылка. — …поцеловала тебя в ответ? Подумай, Драко… Извинись и двигайся дальше… Некоторые женщины, знаешь ли, восприняли бы это как комплимент. Я продолжаю сидеть, прижав руки к глазам, и пытаюсь сосредоточиться на подсчете кирпичей. Возвожу стену вокруг себя, словно пытаюсь заточить себя самого в башню, вокруг которой растет плющ, плотно обвивающий каждый кирпичик. Открываю глаза. — Я должен идти. Блейза явно насторожили мои слова. — Ладно… Встаю и иду к двери. — Кэрри. Немедленно сообщите, если придет письмо из Америки. Я ухожу. До конца дня уже не появлюсь, — закрываю глаза, прежде чем она успевает схватиться за перо. — Америка? — спрашивает Блейз. Я быстро хватаю пальто и достаю Летучий порох. — Драко?.. — Проведи собеседования за меня, пожалуйста. Переступаю каминную решетку и отправляюсь в Министерство прежде, чем он успевает ответить.

***

Вторник, 7 мая 1996 г. Безумно холодно. Так и должно быть? — Не думайте о температуре, мистер Малфой. Напротив меня сидит Северус. Между нами — шкатулка. Я никогда не видел, чтобы Северус сидел, скрестив ноги. Это… проявление человечности вызывает во мне серьезное беспокойство. — Почему, Драко, ты заставляешь меня стесняться? — дразнится. — Убирайся из моей головы, если не хочешь знать, что я о тебе думаю. Он смотрит на меня, нахмурившись. Однако я могу только догадываться об этом, потому что мне нельзя отводить взгляд от шкатулки для драгоценностей. В отражении ее граней я могу видеть собственные туфли. Углы отделаны латунью. Изучаю ее глазами, запоминая каждую деталь, чтобы я мог восстановить ее в памяти вслепую. Слышу его. Тихий голос из-за угла. За дверью. Представь, какая она внутри. Перед глазами всплывает картинка бархата. Темно-синего. Старого, поношенного, местами протертого. Шкатулку долгое время использовали. Мысленно подаюсь вперед, чтобы рассмотреть внутреннюю, ближайшую ко мне, стенку. Ту, которая не видна моему взору с такого положения. Тоже синяя. Менее изношенная. Более мягкая. Наклоняюсь еще, проваливаясь внутрь. Комната с синей бархатной обивкой. Вытягиваю руку, дотрагиваюсь до стены и наблюдаю, как бархатные нити расползаются в разные стороны под моей ладонью. Указательным пальцем крупными буквами пишу свое имя. Без всяких указаний Северуса, стираю буквы, подхожу к углу шкатулки и еще большими буквами начинаю писать… ГЕРМИОНА Ее имя занимает всю стену. Синий бархат запоминает его, выведенные мною буквы растворяются в ткани. До моего сознания доносятся его слова, словно откуда-то сверху. Он находится снаружи шкатулки. Словно кукловод. А я — марионетка. Покинь шкатулку. Возьми только то, что тебе нужно. Подталкиваю собственное тело к краю. Это напоминает мне бассейн. Синяя бархатная ткань сминается под моими пятками, словно я ступаю по воде. Сижу на выступе. Выбираю только то, что нужно мне. Я думаю, мне нужна моя мама. И мой папа. Также иногда я нуждаюсь в Блейзе и Пэнси. Кто мне вовсе не нужен, так это Крэбб и Гойл, но… Воспоминания плещутся на уровне моих икр в синем бархате. Моя первая метла. Мне было четыре. Или пять. Встреча с Винсентом. Он смеялся над тем, как меня впечатлил Министр магии, хотя сам и понятия не имел, кто такой Фадж. Блейз, сидя в Хогвартс-Экспрессе интересуется, смогу ли я покончить с собой, если проиграю Пуффендую. Пэнси в больничном крыле, держит мою поврежденную руку. Тео и Милисента Булстроуд поцеловались на втором курсе во время игры в бутылочку. Первое занятие по Зельеварению, Северус наградил меня баллами за отличную работу. Резко поднятая в воздух рука, каштановые волосы, растрепанные во все стороны, она ждет, пока ее спросят… Нет. Эти воспоминания я должен оставить здесь. Возьми их. Я нахмурился, глядя на бассейн из синего бархата, но Северуса послушал. Вижу, как мама и папа целуются в канун Нового года, когда мне было шесть. Мой папа сказал, что когда-то подарит мне на день рождения стакан пятисотлетнего виски. Мой папа просматривает мои оценки и спрашивает, есть ли на курсе кто-то лучше меня. Мой папа, положив руку мне на плечо, подталкивает меня вперед со словами «Мой сын Драко. Мой наследник». Я беру эти воспоминания. Беру также многие другие. Задумываюсь на мгновение, когда снова вижу густоволосую магглорожденную гриффиндорку, однако Северус просит меня взять и ее. Святочный бал. У меня кружится голова, когда она танцует. Возвращаю это воспоминание обратно в воду — Северус молчит. Закрываю глаза и вижу, как Пэнси лежит подо мной. Я краснею оттого, что Северус стал свидетелем и этого, однако он все еще молчит и позволяет мне вернуть это воспоминание в бассейн. Мы быстро просматриваем все. Темный Лорд в моей гостиной. Мне безумно хочется оставить это позади, спрятать его красные глаза как можно дальше. Но тогда он будет там с ней. Значит, я должен взять и его. Каждая встреча с Северусом остается в шкатулке. Воды стало гораздо меньше. Сегодня. Крестный указывает на свои ноги и велит мне сесть так же. Спрашивает, принес ли я шкатулку. Вода продолжает плескаться в синем бархате, и я снова на Святочном балу, наблюдаю за ее уложенными волосами, за ее идеально ровными зубами. На горизонте показался Крам. Я пытаюсь толкнуть его обратно, в синий бархат, но нет — Северус снова поднимает его на поверхность. Мы поделили тот вечер на кусочки, что-то оставили, что-то взяли. Наконец мне кажется, что я понимаю смысл подобного трюка, но потом он вызывает воспоминание ее улыбки. И наш танец. Ее рука касается моей, ее горящие глаза повышают ритм моего сердцебиения. Ритм биения моего сердца. Мы также разрываем и это воспоминание. Моя покрасневшая кожа, ее вздымающаяся грудь, плотно обтянутая корсетом платья. Они возвращаются в шкатулку. Подо мной Пэнси. А я думаю о более длинных волосах. Кудрях. Широких бедрах. Чем ближе я к оргазму, тем больше воспоминаний мы отрезаем. Пока на поверхности не появляется осознание потери моей девственности с Пэнси Паркинсон. К тому времени, как мы достигли вчерашнего вечера, мое тело покрылось потом. Я наткнулся на нее возле Большого зала. Ее губы были слегка приоткрыты, я имел наглость взглянуть на них, после чего усмехнулся. Ее губы скользят вдоль борта из синего бархата, произносят мое имя, которое я написал на стене шкатулки, словно на ее коже. Щелчок! Я моргаю. Осматриваюсь и понимаю, что все еще нахожусь в классе Северуса. Он закрыл крышку шкатулки. Перед глазами плывут яркие круги, пока я пытаюсь перевести дыхание и сосредоточиться, вспомнить, какой сегодня день. Он плавно встает. Я пытаюсь повторить за ним, однако падаю на колени. Пот градом течет по вискам, мне не хватает воздуха. Он поднимает шкатулку, и меня мгновенно обволакивает ощущение ужаса, что он может ее сейчас уничтожить. Это все мое. Мои воспоминания! Но он передает ее мне. Я беру ее и внимательно смотрю в его глаза. Лоб крестного покрыт испариной, однако он выглядит все таким же невозмутимым. — Скоро станет легче, — произнес он и выгнал меня из кабинета.

***

Понедельник, 31 января 2000 г. Я не был в Нью-Йорке с самого детства. Помню, мама повела меня по магазинам Пятой авеню. Это был первый раз, когда я воочию столкнулся с магглами. Порт-ключ, который стоил мне несколько часов времени и пару сотен галлеонов, перенес меня к пирсу, с которого открывался потрясающий вид. Я прошел несколько кварталов и оказался на пороге дома из коричневого камня. Звоню в колокольчик и жду. Спустя несколько минут дверь распахнулась и передо мной появилась старуха в халате с длинными седыми волосами. Ее макияж выглядит безупречно, так и не скажешь, что ей девяносто семь лет. Ей не дашь больше шестидесяти. Большие зеленые глаза с мгновение изучали меня, затем на розовых губах появилась ухмылка. — Милок, я слишком стара для тебя, — подмигивает. — Квини Гольдштейн? Она медленно улыбается мне. — Я бы ответила на ваше письмо, если бы знала, что вы заявитесь без приглашения. Я не могу вам помочь, мистер Малфой. Она начинает закрывать дверь, но я успеваю ухватиться рукой за косяк. — Пожалуйста, мисс Гольдштейн… — Ковальски. От него ничего не осталось, кроме фамилии, дорогой. — Миссис Ковальски, — предпринимаю еще одну попытку. — Мне нужен всего один час. — Вам нужен не час, а психотерапевт. — Я заплачу. — Не все можно решить с помощью денег, Драко Малфой. Вам следовало бы приложить усилия и поговорить с мисс Грейнджер, а не со мной. Эти слова прошибают меня, словно разряд молнии. Я уверен, что не произносил ее имя. Даже не упоминал, что речь пойдет о девушке. Я смотрю на нее и пытаюсь придумать что-то более весомое в качестве аргумента. Я не могу себя обезопасить. У меня нет стен. Если бы Темный Лорд был жив и стоял сейчас передо мной, он бы уже знал о ней все. Где-то в моем подсознании есть шкатулка для драгоценностей, однако я не могу даже вспомнить, как она выглядит. Ее глаза внимательно изучают мое лицо, вероятно, читая мысли. — Вы еще столь юны, молодой человек. Неужели так плохо быть влюбленным в молодую красивую девушку? Я открываю рот, но не могу произнести ни слова. Она улыбается и делает шаг в сторону, приглашая меня войти в дом. Благодарю ее за оказанную честь, снимаю пальто и вешаю его, прежде чем она порывается мне помочь. Она ведет меня по коридору в гостиную и спрашивает, не хочу ли я чая. — С медом, если можно, пожалуйста. В ее руках к этому моменту уже находится пиалка с медом, вероятно, она не нуждается в моих ответах. Она видит меня насквозь. — Я все же предпочитаю слышать твой ответ, — я краснею. — Мне одиноко и тоскливо слышать только свой собственный голос. Я приветствую живой разговор. Киваю, накладываю мед в чашку и осматриваю гостиную. На камине стоят фотографии молодой Квини Гольдштейн с представительным мужчиной во Франции. Как долго она живет одна? — Двадцать лет. Я смотрю на нее — она смешивает в своей чашке чай, молоко и сахар. Даже не глядя на меня, она может прочесть мои мысли. Северус так не мог. Только Темный Лорд. — Темный волшебник Гриндевальд тоже так умел, — она внимательно смотрит на меня, а я отвожу взгляд, смущенный своими мыслями. — Прости. Трудно остановиться, — она кладет ложку на блюдце и приветливо мне улыбается. — Почему ты здесь, Драко Малфой? Сомневаюсь, стоит ли мне скрывать сейчас что-то. — Просто поговори со мной, — произносит она. — Как будто мы старые друзья. Делаю большой глоток чая. Мерлин… Этот американский чай… — Ужасный, я знаю. Улыбаюсь и перехожу к цели моего визита. — Я начал обучаться окклюменции в пятнадцать. Северус Снейп научил меня методу разделения, а тетя Беллатриса — элементарным базовым методам, даже не подозревая, что у меня за плечами уже имеется какой-то опыт, — она изучает меня, костлявыми пальцами поглаживая блюдце. — Я стал часто терять контроль. Мне нужен легилимент, чтобы потренировать меня в построении стен. Она кивает, глядя на мои руки. — Почему бы тебе не обратиться к своей бабушке? Мое сердце на мгновение замерло. — Вы знакомы? — Нет, — отвечает она, и я понимаю, что, вероятно, просто думал о ней. Она в буквальном смысле читает меня. Видит насквозь. — Я… — не знаю, что ей и ответить. Рассказать об инсульте, который случился с ней, когда она прочитала в газете, что ее любимая дочь и внук были отправлены в Азкабан, всего месяц спустя после известия о гибели одной из дочерей и единственной внучки? Квини молча кивает и наклоняет голову. — Ты скрываешь это. — Думаю, так будет лучше. — Я не могла прочитать это воспоминание. Ты спрятал его? В голове всплывает картинка: среднего размера гостиная, теплые шторы, поднос с чаем и булочками и разговор о наследстве. Женщина с глазами моей матери и носом Беллатрисы медленно потягивает чай и спрашивает, сколько мне понадобится. Последний раз я видел ее перед инсультом. Просил денег на Аукцион, который так и не состоялся. — Х-м-м… Поднимаю глаза на Квини Ковальски, урожденную Гольдштейн. Она на тридцать лет старше моей бабушки, а на вид такая же молодая. — Прости, — произносит она. — Я не хотела подглядывать. Ты чувствуешь вину за то, что просил денег, но она все равно была рада тебя видеть. Подаюсь вперед, упираюсь локтями в колени и опускаю голову. Сжимаю пальцами виски в попытке вспомнить свои тренировки. Надеюсь отдышаться и вспомнить, как поступал раньше в подобных ситуациях. — Возможно, не так и плохо, что ты не навещал ее с момента инсульта. Некоторые люди не могут справиться с… — Хватит, — я впиваюсь пальцами в кожу головы, словно пытаюсь физически избавиться от воспоминаний. Встаю и подхожу к ее камину, на котором еще висит несколько рождественских украшений. Интересно, есть ли у нее кто-нибудь, кто может помочь ей. К счастью, она не отвечает на мой немой вопрос. Мой взгляд привлекает фотография мужчины. Вероятно, ее мужа. — Ковальски? — спрашиваю. — Якоб. Киваю и смотрю на снимок из Франции. — Он был магглом. — Магглорожденным? — спрашиваю, касаясь рукой рамки. — Нет. Маггл и ведьма в двадцатые годы? Слышу звон чайной чашки и ее вопрос: — И зачем тебе окклюменция? Я борюсь сам с собой. Стоит притвориться или нет? — Я теряю контроль. Поддаюсь эмоциям. Она смеется. — Тебе двадцать. — Мне девятнадцать. — Еще лучше. — Почему ты должен себя контролировать? — спрашивает она. Я думаю о МКГ и той роли, которую там играю. Думаю об игре, которую веду со своим отцом. Думаю о ее губах. — Что еще? Я позволил ей проникнуть глубже в мое сознание. — Жаль, что тебе пришлось изучать окклюменцию в столь юном возрасте, — говорит она, и я сразу вспоминаю Северуса. Классную комнату, сумку, полную книг, на моем плече и темный вихрь страха — если Темный Лорд узнает… Моргаю, и Квини продолжает: — Подросток должен проявлять чувства. Поддаваться своим эмоциям. А ты сам принял решение сражаться на каждом шагу. Я в своей жизни встречала достаточно хороших мальчиков, еще менее сдержанных, чем ты, милый. — Не могу расценивать это как комплимент. — Волдеморта больше нет. Так от кого ты ее защищаешь? От себя. Пытаюсь выбрать самую убедительную из миллиона причин. Однако она может увидеть все. — Ей не нужен я. Не нужны отношения со мной. Она сказала моей матери, что никогда не будет со мной. Слышу стук ухоженных ногтей о столешницу. — Возможно, тебе самому следовало спросить ее об этом. Нахмурив брови, качаю головой. — Не смогу… Если она не… Я поцеловал ее сегодня… — О, она тебя спровоцировала? — И я сделаю это снова. Это затянет меня. Я не могу… Мне не хватает воздуха, я задыхаюсь и принимаю решение открыться ей полностью, позволить ей увидеть все. Пусть посмотрит мои желания. Она подо мной, ее бедра касаются моего живота, когда мои губы посасывают ее грудь. Она в моей постели, царапает ногтями мою спину. Она сидит на моих коленях в кабинете, расстегивает рубашку. Стоит на четвереньках передо мной. Мои пальцы трогают влажные складки ее промежности. Пальцы на руках и ногах сжимаются, когда я толкаюсь в нее. Снова пытаюсь выстроить стену и чувствую, как волна стыда накрывает меня с головой. Виновато смотрю на нее, а Квини достает веер, начиная обмахиваться им, одновременно с этим ухмыляясь. — Ты можешь всегда обратиться ко мне. Слабо улыбаюсь. — Я не смел и просить о подобном. Она складывает веер. — Проблема в том, что последние четыре года ты себя слишком контролировал. Ты должен был жить эмоциями и чувствами. А теперь как будто снова и снова переживаешь половое созревание. Провожу рукой по лицу. — Теперь у меня свой бизнес. Я достаточно взрослый и не могу себя так вести. К тому же мой отец… Чувствую, что она снова пытается ворваться в мой разум, и быстро закрываюсь. Квини приподнимает бровь, плотно сжимает губы… — И что ты хочешь сделать? Затолкать ее на дно своего сознания, как собственную бабушку, пока мысли о ней не станут мимолетными воспоминаниями? Это не продлится долго. — Это уже длится достаточно долго. Она смотрит в сторону. — Я не согласна с твоими методами, милый. Это напоминает пластырь. Рано или поздно он сорвется. Ты так запутался в отношениях с ней, — произносит она. — У тебя мало что останется, если ты… — Все в порядке. Она делает глубокий вдох, снова переведя взгляд на меня. Я мысленно задаю ей вопрос. Позволяю увидеть ситуации, когда мысли о ней только мешали, инцидент с Ноэль. Показываю встречу с моим отцом, когда я умолял его позволить ей работать в «Малфой Консалтинг». Умолял его позволить ей находиться рядом со мной. Она хмурится и жестом просит меня сесть. Я опускаюсь на стул и позволяю ей заглянуть глубже. На стене тихо тикают часы. Спустя некоторое время в моей голове раздается ее голос: Представь, что находится внутри коробки. Синий бархат, не так ли, милый?

***

Понедельник, 22 декабря 1997 г. Мне требуется гораздо больше времени, чем я думал, чтобы понять, где находится наша кухня. Обычно, находясь в поместье, я произношу вслух имя эльфа и получаю все, что хочу. Но я не хочу больше указывать. Наконец моему взору открывается большая комната с маленькими столиками и стульями, высотой с эльфа. Беру несколько фруктов из вазы, нахожу в шкафу хлеб, на столешнице вижу нож и задаюсь вопросом: «А что, если…» Быть может, стоит это сделать прямо перед рождественской миссией? Таким образом, если я не вернусь… Прохожу мимо огромных часов в гостиной. Три часа ночи. Я наложил на дверь заклинание заглушки, открыл ее и направился к каменным ступеням, по которым спускался в последний раз, будучи ребенком. Тогда мы не нуждались в «темницах». Зажигаю палочку, чувствуя, как по венам течет адреналин. Там, в каменных темницах, находится девушка со светлыми, как у моей мамы, и вьющимися, как у моей тетки, волосами. Она вполне могла бы сойти за мою сестру. Ей не предоставили кровать или одеяло. Она спит на сырой земле, свернувшись. Я должен позаботиться о ней. При виде яркого света, она поворачивается ко мне. — Привет, Драко. — Лавгуд, — киваю ей. И жду, когда она встанет. Попросит меня освободить ее. Попросит не причинять ей боль. Однако она улыбается и произносит: — Не спится? Маленькая сумасшедшая. — Я принес тебе немного еды. Они вообще кормят тебя? — передаю ей хлеб и фрукты. — Спасибо, — говорит она. — Кормили, когда здесь был Олливандер. Но после того, как его забрали, кажется, обо мне забыли, — Лавгуд кусает яблоко и внимательно на меня смотрит. — В твоем подземелье обитает куча нарглов. Там. В углу. — Верно. Думаю, так и есть. — Я ношу ожерелье, поэтому они меня не трогают, — она проводит рукой по пробкам, висящим на ее шее, и еще раз кусает яблоко. — Как проходят твои занятия? Почему ее это интересует? — Э-э… Неплохо. Не думаю, что ты вернешься в школу, Лавгуд. Она пожимает плечами. — Кто знает. — Когда выпадет возможность, я снова принесу тебе еды. На Рождество планируется грандиозная миссия. Возможно, я с нее не вернусь, но моя мама позаботится о тебе. Она продолжает жевать яблоко и смотреть на меня. Словно она вовсе не заключенная. — Ты изменился, не так ли? — Полагаю, все мы изменились. — Раньше ты был жестоким, — говорит она. — Теперь же твоя аура совсем другого цвета. Пристально смотрю на нее. Я слишком долго ждал, вероятно, у нее уже бред от недоедания. Молча киваю, прощаясь. — Она темно-синяя. И бархатная. Я замираю, сделав всего шаг от нее. Слышу хруст яблока и чувствую, как ускоряется мое сердцебиение. — Что ты сказала? — Твоя аура теперь темно-синяя. Смотрю на нее. — Да ладно? — Я могу увидеть ауру любого человека. Не веришь? — Честно говоря, нет. Она снова кусает яблоко, медленно жует и продолжает говорить: — Например, Гарри такого же зеленого цвета, как и его глаза. Лаванда Браун вовсе не лавандового цвета, как можно подумать, и даже не коричневого, — Лавгуд улыбается. — Она светло-розовая. Как и Парвати. Аура Гермионы Грейнджер голубая, как небо, только… — С сиреневым оттенком, — заканчиваю. Она ухмыляется. — Да. Ты тоже это видишь. Раньше ты был неприятного оранжевого цвета. Но сейчас ты глубокого синего цвета. — Словно бархат. — М-м… Да, вроде бархата внутри чего-то… шкатулки, например. Я, задержав дыхание, наблюдаю, как она продолжает кусать яблоко. Она легилимент. Редкой разновидности. Нечто странное происходит в ее голове. Надо спросить об этом Северуса. Однако сначала мне следует убраться отсюда. Прежде чем она увидит больше. Но я все же должен спросить. — А какого цвета ты? — задаю вопрос, до сих пор стоя одной ногой на лестнице. Она улыбается. — Не знаю. Я не вижу себя. Лавгуд осматривает свои руки. Словно маленькая. Как птичка. Птичка в клетке. Я должен вытащить ее из этой темницы до конца войны. Перед Аукционом. Она не должна пережить подобное. Луна все еще осматривает себя в попытке увидеть цвет ауры. Изучив ее с ног до головы, произношу: — Ты сочетаешь в себе все цвета. Она смотрит на меня и улыбается. — Спокойной ночи, Драко. Спасибо за ужин.

***

Среда, 2 февраля 2000 г. Квини Ковальски работает со мной уже четвертый час подряд. Вчера мы провели вместе двенадцать часов. Сегодня мы пьем чай, у нее грустные глаза, и я не могу понять отчего. Я пытаюсь заплатить ей, однако она отказывается: — Мистер Малфой, прошли годы с тех пор, как подобной красоты молодой человек проводил со мной какое-то время. Чувствую, что это я еще должна заплатить вам, — и подмигивает мне. Ухмыляюсь в ответ, как и всегда. Она останавливает меня на полпути к лестнице. — Если твоя бабушка — настоящий легилимент, — говорит Квини, положив руку на дверь, — она, вероятно, хочет поговорить с кем-то. Ты бы сходил к ней в гости, дорогой. Ей, должно быть, очень одиноко. В сердце поселяется грусть. Я должен это сделать. Порт-ключ возвращает меня в офис. Я быстро осматриваюсь, переодеваюсь и выхожу на улицу, тут же направившись к прекрасному волшебному ресторану, где Кэрри забронировала стол. Я не даю себе возможности отдышаться, быстро открываю дверь и называю свою фамилию. Девушка, вероятно, узнала меня, потому как ее глаза неприкрыто меня рассматривали. Собственно, я сделал то же самое. Она ведет меня к столу, где уже сидят Гермиона Грейнджер и Джеффри Таунсенд. Он тут же встает, пожимает мою руку, и я, попросив прощения за опоздание, занимаю кресло напротив него. Чувствую на себе ее взгляд, однако ее глаза больше не горят. Мистер Таунсенд вспомнил Маркуса Флинта, и я буквально почувствовал, как она вздрогнула. Меня одолевает такая злость. Потом разберусь с тем, что ее вызвало. Когда он оставил нас наедине, она все же заговорила со мной. В четверг мы с Блейзом и Грейнджер обсуждаем состоявшиеся без меня собеседования. Мы могли бы провести оставшиеся встречи с кандидатами в этом составе, однако я прошу остаться только Блейза. Он интересуется моей поездкой в Нью-Йорк, а я коротко отвечаю, что погода была хорошей. Она пытается встретиться со мной в пятницу, но я все еще не готов. «Ведьмополитен» печатает ее на обложке в голубом платье. Смотрю на нее и улыбаюсь. Но уже спустя мгновение бросаю журнал через всю комнату, словно обжегся им. В тот вечер я принял решение пропустить ужин и помедитировать у себя в комнате. Мама обеспокоена моим поведением, но я уверяю ее, что поводов для волнения нет. В понедельник утром забираю у Мелоди почту. Я должен вернуться в свой кабинет. Уже 8:57 утра. Открываю первое попавшееся письмо и просматриваю его. Двери лифта открываются и… Я должен был уйти. Она там. Кивает мне и направляется к своему кабинету. — Что-нибудь еще, мистер Малфой? — спрашивает меня Мелоди. Я не отвечаю. Просто ухожу. На совещании старших консультантов она снова пытается протолкнуть дело золотых сниджетов. — Я думал, мы уже обсудили этот вопрос. — Обсудили. Именно поэтому мы пересмотрели все и подготовили новый пакет документов. Открываю рот, чтобы поспорить, но она решительно произносит: — Ты возьмешь их, изучишь, обдумаешь все и вернешься ко мне с ответом. Ее глаза буквально горят при виде меня. На мгновение в моей голове всплывает книжный магазин. Но нет, не время для этих мыслей. Она пытается презентовать еще один проект. Снова спорит в попытке добиться своего. Во вторник в дверь моего кабинета постучали, когда я рассматривал предложение, вынесенное на вчерашнем собрании Вентвортом. Отрываю глаза от брошюры и вижу ее. Она закрывает за собой дверь. Ее юбка слишком короткая. Несколько раз моргаю, глядя на нее, и возвращаюсь к изучению документов. — Я хотела… Я должна поставить тебя в известность о своем уходе. Она кладет на мой стол заявление. Надо же, уложилась в три строчки. Всего одно предложение, объясняющее, почему я больше ее никогда не увижу. Моя грудь сжимается. Холод проносится вдоль ребер, заполняя пустые места, и оседает в синей бархатной шкатулке. Моя голова начинает кружиться от хлынувшего потока мыслей. Шесть дней я не чувствовал ничего. Не думал о ней. Не смотрел на нее. Не трогал ее. Не целовал ее. И она все равно принимает решение уйти. Все это время она что-то говорила и сейчас, вероятно, ждет моей реакции. — Нет. — Нет? — Я не подпишу его. Возможно, это все, что я должен сказать. Может быть, она тихо откажется от своей идеи. Должно быть, я вовсе забыл о ней среди поселившейся в груди пустоты. Однако она не отказывается от своего решения, называет дату последнего рабочего дня. В моей голове тут же начинается обратный отсчет. Но она ведь могла просто уйти, даже не поставив меня в известность. Значит, ей что-то нужно. Я могу дать ей это, и она останется. Встаю из-за стола, беру заявление, чувствуя на себе ее пристальный взгляд, и пытаюсь увидеть в нем что-то между строк. Чего она хочет? Что изменилось? Мы поцеловались. Смотрю на нее и понимаю, что не видел ее несколько недель. Сейчас я способен утонуть в ее глазах… — Здесь ни слова о том, что твой босс сексуально тебя домогается. Ее глаза расширяются. Возможно, это оно… — Нет, я не поэтому… — А почему, Грейнджер? — отбрасываю заявление в сторону. В этом нет никакого смысла. — Чего ты хочешь? Скажи-ка. Я уже несколько недель задаюсь этим вопросом. Однако она снова не ответит. — Ты останешься, если я… что? — Если ты… ничего. Это не шантаж, Драко… Это напоминает погружение в бассейн. — Драко… Снова… Прошли месяцы с тех пор, как я это слышал в последний раз, — могу ли я прикоснуться к ней, раз я снова Драко? — Припоминаю, как мы стояли в темном переулке, ты шептала мне на ухо, сжимая пальцами мои волосы… Ее губы приоткрылись, и я сделал шаг вперед. — …или, может быть, это было на моем балконе: ты в белом платье, улыбаешься мне, будто знаешь, что произойдет дальше… Она быстро моргает и произносит: — О чем ты говоришь, Малфой? Не смей. — Нет-нет! Слов назад не забрать. Снова Драко. Может быть, это то, чего она хочет. Ей не хватает преследования. Она жаждет быть сиреной в диких водах, наблюдать, как я следую за ней против течения. Она делает шаг назад, и это могло бы послужить признаком того, что она не хочет, чтобы я был ближе. Но я все же делаю еще один шаг на нее. — Ты бы хотел, чтобы я указала сексуальное домогательство в качестве причины увольнения? — Я хочу, чтобы ты была честна в том, почему на самом деле уходишь, Грейнджер, — в моей груди разгорается настоящий неконтролируемый пожар. — Храбрая маленькая гриффиндорская Золотая девочка позволила мне поцеловать себя и теперь не знает, что с этим делать. Она смеется, и этот звук отдается эхом в моей голове. — Это я не знаю? — ее спина коснулась стены, а я все приближаюсь. — Драко Малфой, всегда такой спокойный и собранный, человек, который никогда не смешивает бизнес и личное, поцеловал сотрудницу и теперь хочет понести наказание за это. Может быть, она приворожила меня? Потому что еще каких-то четыре минуты назад я держал ситуацию под контролем. Четыре минуты назад она была для меня ничем иным, как именем, вырезанным на бархатной подкладке шкатулки для драгоценностей. Мои руки упираются в стену по обеим сторонам от ее головы, все ближе и ближе, и я впервые осознаю, что именно Поттер остановил нас. Блейз был прав. Она никогда не отталкивала меня. Что ж, я делаю последний шаг на нее. — Ты собираешься наказать меня, Грейнджер? — эти слова вихрем проносятся вдоль моего тела, и я закусываю губу, прежде чем успеваю спросить ее. Она дрожит, а я почти обнимаю ее. Медленно вдыхаю ее запах, когда она слегка подается вперед. Блять. Ох, блять. Она позволит мне. Я смотрю на нее и останавливаюсь. Мне нужно, чтобы в этот раз она произнесла это вслух. Мне нужно, чтобы это решение приняла она. Наблюдаю, как она медленно закрывает глаза, и я боюсь, что это конец. Однако ее губы неожиданно накрывают мои. И это был ее выбор. Она целует меня. И я тону в синем бархате. Стону ей в рот и прижимаюсь как можно ближе. Ее губы открываются — я снова ощущаю ее вкус, пробираясь вперед языком и прижимаясь к ней бедрами. Она стонет. Возможно, я уже слышал эти звуки. Возможно, она издавала их и раньше. Возможно, она хотела этого и в прошлый раз. Я должен прикоснуться к ней. Должен… Ее волосы. Мне нужны… Снова эта прическа. Проведя рукой вдоль ее шеи, поднимаюсь выше и срываю ненужную ленту. Я чувствую ее запах. Слава Мерлину, никаких вонючих средств для волос. Она не должна так делать. Не должна скрывать от меня свой запах и эти кудри. Я целую каждый сантиметр ее кожи: вдоль шеи, где она пахнет сильнее всего. Следует вернуться к ее губам. Нужно не оставить ей возможности остановить меня. О, ее кожа… Мой пульс учащается. Пальцы пронизывают ее волосы, прижимая ее максимально близко. Я не в силах насытиться ее шеей. Звуками, что отражаются эхом от стен моего кабинета. Тем, как она задерживает дыхание, когда я посасываю ее кожу. Может быть, она позволит мне. Может быть, она позволила бы и раньше. Я медленно поднимаю колено в желании раздвинуть ее ноги. И они так легко поддаются, словно она годами просила меня сделать это. Мои пальцы путаются в ее волосах, ногти царапают кожу головы, а зубы тянутся к ее шее. Она наклоняет голову, открыв мне больший участок кожи. Моя рука сжимает ее бедро, задирая юбку. Бедра, о которых я мечтал годами, внезапно оказались в моих руках. Я прижимаюсь коленом к ее трусикам, и она снова стонет. Провожу языком вдоль линии плеч. Она подалась бедрами вперед, прижавшись к моему напряженному члену, и жадно втянула воздух у моих губ. Она снова шевелит бедрами, а мне все труднее сдерживаться. И снова. Она стонет «О, Мерлин» мне на ухо и проводит пальцами по моим волосам. Мой член напряжен до безумия, ощущая ее под собой. Он уже знаком с ее бедрами и теплом ее тела. Она откидывает голову назад, и я не могу дышать, когда вижу ее так, настолько близко. Ее глаза потемнели от страсти, губы приоткрылись для меня, жадно глотая воздух. Ее волосы прилипли к шее. Я должен уложить ее. Я должен покрыть поцелуями каждый дюйм этой сладкой кожи. Она снова тянется ко мне губами, и я не могу дышать, пока мы не поцелуемся. Мне надо больше ее. И сегодня она позволит мне. Она хочет этого. Не знаю, что я сделал такого, чтобы заслужить ее. Она вторгается в рот языком, и я провожу рукой по ее шее, плечам, касаюсь ее груди. Мне просто необходимо ощущение ее кожи. Ощущение ее груди в моих руках. Эта мысль сводит меня с ума. Я дрожу, пока мой член упирается в нее. Сжимаю пальцами юбку, пока кончики моих пальцев не соприкасаются с кожей. Второй рукой пытаюсь расстегнуть блузку. Я возьму ее, не снимая брюк. Отрываю свои губы от нее, пытаюсь отдышаться. — Ты сводишь меня с ума, — признаюсь и, запечатлев на ее губах короткий поцелуй, прижимаюсь лбом к ее лбу, концентрируясь на том, что должен проникнуть под блузку. — Прости… — шепчет она. Словно она не осознает, совершенно не понимает, насколько сексуальна ее задница в этих юбках. Это заставляет меня улыбнуться. Я должен показать ей это. Должен прикоснуться к ней и позволить разделить мои ощущения. Наконец раздвигаю полы блузки и нахожу мягкую кожу, покрытую кружевом. Она задыхается, а я жажду ощутить свой член внутри нее. Она должна задыхаться подо мной. Поднимаю ее бедро, закинув себе на талию. Максимальный контакт. Я заставлю ее кончить. Сделать это для меня, и она никогда не захочет расстаться со мной. Сжимаю одной рукой ее грудь, целую, затаив дыхание, скольжу большим пальцем второй руки по ее клитору. Я заставлю ее умолять меня позволить ей кончить. Задеваю пальцами края ее трусиков, аккуратно коснувшись кружева в поиске тепла. Она такая мокрая. — Я… Я… Я тоже тебя люблю. И снова целую ее, пытаясь передать ей все свое желание, касаюсь пальцами твердого соска… Она что-то бормочет. Пытается остановить меня? Но я уже не в силах терпеть… Ведь она так близко. Я чувствую, как она буквально течет, ожидая меня внутри. — …о пяти дополнительных… — Что? — Понадобилось бы тридцать пять. Она не понимает, о чем говорит. Или я уже брежу. — Тридцать пять тысяч. Эти слова мгновенно отрезвляют меня. Словно я сделал первый глоток воздуха, едва не утонув до этого. Она девственница. Пять дополнительных тысяч галлеонов, если будет доказано, что она «нетронута». Открываю глаза и вижу ее, напряженную и смущенную. — Я… У меня не было… Думаю о Уизли. Краме. Чертовом Маклагене и О’Конноре. Саламандере и Хартфорде. Эти парни… Мужчины, которые ее хотели. Которые касались ее и даже целовали. — Что… — опускаю голову ей на плечо. Я не могу смириться с мыслью, что должен поцеловать ее и оставить. Позволить ей уснуть сегодня одной после того, что было. Чего она ждала? — Я хотела, чтобы ты знал, прежде чем… Прежде чем я прижал ее к стене? Прежде чем трахнул ее у стены? Она ждала… чего-то. Или кого-то… Эта мысль теперь не дает мне покоя. Я собирался трахнуть ее у стены в четыре часа вечера. Убираю руки от нее, опускаю бедро, лишившись ощущения тепла. Я не в силах смотреть на нее, иначе прокляну все и просто резко войду в нее, несмотря ни на что. — Прости, — прошептал я. — Все зашло слишком далеко. Я лишился контроля. Я бы никогда не трахнул ее у стены. Не в первый раз. Не в наш единственный, возможно, раз. Внутри было слишком холодно. Разделение — далеко не лучший метод. Это было похоже на умирание от жажды. И кто бы мог обвинить меня, что я так быстро выпил? Думаю о том, как все начиналось, и вдруг неосознанно касаюсь ее лица. — Не уходи. Не увольняйся, — она не может уйти после всего, что было. — Я буду лучше, — обещаю, едва контролируя свои губы, которые находятся в дюйме от ее. — Мы вернемся к тому, как было… раньше. Я не буду игнорировать тебя или относиться к тебе как-то иначе. Больше нет кирпичей. Нет и шкатулки. Очень больно смотреть на нее, зная, что она видит меня. Видит насквозь. Смотрит мне в глаза и колеблется. Я предпринимаю еще одну попытку. — Не уходи. Она не может уйти. Без нее все потеряет всякий смысл. Мы могли бы вернуться в книжный магазин и снова упаковывать подарки. Это был мой способ самобичевания. Однако это было моим личным. Она не позволит мне овладеть ею. Ни душой, ни телом. А мне недостаточно одних поцелуев. Я никогда не остановлюсь. Но мы ведь жили как-то раньше, до этого. Никаких шансов. Она — моя девочка-суббота. Это будет больно в любом случае. Запоминаю ее лицо таким. Ее горячее дыхание все еще касается моей кожи. И ее губы… розовые и опухшие. Касаюсь ее в последний раз, провожу большим пальцем вдоль нижней губы. — Я согласна. Она остается. А я отпускаю ее. И делаю шаг назад.