Иной

Огонь в камине медленно догорал, пожирая истлевшие поленья. Пламя, уже не такое жгучее и яростное, как прежде, всё же продолжало отдавать необходимое черному магу тепло. Он сидел, протянув руки к огню и прикрыв глаза, наслаждаясь уютом выделенного ему жилища и позволяя магии внутри него вдоволь насытиться жаром очага. Так сидел он уже вторую неделю, лишь изредка делая обход родного городишка и подмечая, где так или иначе требуется магическое вмешательство. Ни разу за все время не обратились к нему с прошениями, но маг и не стал бы слепо потакать горожанам в любом случае. Он знал и сам, что нужно им больше всего и, если это не отнимало много времени и сил, давал это по своей воле и желанию. Отвел неурожай от ближних холмов, проследил, чтобы зверье и думать забыло посягать на скот, очистил главный колодец от гнили. За исцелением обращались к белой чародейке, и потому он решил оставить эту часть работы лично ей. В конце концов, его действия были направлены на помощь всему городу разом, и нельзя было отрицать, что он найдет от этого выгоду и для себя, а вот чародейка неблагоразумно растрачивала силы на конкретных людей, всё ещё совершенно не задумываясь о том, что однажды столкнется с проблемой, в которой ей попросту не хватит магии. Пламя кашлянуло, взметнув вверх сноп искр, и черному магу пришлось открыть глаза. Поленья были сложены здесь же, у самых его ног, и потому уже через пару мгновений огонь получил новую порцию пищи, накинувшись на сухие дрова с жадностью и яростью. На мага пахнуло жаром, и черные щупальца магии довольно заурчали, устраиваясь у хозяйских ног. Маг усмехнулся: за годы он так и не смог привыкнуть к настолько реальному ощущению своих незримых сил, и каждый раз словно бы удивлялся, подмечая кроткость и покорность мрачной, холодной и беспощадной черной магии. Каждый раз ловил себя на желании запустить пальцы в сгустки тьмы и почесать их за ухом, как настоящего зверька. Вот только всякий раз, стоило пальцам дрогнуть в предвкушении, он одергивал себя, напоминая, что сила бесплотна, что сила — это он сам, и что щупальца её — лишь айсберг на спокойной поверхности вод его собственного сердца. Что настоящая мощь находится глубоко в груди, гуляет по венам, сосредотачивается в местах скопления рун, и что если искать ее, то в первую очередь внутри самого себя. Сложив ладони домиком, маг опустил на них подбородок и скользнул заинтересованным взглядом по стене огня, мысленно проник в самую его суть — не ту, что бликовала желтым и оранжевым, а в мрачную, черную, сжирающую дерево так просто, словно это был пышный и мягкий хлеб. Некогда боги принесли дар людям, спустив его с самого солнца, и этот дар носил в себе настолько белую и чистую мощь, что белые маги тотчас завязали на этом свою силу. Жар заструился в их телах, и с тех самых пор ни один белый маг не нуждался в тепле, но сам мог согреть любого. Холодный свет луны кровь не горячил, и потому сидеть вот так, возле камина, пропускать тепло через пальцы было самым большим наслаждением, которое мог испытать черный маг. Он не обставлял дом. Выбросив всю мебель, которая осталась от прежних хозяев, он заказал у плотника лишь широкий дубовый стол, на котором теперь покоились колдовские книги, травы и флаконы с зельями, простую жёсткую кровать, на которой, пожалуй, удобно было спать только такому, как он, и кресло. К выбору кресла черный маг подошёл тщательнее всего: место его основного отдыха должно было быть максимально комфортным. Плотник, ведомый магией, управился с заказами всего за три дня, и с тех самых пор колдун только и делал, что сидел вот так, держал руки над очагом, попутно выискивая что-то в своих колдовских книгах. Из башни магов привез он труды многих своих собратьев, и пусть все они были прочитаны уже не раз, маг все время возвращался то к одним записям, то к другим — что-то запоминал, а что-то исправлял, заручившись собственным опытом. Этим днем на коленях его устроился «Трактат о забытой магии», написанный магом белых мантий более трехста лет назад. Этот текст ничуть не устарел и не утратил актуальности, но нуждался в некоторых изменениях, основанных на прогрессе и опыте потомков. Одной лишь силой мысли заменял черный маг одни слова другими, силой же мысли листал страницы. Но ныне книга была закрыта, а на её обложке покоились локти, скрытые черным. Маг думал. Впервые за время своего возвращения он думал о том, что необходимо бы повторить визит к белой чародейке и прояснить всё то, что в прошлый раз осталось невысказанным. В тот раз он растерялся, смутился от нежданной встречи, а потому не сумел быть строгим и решительным. Она бесспорно ощутила его сомнения и теперь наверняка не воспринимала всерьез. Почему-то жизненно необходимым казалось доказать ей, что первое впечатление обманчиво, и что он более не станет любезничать с ней. Обозначить свою тьму чётче и существеннее, чем вышло в прошлый раз. Пока он размышлял, прокручивая в голове все возможные версии их диалога, чародейка, похоже, решилась сама нанести визит в его хмурую обитель. Ее магия, которая беспрестанно витала в воздухе и до этого, стала крепче. К ней примешались знакомые с юных лет цветочные запахи, а тишину огласил звук её шагов. Мягкий, едва ощутимый — еще не владея силами она отличалась тихой поступью, а теперь и вовсе практически не производила звуков. Однако черный маг не мог не услышать — слишком уж знакомыми были эти шаги. Болью отзывались они в глубинах подсознания. Пришлось напомнить себе, что прежний он давно умер, воззвать к сердечной руне и крепче связать черную магию вокруг своего сердца. Не пройдет. Не коснется его души — ни теперь, ни когда-либо потом. Девочка предала того мальчика, каким он однажды был, забывать об этом черный маг не собирался. Не сдвинувшись с места, он ждал, когда незваная гостья войдет, но она не решилась отворять дверь сама. Постучав трижды, чародейка осталась на пороге, и лишь белая магия гуще заполнила помещение, разведывая. Она знала, что он дома, и всё же оттягивала момент встречи так же, как и он. Черный маг не собирался выходить навстречу, не собирался и отзываться на стук. Он продолжал сидеть, лениво листая плотные страницы, и лишь сердце его выделывало кульбиты. Глупое человеческое тело вопреки его воле продолжало реагировать эмоционально и живо, и маг злился на самого себя из-за этого. Стук повторился, настойчивее, решительней, и белая магия более нахально вторглась в его границы, дразня и подстегивая ответить. Черный маг сделал глубокий вдох, ощущая, как скребет внутри нетерпеливым зверем его собственная сила, и выдохнул, сбрасывая с души засовы. Высвобожденная черная магия с азартом накинулась на белую, и та отступила даже прежде, чем они схлестнулись. — Довольно забавляться! — раздался гневный окрик из-за дверей, и стук повторился в третий раз. Черный маг отложил книгу на подлокотник кресла и встал. Мысль, что он раздразнил чародейку, принесла удовлетворение, и теперь он чувствовал себя способным провести беседу именно так, как того хотелось ему. Прошагав до дверей, маг взялся за дверную ручку, буквально раскаленную от гнева белой чародейки. Он знал, этот всплеск произошел без ее желания, и злорадно усмехнулся: выходила из себя она так же быстро, как и годы назад. — Чего тебе нужно, белая? — поинтересовался он не слишком приветливо, приоткрывая дверь ровно настолько, чтобы собеседница могла видеть его лицо. Приглашать её внутрь намерений не было — она и так пронизала собой весь город, его темная обитель единственная держалась во мраке. Сделав еще один вдох, черный маг позволил силам потечь вверх и вниз по улице, вытесняя свет, сужая его до одной хрупкой женщины перед ним. Чародейка была в смятении: аккуратная прическа её разметалась, глаза горели странным блеском, грудь с шумом вздымалась. И всё же его демонстрацию силы она встретила холодным жестким взглядом, недовольно скривив алые губы. — Пока мы здесь меряемся магией, там, на моем столе, умирает молодая женщина. Ребенок идет вперед ногами, и повитухи не успевают смывать кровь. — Тонкие пальцы её руки неожиданно крепко ухватили черного мага за мантию, и от исходящего от её тела жара он едва не задохнулся. Сильная, она нуждалась в нем — отчаяние и мольба в её глазах были красноречивее слов. Когда-то давно подобный этому взгляд низверг его во тьму, и поддаваться вновь черный маг не собирался. — Тебе нужен кто-то, кто поможет смывать кровь? — едко осведомился он, опуская на её пальцы свои — обжигающе холодные, и с удовлетворением отметил, как расширяются зрачки её бесконечно изумрудных глаз в ответ на острую боль его прикосновения. Его ладонь также резало иглами её света, и магия шипела, сгустившись вокруг запястья. Руны, выглядывающие из-под мантии, засветились как никогда ярко, угрожающе. Чародейка, однако, словно не замечала этого. Не замечала боли, предупреждающего сияния — она лишь смотрела ему в глазах прямым, полным силы взглядом, и неверяще шевелила губами. — Я знала, что ты откажешь моему гонцу, — сдержанно проговорила она, покрепче перехватив бархат его мантии. — Потому пришла лично. Оставила бедняжку без помощи. А ты? Ты шутки шутишь?! Я осмотрела её, оценила ситуацию, и я знаю, что могу помочь, но моих сил не хватит, чтобы спасти и мать, и дитя. А потому ты нужен мне. Сейчас. Немедленно. В ее глазах была мольба, а твердый голос всё же не сдержался и дрогнул. Черный маг ощущал власть над ситуацией, над покоем белой чародейки, и где-то в глубине души хотел помочь ей, но отголоски прошлого были сильнее. Он не собирался прощать и снова идти на поводу у той, которая его погубила. — Столетиями женщины производили на свет детей и без вмешательства магов. И, представь себе, даже выживали. Даже когда ребенок шел вперед ногами. В глубине сердца заскребло ощущение, что он хочет убедить в первую очередь себя. Маг постарался не задумываться над этим. Все еще сжимая руку чародейки в своей, все еще чувствуя, как плавится их кожа от прикосновения противоборствующих магий, он произносил холодные, равнодушные слова, а боль в глазах гостьи становилась всё сильнее. — Не в этот раз, — прошептала она чуть слышно. — Я знаю. Пожалуйста… Ты ведь маг этого города. Защитник. Избавитель. Вспомни это! Голос ее, хриплый и неровный, поднялся до крика, а пальцы с такой силой сжали мантию, что потянуло палёным. Черный маг ощутил укол совести, но единственное, что он сделал: разжал, наконец, пальцы, прекращая эту игру боли и страданий. Лицо белой чародейки несколько расслабилось, а дыхание понемногу выровнялось. — Пожалуйста… Спаси их… Знакомый тон, знакомый просящий голос и знакомые умоляющие глаза, опушенные густыми темными ресницами, вызвали в черном маге лишь раздражение. Прошло то время, когда он велся на подобное. — Я помог бы этой женщине и ее ребенку, приди она ко мне, — ответил он спокойно, и изумруды глаз чародейки обратились к нему с надеждой. Но маг собирался разрушить её хрупкие ожидания. Он верил, что этот урок нужно преподать. Именно сейчас он будет на самом деле действенным. — Обратись она за помощью к черному магу, я не отказал бы, — продолжил он. — И мне хватило бы сил справиться со всем самолично, потому что я не растрачивал их попусту на исцеление простуды или пореза. Но она выбрала тебя, и это твое бремя. Что бы с ней ни происходило, это на твоей совести, белая чародейка. Цена доверия — жизнь. Ты ведь так любишь всех спасать. Так спасай, и вини только себя саму, если не сможешь. Губы чародейки дрогнули, а рука наконец отпустила ткань на его груди. Черный маг твердым взглядом встретил слёзы, вскипевшие на её глазах, почти не ощутив угрызений совести. Он знал: теперь она возненавидит его. От мысли об этом даже стало спокойнее. Пусть ненавидит его так, как и он её. Пусть учится рассчитывать только на себя. — Я не сотрудничаю с белыми магами, — поставил он точку в своем выступлении. — Об этом ты была предупреждена с самого начала. — Ты сам когда-то был белым… Чародейка более не пыталась скрыть слез, и они крупными бусинами покатились по её щекам. Мальчик, каким он был прежде, не мог видеть ее слёзы. Черный маг же даже бровью не повел. Он взялся за косяк двери, намереваясь прикрыть её, закончить пустой разговор, а чародейка снова запричитала: моляще, гневно — эмоции в ней сменялись быстрее, чем направление ветра в зимнюю пору. — Пожалуйста… — предприняла она последнюю отчаянную попытку. — Ты же умеешь быть милосердным… Ранн! Забытое имя обожгло сильнее, чем её прикосновения. Руна сердца налилась теплом, а тьма сильнее сгустилась в самом центре его души. Хотелось напомнить, что тот мальчик мёртв, что уловки не помогут склонить его к положительному ответу. А еще неожиданно захотелось осушить её слёзы, на что черный маг лишь скрипнул зубами. Нет, он не станет снова впускать её в свою жизнь. Не теперь, когда она началась с чистого листа. — Если не веришь в собственные силы, — бросил он небрежно, — помолись богам, белая чародейка. Быть может, они помогут. С тяжёлым сердцем он заставил себя прикрыть дверь прямо перед её носом, и, обессиленный трудным разговором, привалился лбом к холодному дереву. Она все еще была с той стороны, он чувствовал её присутствие, и дело было даже не в магии. Он чувствовал ее. — Теперь я вижу, что ошиблась, — раздался её сдавленный, разочарованный голос. — Ты — не он. Бросив это, она развернулась для того, чтобы уйти ни с чем. Хотелось распахнуть двери и остановить. Хотелось пойти следом и помочь. Так бы сделал Ранн, черный маг не сомневался в этом. Вот только чародейка оказалась права: он больше не тот мальчик. — А ты еще слишком она, — пробормотал он с легким сожалением, сжимая и разжимая обожженную её прикосновением ладонь. Ее слёзы все еще стояли у него перед глазами. Он помнил тот день, когда впервые увидел их. Он помнил ту беспомощность, которую тогда испытал, осознав, что именно он стал их виновником. Теперь вина снова лежала на нем, только в отличии он того, первого раза, сейчас совесть выносила неприятный вердикт: не прав. *** Лето было в самом разгаре. Вчера прошел дождь, но нагретая солнцем земля быстро высохла, и идти по едва заметной тропе было легко. По обе стороны восставал спящий лес, и если прежде приносил он напряжение, сейчас же дышал покоем и умиротворением. Ссадины и синяки едва ощутимо ныли, напоминая о том, что еще два дня назад на их месте располагались кровавые стигматы. Матери пришлось солгать, что он изранился, упав с дерева. К счастью, когда она возникла на пороге знахарского дома, от ран и ожогов остались одни лишь царапины — нужные травы и добрый уход сделали свое дело: магия возвратилась, пронзила тело теплом и заштопала все порезы так легко, как нить справляется с тканью. Лишь тогда, убедившись, что внешний вид не выдаст его секрета, Ранн позволил из сарая перевести себя в дом и сходить за его матерью. Был поздний вечер, и оттягивать дальше все равно не представлялось возможным, так что когда Авила предложила ему это, он лишь согласно кивнул. Весь последующий день он пролежал уже дома, большую часть времени проспав, а этим утром и вовсе ощутил себя способным на новые подвиги. Потому, прихватив всё тот же неизменный нож, он снова выдвинулся в лес. Ранн не сомневался, что разобрался с большей частью чудовищ, но не исключал того, что пара-тройка особей уцелела. Их-то и предстояло найти и обезвредить. Магия, еще слишком слабая, чтобы можно было сложить хотя бы простейший знак, ныне была ему не помощником, но в мешочке на поясе хранился ослепляющий порошок, некогда созданный им из смеси ядовитых грибов и солнечного света. Этот порошок и верный нож были залогом его победы над выжившим врагом. Если таковой, конечно, еще оставался. На утреннем небе всё ещё горели редкие звезды, в деревьях только-только начинали просыпаться птицы. Редкий щебет был единственной мелодией приветливого леса, потому тихий треск за своей спиной Ранн расслышал так ясно и четко, будто через ельник пробирался огромный, грузный медведь. Паренек моментально среагировал, оглянулся, положив руку на нож, но не заметил ничего и никого, кто мог бы произвести подобный звук. На душе было спокойно, магия в нем явно не ощущала присутствия врага. — Зачем ты идешь за мной? — спросил он, начиная догадываться, кто решил устроить за ним слежку. Он не ошибся — тоненькая фигурка выглянула из-за дерева, и большие зеленые глаза с опаской встретились с его, голубыми. Авила дрожала не то от волнения, не то из-за утренней прохлады — лёгкая шаль едва ли могла как следует согреть её нежную кожу. Ранн поманил девчушку к себе, выпуская в её сторону тонкие щупальца своей магии. Прежде бесцветная, сейчас она имела легкий белый оттенок — этого не было видно, но свет этот чувствовался кожей. Теплые потоки заскользили по внучке знахарки, и она удивлённо отпрянула, но уже через мгновение протянула в сторону тепла ладони и мягко улыбнулась. — Ты знаешь, что в лесу опасно? — спросил Ранн строго, отвлекая её от изучения магии. — Очень необдуманно было идти сюда без сопровождения. Авила виновато или смущенно — этого понять он не мог — опустила глаза, и прошептала едва слышно: — Но я ведь здесь не одна. Я с тобой. Магам нужны знахари, так было всегда. Тебе может понадобиться моя помощь. На бледных щеках заиграл румянец, а небольшие ладошки рассеянно затеребили бахрому шали. Ранн лишь неодобрительно покачал головой. Эта девочка слишком заигралась во взрослую, а при её хрупкости это выглядело тем более комично. Сколько ей? Лет двенадцать? Что она станет делать в случае опасности? Бежать и прятаться? Или замрет, как вкопанная? В любом случае ее общество представлялось лишней неприятностью для него самого. Но и отсылать её обратно, идти через утренний лес одной, когда еще волки рыщут в округе — такого Ранн себе позволить также не мог. — Об одном только прошу, — сдался он и снова возобновил движение, — не путайся под ногами. Если мне придётся сражаться, будет лучше, если ты станешь держаться у меня за спиной. Поняла? Авила промычала что-то нечленораздельное и поспешила следом. Сейчас, когда не было нужды скрываться, она ступала увереннее, но всё равно шаги её маленьких ног оставались тихими, как у заправской охотницы. Конечно, в поисках трав им с бабушкой наверняка приходилось блуждать и в чаще — осторожность оттачивалась в ней годами. Ранн утвердительно кивнул в ответ на свои мысли: повезет — внучка знахарки не привлечет к ним ненужного внимания. — Ты бы отлежался, — заговорила она, крепче вцепляясь руками в кисти шали. — Весь в синяках да ссадинах — магу отдых и телесное здоровье ну очень нужны! — Я знаю, — отозвался Ранн не в силах понять, к чему она клонит. — Я и сам, поверь, прекрасно чувствую, восстановился я или нет. Здраво оценивать силы — этому я научился еще очень давно. Они свернули с протоптанной тропы, углубляясь все больше в темную чащу, скрытую от дневного света густыми черными кронами. Воздух здесь был прохладным, и по коже мигом побежали мурашки. Магия внутри встрепенулась, напоминая, что на это сил хватит. Просто моля выпустить ее, позволить принести ему пользу. Ранн с удовлетворением ощутил, как сгущается сила у него в груди, как электризуются кончики пальцев, словно готовясь выплетать магические узоры. Прикрыв глаза, он отдался желаниям, выдохнул легкий магический поток, позволяя окружить тело теплом, мягкой накидкой лечь на плечи, отгородив от холода и мрака. Авила рядом также не испытывала неудобств, шла, не слишком кутаясь — его магия все еще грела её. — Если ты так здраво оцениваешь свои силы, — заговорила она, бросив на Ранна быстрый взгляд, — как вышло, что ты оказался на пороге моего дома едва не мертвым? Почему не защитила тебя твоя магия? Смысл её слов постепенно доходил до Ранна. Он вдруг понял, что его ранения были неверно ею истолкованы. Вероятно, Авила решила, что виверны всё же добрались до него, что это их когти оставили следы на его теле. И не знал, стоит ли переубеждать её? С одной стороны, она была единственной, кто знал его секрет — если и хвастаться, то перед кем, если не перед ней? А с другой стороны хотелось сохранить свои тайны при себе. Обезопасить себя — вдруг проговорится? Вдруг решит похвалиться перед бабушкой, что лечила мага, который чуть сам себя не довёл до могилы? — Она защитила, — всё же ответил Ранн, скосив на девочку глаза. Задумчивая, она покусывала губу, продолжая теребить бахрому на своей шали. Не желая перебивать, она просто ждала, когда он продолжит, а потому Ранн, решив, что если уж начал, нужно завершить рассказ до конца, поведал ей обо всем, что случилось с ним два дня назад. По мере того, как продвигался он в своём рассказе, глаза Авилы всё сильнее округлялись, а с губ сорвался лишь тихий вздох. — Поверить не могу! — воскликнула она наконец, и тотчас добавила: — Нет, я верю, верю! Просто это так… Невероятно… — она запнулась, сделала несколько крупных вдохов и потянулась к нему рукой, едва заметно, в тот же миг передумав и крепче сжав себя в объятьях. — Ты ведь самоучка! Бабушка говорит, магия должна постигаться под присмотром наставника, иначе она может принести вред магу и окружающим. Теперь я вижу, что она права, и всё же… Это удивительно! Ее возгласы были вполне ожидаемы, потому Ранн лишь смиренно огляделся, чтобы удостовериться, что звонкий девичий голос не привлек хищников. Однако лес был спокоен и тих, так что рука, сжимающая мешочек с порошком, расслабилась. — Твоя бабушка права, — согласился он, продолжая внимательным взглядом изучать следы на земле. Слабые глаза подводили. Сейчас, когда за разговорами терялась концентрация, он не замечал и половины того, что было доступно его взору два дня назад. Если он хотел добиться успеха, нужно было отрешиться от присутствия девочки и обратиться в глаза и слух, но он так редко с кем-то говорил, и уж тем более ни с кем и никогда не обсуждал свою магию, что захотелось воспользоваться сложившимися обстоятельствами по полной. — Потому я и ухожу подальше в лес — чтобы здесь познать свои возможности наедине с собой. Чтобы не навредить кому-то ненароком. То, что ты сейчас здесь, подвергло бы тебя опасности, будь я в мощи своей, но магия моя ослаблена, её всего-то и хватает, чтобы согреть нас. В ином случае я отослал бы тебя домой. Авила внимала ему с тихим восхищением, и Ранн впервые ощутил странное чувство гордыни. Магия, которую он все время скрывал и интереса к которой стыдился, сейчас делала его особенным, возвышала над прочими людьми их города — это он видел в зеленых глазах, доверчиво обращенных в его сторону. Щупальца сил приятной истомой сжали его сердце. Ранн ощутил их радостный всплеск. Они словно ждали момента, когда хозяин перестанет стыдиться и начнёт гордиться ими, и теперь отзывались небывалой прежде теплотой. Мягкие теплые струи охватили его тело, побежали по кончикам пальцев, и Ранн позволил им высвободиться, хотя и знал, что не стоит расточительствовать. Но он уже не мог остановиться, хотелось поделиться этим теплом, предметом своей гордости. Авила, которую вихрь сжал в нежных объятиях, тихо охнула и широко улыбнулась. — Белая, — прошептала она завороженно. — Я не вижу ее, но чувствую этот свет. Белая… — Конечно, белая, — кивнул Ранн. Энергия солнца, жизни, зелени и трав — сейчас, летней порой, она была сильнее всего, именно поэтому он выбрал лето, чтобы расправиться с вивернами. — Вот, возьми меня за руку. Он протянул ладонь девочке, и та, поколебавшись, все же крепко стиснула ее тонкими пальчиками. — Как тепло… Ты весь будто бы наполнен огнем… Она стояла так близко, как никто и никогда прежде, и впервые Ранн не ощущал желания отодвинуться, вернуть себе личное пространство. Глядя на эту девочку, радуясь её тихому восторгу, он думал о том, что обучение, конечно, и должно отнимать большую часть его свободного времени, но иногда можно провести время с ней, с той, кто способен оценить его умения и разбавить его одинокий досуг. Он не знал, что именно хочет сказать ей, но, определенно, что-то хорошее и значимое, только слова не успели сорваться с губ: меж ветвей он приметил движение. Мелькнули кожистые крылья, протянулся по земле длинный шипастый хвост. Виверна, еще очень молодая, скорее даже ребенок, явно заметила их и теперь подбиралась поближе, напасть ли или просто изучить — это не имело значения. Даже маленькая, неагрессивная — виверна всегда остаётся виверной. Будь она лишь немного крупнее кошки, её когти, её клыки и шипы её хвоста — смерть. — Назад. — Быстрым движением Ранн задвинул Авилу себе за спину и сорвал с пояса мешочек с порошком. Магия внутри него сжалась в спираль, защищая разум и сердце. Взгляд сфокусировался — ясность в миг вернулась к ослабленным глазам, позволив различить даже мелкие чешуйки на гибкой шее. — Это же виверна? — услышал он взволнованный голос Авилы, и к своему удивлению уловил в нем нотки восторга и умиления. — Детеныш, — ответил он, ни на миг не теряя существо из вида. — Пока он нас только изучает, но если признает в нас врагов или пищу… Ранн не договорил, полагая, что девочка прочтет между строк, но она, кажется, не поняла возможной опасности. — Если мы медленно уйдем, она ведь нас не тронет? — спросила Авила с надеждой. Было в её вопросе что-то смущающее, неправильное, но Ранн не мог сказать наверняка, что ему не понравилось. Быть может, сработало предчувствие? — Вероятно, что не тронет, — ответил он, извлекая из-за пояса нож. Тонкие цепкие пальчики внезапно очень крепко ухватили его за предплечье. — Давай уйдем! — горячо попросила Авила, выходя чуть вперёд. Ранн отметил, как при этом вздернула голову виверна, как раздулись её ноздри в попытке уловить человеческий запах. Если она и была молода и неопытна, если еще не умела охотиться, все равно жажда влекла её к живой плоти. Инстинкт убийцы от самого рождения. — Уйдем?! — Ранн снова затолкал девочку себе за спину. Сделать это было непросто: хрупкая, она всё же оказалась куда сильнее, чем он ожидал. — Я не для того пришел сюда сегодня, чтобы уходить, найдя выжившую особь. Я убью её и всех, кого найду после. Чтобы они не превратились в чудовищ и не терзали более ни людей, ни скот. Его слова должны были привести внучку знахарки в чувство, но вместо этого Ранн получил ощутимый тычок в спину. — А что, если чудовищами их делает наше к ним отношение?! — взвизгнула Авила, и виверна испуганно отпрянула. Однако ненадолго — любопытство сделало свое дело, детеныш снова шагнул вперед и замер, присматриваясь. Девочка же этого, кажется, и не замечала. Она снова ткнула Ранна ладонями в спину, глаза ее блестели от гнева и непролитых слез. — Они просто хотят жить, размножаться, а на их покой посягают, и они… — Они хотят питаться! — перебил ее Ранн, начиная раздражаться. Сейчас как никогда ему нужна была концентрация, а эта девчонка очень и очень отвлекала. Виной тому был недостаток опыта или слепая вера в хорошее — не все ли равно? Важно лишь то, что пока она упорствовала, виверна подбиралась все ближе. Да, пока только принюхивалась, но по жилам ее тек голод. Первобытный, передающийся их роду из века в век. Ранн не ошибся: единственное, чего они жаждут — питаться. — Нами! — прорычал он через сцепленные зубы, и покрепче перехватил нож в руке. Магия вокруг сгустилась и теперь ощутимо жалилась. Слишком горячая, чтобы Авила выдержала ее. — И это не они становятся чудовищами из-за нашего к ним отношения, а мы превращаемся в убийц, в монстров, — продолжил он наступать, отмечая, как девочка, не способная сдержать магический напор, принялась пятиться. — Потому что они не оставляют нам выбора, а не наоборот. Ты знала, зачем я сюда иду, так что, пожалуйста, не мешай. Детеныш или нет — ошибка может стоить нам жизни. Его последние слова должны были расставить все точки над «i», но внучка знахарки была чересчур упряма в своих убеждениях. — Да, жизни, — фыркнула она, гневно раздувая ноздри. — Жизни этого зверя. Ранн, ты ведь белый, так почему ты творишь зло?! Слова Авилы оскорбили парнишку. Он был убежден, что его намерения злом не являются; что все, что он делает — во благо родного городка и его жителей. Он мог бы возразить, но времени не оставалось — виверна подобралась уже слишком близко. Зная их прыть, Ранн мог ожидать молниеносного броска в любую секунду, и на этот раз не мог себе позволить допустить оплошность. Первым делом он успокоил бушующие в его теле силы. Они были слишком слабы, чтобы помочь в битве с чудовищем, но продолжали исцелять его от недавних ран, и потому тратить их понапрасну было нельзя. Глубокий вдох и шумный выдох помогли успокоить магию и вернуть концентрацию. Теперь Авила и ее слова отошли на второй план — Ранн даже забыл, что последнее она ему сказала. Это было не важно. Лишь гибкое тело, покрытое шипами, лишь когти и клыки — это занимало все мысли, всё сердце. Виверна не собиралась нападать. Она была еще слишком мала для такого — Ранн осознал это, когда она издала тихий мяукающий звук. Да, она ощущала голод, и это определенно ее нервировало, потому что она не умела еще взять свое. Мать, по всей видимости, погибла в стене огня, и детеныш, лишенный наставника, остался совсем беспомощным. Если оставить его, как того просит Авила, он либо умрет с голода в ближайшую неделю, либо научится убивать мелких зверьков, затем зверье покрупнее, что в будущем не принесет ничего хорошего. Смерть — единственный выход. Она чиста и милосердна — Ранн знал, что не обманывается на этот счет. В мешочке с порошком никакой необходимости не было, и потому он снова вернулся за пояс, но вот нож был готов исполнить свою часть работы. Движением плавным и медленным Ранн начал приближаться к виверне, и каждый шаг отзывался мучительными сомнениями в его груди. Зверь перед ним — смертоносный и бесконечно опасный — еще не знал, как применять свою силу. Бороться с ним — все равно что с ребенком. Подло, противно. Позади, устав кричать, тихо шмыгала носом Авила, и быть причиной ее слез совершенно не хотелось. Но девочка не понимала того, что знал он: однажды, если этой виверне повезет выжить и окрепнуть, ее целью станет человек. И если волков еще время от времени приручали, то сделать из этого чудовища цепную собачку не выйдет никогда и ни у кого. Ни ласка, ни сила не смогут противостоять животной жажде. Сохранять виверне жизнь — подписывать приговор людям их городка. Ранн отмел сомнения. Да, сложно. Да, рука не поднимается. Но это меньшее зло из тех, что он может допустить. Иногда совершить злодеяние — единственный выход на пути к свету, как бы гадко при этом ни было. Виверна, внимательно следившая за ними все это время, опасливо подобралась и зашипела. Самая настоящая кошка, только чуть крупнее размером. Кошка, еще не знающая, что она — смертоносный лев. Паренек присел прямо перед ней, не отводя от гибкого тела взгляд ни на секунду. — Пожалуйста… — услышал он сдавленный голос Авилы. — Не нужно, Ранн. Сердце болезненно сжалось. Сожаление, сострадание, гнев на себя и на невозможность принять иной выбор — он тряхнул головой, чтобы сбросить с себя эти разрушающие чувства. Магия скребла и ныла, и Ранн пожалел, что ему не хватит сил сформировать даже малейший огненный шар. Самого слабого хватило бы на то, чтобы в одно мгновение уничтожить маленькое тельце — это было бы быстро, практически безболезненно. Именно того заслуживало еще не знавшее жизни и зла существо. Слова Авилы тонули в шуме крови, стучащей в висках, но Ранн и без того знал, о чем она просит. Знал и не мог ей уступить. — Прости, малыш, — заговорил он, и язык показался ему слишком тяжелым, а слюна — горькой и вязкой. — Я и правда не могу иначе. Он еще немного передвинулся в сторону детеныша, и тот, хоть и отступил опасливо, но все же не сбежал. Прижав гибкое тельце к земле, затаился, ощерившись. — Виверну не приручить, — повторил Ранн громко, но не был уверен, что сумел убедить даже самого себя. — Иди, иди сюда, хороший… Направляясь утром в лес, он и не думал, что решение дастся ему так трудно. Когда-то давно он видел, как отец топил щенков, и это было страшно, так, что ночами потом слышался их скулеж, и влажные морды еще со слепыми глазами виделись в пламени свечи. Ранн все это помнил, как помнил и неизбежность отцовских поступков, как помнил и о неизбежности предстоящей ему работы, но мысль, так некстати порожденная внучкой знахарки, заставила его задаться одним страшным для того, кто желает стать магом, вопросом: что, если? Так хотелось бы сбросить со своих плеч ответственность. Снова стать мальчиком, который просто смотрит из-за угла, как отец набивает щенками мешок. Трусость и слабость — нет, настоящий маг не знает сомнений. Но не знает он и пустой жесткости. — Ранн, пожалуйста… — Авила позади него продолжала заламывать руки, и он ощущал ее боль и отчаяние. — Прогони их дальше в лес… Виверны уходят, чувствуя магию… Бабушка рассказывала… Ранн тоже это знал. Уходят. Туда, где нет никого, способного им противостоять. Даже если они уйдут, то лишь к другим городам и другим людям. К тем, у кого не будет мага, не будет защиты. — Прольется кровь, — напомнил он едва слышно, почувствовав, что если сейчас не выскажет этого, уступит девичьим мольбам. Не хотелось становиться для нее разочарованием, но иного выхода им не оставляла сама жизнь. — Если они уйдут из этих мест, где-то там погибнут люди. Ты готова поставить жизнь этих созданий выше жизни людей? Детей? — Он не оборачивался, но по тому, как затихла Авила, знал: она слушает. — Я понимаю, тебе их жаль. Жаль тем сильнее, что ты видишь этого детеныша перед собой. Если возможные человеческие жертвы для тебя абстрактны, то эта виверна — из плоти и крови. И сейчас она выглядит милой. Но, поверь, та виверна, которая два года назад пыталась на тебя напасть, однажды тоже была милым детенышем. Ты же не была против, что я убил её, защищая тебя. Разница лишь в том, что пока этот будущий убийца таковым не выглядит. Виверна действительно выглядела мирной. Заинтересованной и напуганной — да, но не опасной. Она оказалась еще моложе, чем Ранн представлял вначале — наверняка ее тонкие зубы еще даже не были способны разорвать мясные волокна. Вероятность того, что она умрет голодной смертью, была все же выше прочих. Убийство из сострадания, напомнил себе Ранн. Так, как отец учил. Быстро, чтобы зверь не мучился. — Не бойся… — прошептал он, выпуская магию из ладоней. Белая, она однако ничуть не испугала виверну. Наоборот, детеныш потянулся к ней, лизнул языком воздух. Он действительно доверял. Тому, кто приговорил его. Нож вошел слишком легко. Еще не окрепшие чешуйки оказались слабой защитой. Крик Авилы разнесся по лесу — отчаянный, исполненный боли и ужаса. Ранн не обернулся. На его коленях покоилась отяжелевшая маленькая голова, и хоть дыхание не прослушивалось, паренек всё же ласково погладил вытянутую морду, обвел контур не успевших стать жесткими шипов, и задышал рвано и громко. Глаза застилали слезы, потому он не спешил оборачиваться в сторону девочки. Потому не последовал за ней, когда та, обозвав его чудовищем, бросилась бежать. Он остался сидеть, понимая, что в чём-то просчитался. Милосердное, благое дело не должно приносить столько боли. И всё же он знал, что двинется дальше, отыщет остальных виверн и повторит все то же самое. Убийство — иначе назвать происходящее Ранн не мог. Магия тщетно пыталась прийти на помощь его сердцу — боль была сильнее этого.