Покидая розарий

Мокрая земля тяжело поддавалась лопате — Тэен зло плевал на руки, но все равно время от времени бросал ее, слишком уж тяжело оказалось копать могилу лошади. Он бы с радостью вообще бросил это дело, если бы не его спутницы — они сосредоточенно копали и не отпускали свои лопаты. И Чеен, тихоня и зануда, и эта молчаливая китаянка — обе странные и немного не от мира сего. Ну какой нормальный человек выйдет из дома в такой дождь, чтобы закопать лошадь?.. — Девчонки… — он не выдержал. — Перерыв? — А?.. — Чеен словно очнулась, подняла голову, посмотрела на Тэена и улыбнулась — она будто бы только поняла, что он тут рядом и копает вместе с ней. — Оппа, — вежливо сказала она. — Отдохни, конечно. Успокойся и отдохни. Ничего страшного, если ты возьмешь перерыв. Спасибо тебе. — А ты? — разочарованно спросил Тэен. — Я хочу поскорее дать Хи Соль возможность упокоиться, — искренне сказала Чеен. — Она слишком долго ждала. Ей нужен теплый вечный дом. Понятно, что я устала, но силы у меня еще есть. И я хочу, чтобы вы поскорее вернулись домой. Поэтому я буду копать дальше. Но вы отдохните. Вы устали. Она подняла глаза на незнакомку, но та не отпустила рук и не ответила ей ничего. Она сосредоточенно копала землю и бросала мокрые комья земли. Ее красивое точеное лицо не выражало никаких эмоций — ничего. — Все в порядке, — наконец, сказала она. — Я тоже не устала. Пусть оппа отдохнет, если ему нужен перерыв. Сами закончим. В ее словах не было вежливости и мягкости — они были словно та же земля, мокрые, острые, но искренние и чистые. Тэен от досады выругался, но вернулся на свой пост. Взял лопату и снова стал копать. — Ладно уж, — выдавил он из себя. — Без перерыва, конечно, освободимся скорее. Он поймал тревожный взгляд Чеен и улыбнулся ей — так обычно он улыбался Джонни. — Пусть старушка Хи Соль поскорее найдет свое пристанище, — тихо добавил он, подмигнув Чеен. — Ты права, она долго ждала. Закончили они копать только поздно вечером. Яма казалась большой и темной — в нее поместилось бы две лошади. Тэен помог спустить брезент с машины, на нее они с Чеен и перекатили мокрое деревянное тело лошади, а молчаливая китаянка помогла им стянуть его вниз. Получилось не совсем красиво — Хи Соль упала на дно ямы, некрасиво задрав голову. Чеен ахнула, подошла к краю ямы — но ее опередила китаянка. — Ты упадешь, — сказала она. — Дай мне. Она аккуратно перегнулась через край импровизированной могилы, подтянула брезент и помогла положить голову лошади вниз. Теперь Хи Соль на самом деле выглядела спящей, словно прикорнула после рабочего дня. Чеен заплакала. Дождь снова стал моросить. Тэен почувствовал, как у него щиплет в носу от холода. — Давайте прикопаем ее, — предложил он. — Иначе собаки доберутся. Они перекинули всю выкопанную землю вниз — вскоре ничто не напоминало, что тут спит лошадь. Девчонки слегка притоптали землю, потом поставили туда большой камень и подтащили еще несколько. — Весной я приду сюда и посажу цветы, — сказала Чеен. — Если только земля не просядет, — тихо сказала китаянка. — Тогда нужно будет еще присыпать ее. А вообще сюда лучше не приходить. Я боюсь, что лошадь все равно найдут по запаху, и тогда то, что ты увидишь, разобьет тебе сердце. — Ты думаешь, мы зря старались? — шокированная Чеен долго смотрела, как девушка стряхивает мокрую землю с юбки. — Да, — коротко кивнула та. — Бесполезный труд. Обречен на провал. — Но тогда зачем ты попросилась с нами? — вырвалось у Тэена. — В чем был смысл? — Я считаю, что это правильно — похоронить лошадь, которая помогала нам победить, как человека. Она, возможно, сделала для конца войны больше, чем многие люди. И я посчитала, что хочу помочь вам. И помогла. — Спасибо тебе… — Чеен поклонилась. — Меня зовут Пак Чеен. Я учусь на втором курсе, а ты? — Я Чжоу Цзыюй, — сказала девушка. — Я из Тайваня. Приехала сюда, потому что у отца был тут магазин. Должна была закончить старшую школу, но началась война. Теперь подрабатываю на заводе. Сегодня у меня был выходной. — Поедем домой, — перебил их Тэен. — Путь неблизкий. Садитесь в кабину обе, вы худенькие поместитесь. Дождь сильный, если поедите открыто, заболеете. В этой его грубоватой фразе было столько тепла, что ни одна из девушек не нашла, что ответить ему. В город они вернулись втроем, прижавшись друг к другу в теплой, пахнущей бензином кабине грузовой машины. *** Чеен попросила высадить их у общественной бани — в выходные такие бани работали до глубокой ночи. Не дело после такой работы идти домой, от них разит лошадью и сыростью, да и согреться хорошо бы. Она купила три билета — Тэен пошел в мужской отдел, попрощавшись с девушками, а Чеен вместе с новой знакомой прошли на женскую половину. Там они купили немного мыла и шампунь, а грязную и мокрую одежду отдали на стирку и сушку — когда выйдут одежда будет как новая. — Я заплачу за себя сама, — строго сказал Цзыюй. — Не надо тратить на меня деньги. — Позволь сделать хоть что-то для тебя, — попросила Чеен. — Я сегодня очень счастлива благодаря тебе, дай мне отблагодарить тебя. Это важно для меня. Девушка строго посмотрела на Чеен, хмыкнула, но о деньгах больше говорить не стала. Они долго мылись в темной уже бане, грелись в большой каменной ванне и почти ни о чем не говорили. — Значит, твой парень в армии? — спросила Цзыюй. — И не пишет? — Писем еще не было, — покачала головой Чеен. — Он, наверняка, не может написать. — Оттуда приходят письма, — сказала Цзыюй, — Странно, что он не нашел возможность написать. Если, конечно, он цел и невредим. — Я молюсь за него, — выдавила из себя Чеен. — Надеюсь, что все с ним хорошо. — Жизнь непредсказуема, — философски отозвалась Цзыюй. — Но молись, это поможет тебе переждать это время. И дождаться любого ответа. Эти слова задели Чеен, но обиды она не испытывала. Она как-то уже догадалась, что новая знакомая похожа на нож — чистый и гладкий край, но острый до ужаса. И все-таки Чжоу Цзыюй ей понравилась. Красивая и холодная — такие люди дорогого стоят, если у них есть сердце, а сердце у новой подруги Чеен, вне сомнений, было. Когда они вышли, было уже девять вечера. Одежду выстирали и высушили в машинке, погладили лишь слегка, но все равно было приятно надеть теплую и чистую одежду. Жаль только, что обувь была грязной и мокрой, выстиранные чулки пришлось обернуть портянками. Чеен натянула плащ, Цзыюй — куртку, как положено, на головы они повязали косынки. По улице шли молча, изредка перекидываясь фразами, пока, наконец, не дошли до общежития. — Ты тоже тут живешь? — спросила Чеен. — Меня поселили тут, когда отец умер, — сказала Цзыюй. — Моя мачеха продала дом и вернулась в Тайвань. Она предложила мне свою заботу, но мне пришлось отказаться. Поэтому я не могу сказать, что я была брошена. Скорее, это мой выбор. — Но… — Чеен подбирала слова, чтобы звучать поделикатнее. — Это так тяжело жить совсем одной. Быть может, тебе нужна помощь? Могу я хоть что-то сделать для тебя? — Ты? — красавица посмотрела на Чеен, подумала о чем-то и кивнула. — Наверное, да, можешь, — сказала она. — Я буду варить клецки сейчас. И у меня есть чай. Но я не люблю есть в одиночестве, у меня плохо получается. — Я поняла, — кивнула Чеен. — Тогда к ужину я принесу немного сахара и оставшееся печенье. Ты не будешь против, если я надену что-нибудь менее официальное и захвачу с собой журнал? Цзыюй ответила на это первой своей улыбкой за весь вечер. *** После трагедии с Йери и ссоры с Дахен для Чеен оказалось великой радостью найти новую подругу. Словно только об этом она и могла мечтать — в тяжелое для нее время найти того, с кем ей было хорошо и комфортно, с кем она могла поговорить или обсудить что-то. Чжоу Цзыюй прекрасно заполнила эту брешь в сердце Чеен, она понравилась ей и за короткое время к началу ноября стала считаться близким человеком. Кроме Чеен она больше никому не нравилась — парни побаивались ее, Тэен не понимал, как вести себя в ее обществе, Джихе при ней сразу смущалась своих старых туфель, а Дахен не любила такой явной прямолинейности, ей в ее горе нужна была некая деликатность, которой Цзыюй вообще не обладала. Она была прямой и правильной. Делала то, что следовало делать, никакой самодеятельности. Она была строга — ко всем и к самой себе тоже. Ее вещи были скромными, но всегда чистыми, она никогда не сплетничала и не шутила. На все в мире у нее было свое мнение, и именно это грело сердце Чеен больше всего. Цзыюй не умела лгать, как не умела и лебезить. Поэтому она и не пользовалась чужой любовью — и не замечала ее, хотя ее уникальная внешность могла бы помочь ей стать всеобщей любимицей. — Моя мать умерла давно, — рассказала она Чеен. — Рожала моего брата. Он тоже умер, практически не пережил мать. Мы остались с отцом вдвоем. Он решил отделиться от своей семьи, продал свою часть на Тайване и переехал в Сеул. Мне тогда было тринадцать. — Тебе не было страшно? — спрашивала Чеен. — Не хотелось остаться подле близких? — Я дочь моего отца, — строго сказала красавица. — Мой долг следовать за ним. Я хотела, чтобы он чувствовал, что не один, что его решения имеют вес и смысл. Я хотела поддержать его так, как поддержала бы его мама. Она аккуратно стерла крошечную слезинку с щеки и улыбнулась. — Он был лучшим отцом. Самым добрым и нежным для меня, — сказала она серьезно. — А мачеха? — Она тоже с Тайваня, — сказала Цзыюй. — Длительное время была просто гувернанткой. Ее родители бедны, у нее не было денег даже на билет на паром. Когда мы уезжали, она призналась отцу в любви. Сказала, что поедет с ним хоть куда. Сказала, что будет любить и меня, позаботиться обо мне. Я посоветовала отцу взять ее с собой, она была красива и молода, к тому же на самом деле страстно желала стать его женой. — Но зачем это нужно было тебе? — удивилась Чеен. — Какая тебе от этого выгода? — Он все равно бы женился, а она была нашей нации и любила отца. Разве я могла сказать ему оставить ее? Я хотела быть хорошей дочерью. Когда мы устроились в Сеуле, она уже была беременна. Она родила мне троих младших братьев. Замечательных. Похожих на отца. И совсем не похожих на того младшего брата, которого родила мне мама. — А где они теперь? Ты поссорилась с ними? — Она увезла их. Отец умер от туберкулеза весной. Все говорили о войне. Она стала звать меня домой, на Тайвань. Постоянно говорила о семье, о долге… Она не была мне матерью, я могла отказаться ехать с ней, но я бы, конечно, не оставила бы братьев и ее. Если бы не то, что она предложила мне… — А что она предложила? — Чеен тянулась рукой к красивым рукам Цзыюй, трогала ее пальцы. — Она решила выдать меня замуж, — коротко сказала Цзыюй. — Он был китайцем, но давно покинул родные места. Торговал и много путешествовал. Он был молод и красив даже. Но я отказала и ему, и ей, и сама купила ей и детям билеты на паром. — Почему? — удивилась Чеен. — Он был плохим? Или он обидел тебя? — Он поддерживал Гитлера, когда была первая война, — сказала красавица. — А Гитлер сжег миллионы людей в печах и превратил прекрасную Европу в руины. Ты видела Европу, Чеен? — Нет, — зачарованно качала головой девушка. — Только на фотокарточках. — Я тоже, — сказала Цзыюй. — И я очень хочу побывать там. Однажды именно туда я и поеду. И возьму тебя с собой. Когда Европа восстанет из пепла, мы поедем в Польшу и во Францию. И обязательно — в Советский Союз. — Думаешь? — улыбалась Чеен. — Зачем? Там же постоянная зима… И так много лесов. — Я хочу увидеть страну, которая сумела остановить Гитлера, — строго говорила Цзыюй. — Только им удалось это. Такой была новая подруга Чеен — и она не могла оторваться от нее. Все, что говорила и делала Цзыюй, было прекрасно, как она сама. Будто бы частица ее удивительной красоты ложилась на предметы, к которым она прикасалась, на людей, с которыми она водила дружбу, даже на ее работу на заводе. Чеен привязалась к Цзыюй, возле нее было не тепло — было светло и по-настоящему, а это было редкостью в те военные годы. Сыпной тиф не прошел бесследно — эпидемии горели теперь в госпиталях и тюрьмах, и настал тот самый страшный день, когда Чонен пришлось повесить новое объявление на доске. — Все желающие помочь работе судебных врачей должны заполнить форму, — прочла Цзыюй до завтрака. — И оповестить коменданта. Зачем это еще? — В тюрьме больные тифом, их много, — негромко сказала Джихе. — Говорят, многие умирают. — Но разве военным властям не все равно? — холодно спросила Дахен. — Они горожан вылечить не могут, зачем лечить пленных? — Потому что они скучены, плохо питаются и лишены элементарного ухода, — пояснила Чеен. — Там бушует острая форма тифа, люди сгорают за недели. Тюремные врачи просто не успевают хоронить их. Чонен-онни вынуждена просить помощи у добровольцев. — Она не найдет их тут, — сказала Дахен. — У многих тут на фронте братья или мужья. Вряд ли кто-то захочет помогать врагам, пусть и пленным. — Ты не права, — звонко сказала Цзыюй. — Я думаю, именно те, у кого на фронте братья или мужья, или те, кого они любят, должны первыми пойти и записаться. — С какой-такой стати? — спросила Дахен. — Зачем мне лечить убийц моего брата, а? — Потому что они должны ответить за свои преступления по строгости закона, — сказала Цзыюй. — Если они умрут, они не осознают, что натворили, не извинятся, не изменят свои мысли. Они умрут такими же, какими пришли в этот мир. И не поймут, что правильно было бы не убивать, а жить. Смерть спасет их от наказания, а не накажет их. — Понимаю… — с уважением сказала Дахен. — Я о таком и не думала даже. — Кроме того, они тоже нуждаются во втором шансе, — честно сказала Цзыюй. — Если они выжили в плену, то пережить сыпной тиф они точно обязаны. Бог не зря послал им спасение, возможно, в этом есть его, божий, расчет. А значит, и не нам судить их и наказывать. Чеен слушала Цзыюй, улыбалась, представляла себе, что сказал бы Джонни, если бы услышал такое. А потом пошла и первой заполнила ту самую форму, о которой писала Чонен — и попросилась помогать в свободное время судебным врачам, быть может, именно так она поможет спасти чью-то жизнь, и узнает хотя бы что-то о судьбе ее дорогой маленькой Йери. *** — В первую очередь, они люди, — строго сказал доктор Чхве Минхо, молодой и красивый, который едва-едва начал свою практику как военный врач — добрая половина добровольных санитарочек были влюблены в него. — Значит, относиться к ним стоит как к людям. — То есть как? — спросил кто-то из толпы. — Болтать с ними о погоде? Или приносить им пирожки? — Проявлять милосердие, прежде всего, — сказал врач. — И постараться помочь им. Мы не караем. Мы лечим и спасаем. Вы должны делать то, что скажут вам врачи. Поэтому было бы неплохо, если бы вы все вспомнил то, чему вас учили на инструктаже. Никакой самодеятельности. Максимум осторожности. Будьте аккуратны и благоразумны. И, прошу вас, не причиняйте боли этим людям. Они и так наказаны сверх меры. — Хорошо, — вяло отозвались добровольцы. Чеен рассеянно смотрела, как врачи отбирают себе девушек, ее фамилию так никто и не назвал. — Вы со мной, госпожа Пак, — сказал доктор Чхве. — Я выбрал вас как помощницу. — Правда? — вырвалось у Чеен. — Я рада. Буду стараться, доктор. Чем я могу вам помочь? — Вы работаете в госпитале, — сказал он. — И вы студентка. У вас есть опыт и знания. Я думаю, вы вполне можете даже курсы медсестер пройти, если захотите. В любом случае, я уверен, что могу положиться на вас. — Я буду стараться оправдать доверие, — сказала Чеен. — Надеюсь, я не подведу вас. — Я назначен главным по антибиотикам, — сказал доктор. — Опыта у меня нет, как и схемы лечения. Все тяжело больные находятся в моем отделении. Понимаете, они, скорее всего, умрут, даже при всех моих усилиях — плохая вода, скудная пища, лохмотья вместо одежды и отсутствие обуви, эти люди практически обречены. К тому же все ненавидят их, меценаты отказываются прислать им что-нибудь, а государство просто просит сберечь их для трибунала. — Но они люди… — сказала Чеен. — Стало быть, им нужно помочь. — Конечно, — кивнул доктор. — Я рад, что вы придерживаетесь принципов гуманизма, Чеен-ши. Я знаю, вы не медицинская сестра, но вы можете сносно выполнять ее функции. Мне на мое отделение не дадут сестру, они редки и руководство бережет их. А вот вас оно мне дало. И мне нужно, чтобы вы отдали все свое сердце этим людям. Я понимаю, это не так просто, но если вы попробуете… — Я приложу все усилия, — честно сказала Чеен. — Я буду стараться, и если у меня не получится, я попрошу у вас помощи. — Это верный подход, — кивнул доктор Чхве. — Спасибо вам. А теперь я покажу вам мое отделение и мои скудные запасы. Тюремный госпиталь располагался прямо в малом зале старого театра. На сцене, перекрытой ширмами, была импровизированная реанимация, а в концертной яме готовила лекарства. Для отделения Чхве Минхо выделили большую гардеробную. Стены покрасили уродливой синей краской, поставили койки и перекрыли все решетками. Чеен долго осторожно всматривалась в лежащих на кроватях, они стонали, некоторые бранились, другие просто спали. Никаких признаков жизни — будто бы тут все умерли заранее. Тишина, запахи спирта и лекарств, наручники, приковывающие пленных к спинкам кроватей. — Займешься их лекарствами? — спросил доктор. — Мне пора в операционную. Спасибо, сестра Пак, спасибо. Чеен проводила его взглядом, посмотрела на равнодушного солдата, стоящего у двери, взяла в руки карточку. Первый лежачий больной повернулся к ней лицом, едва она подошла, и внимательно посмотрел на нее — Чеен успела испугаться его алого в пятнах лица. — Не прикасайся ко мне, грязная шваль, — сказал он. — Я ненавижу вас! Предатели! Японские шлюхи… Чеен отпрянула назад, прижимая к себе список. Впервые в жизни она видела северокорейского солдата — и он оскорбил ее так, как она никогда не слышала даже в кино. Она растерялась, не зная, что сделать или сказать. — Эй, — услышала она с соседней койки. — Заткни хлеборезку! Не смей оскорблять девушку. Она всего лишь хочет помочь тебе, ублюдок. Чеен осторожно сделала шаг к этой койки — там лежал забинтованный в грязные бинты молодой солдат с красивыми глазами. Из-за отека его лицо было похоже на желе, но он старательно улыбнулся Чеен, когда она подошла и поднял руку, как будто бы пригласил ее на танец. — Простите, не могу поприветствовать вас должным образом, — сказал он. — Мадам, из ваших ручек я готов получить любое лекарство. Даже самое горькое и гадкое. Все, что угодно. — Меня зовут Чеен, — выдавила она из себя. — Я помогаю доктору Чхве. Постараюсь позаботиться о вас. Вы можете позвать меня, если вдруг вам что-то понадобится. Но вообще вам нельзя со мной говорить. — Ким Сокджин, приятно видеть молодую и красивую девушку в этом аду. Я никому не расскажу, что говорил с вами, клянусь своей бородкой — пропел солдат ей, водя по голому подбородку, словно они просто знакомились на танцах. — И, должен заметить, я тут не из-за тифа. У меня контузия и сломаны ребра. Хотели отправить на списание, но добрый доктор Чхве решил вылечить меня. Так что не беспокойтесь, госпожа Чеен. Я защищу вас от всякого хамла и сломаю руку любому, кто попробует обидеть вас. — Но никто пока еще меня не обижал, — выдавила она из себя. — И почему вы так добры ко мне? — У меня дома сестренка вашего возраста, — сказал Ким Сокджин. — Если бы кто-то так накричал на нее, я бы лично вынул из него кишки. А раз уж ваши братья на войне из-за нас или трудятся на благо родины, я окажу им солидарность. Побуду вашим братом за них. Он картинно смеялся, поднимая руки, дурачился и шутил. Бледный из-за боли, он не показывал Чеен и намека на нее. Благодаря болтливому Ким Сокджину Чеен смогла сделать уколы всем, а потом измерила всем температуру. В конце дня она решительно подошла к кровати Сокджина, который уже утомился и предпочел просто дремать. — Что? — спросил он. — Меня уже хотят расстрелять? — Заберу ваши бинты, — строго сказала Чеен. — Зачем? — удивился солдат. — Они понравились вам? Или на память? Я надеюсь, я еще не умер? — Их нужно выстирать, — сказала Чеен. — Они пропитались потом и кровью, может начаться заражение. — Правда? — Ким Сокджин улыбнулся, обнажая красивые ровные белые зубы. — И что же вы выстираете их ради меня? — Вы помогли мне, а я позабочусь о вас, — улыбнулась Чеен. — Могу же я хоть что-то сделать для вас. Мне не будет сложно. — Премного благодарен, — улыбнулся Ким Сокджин в ответ. — Но никому не говорите, что принесли эти бинты из тюремного госпиталя. — Почему? — удивилась Чеен. — Думаете, меня никто не поймет? — Я не думаю, я в этом уверен, — печально сказал Сокджин. — Вы добрая девушка, Чеен. Спасибо вам. Когда она уходила, он уже крепко спал, устав от постоянной боли и лихорадки, которая мучала его с утра. Практически никакого лечения они тут, разумеется, не получали — а раны Сокджина были довольно ощутимы и болезненны. Когда же через два дня она вернулась, на старой тумбочке его ждали белоснежные выглаженные бинты. — Вы не шутили? — уточнил он, прежде чем Чеен подошла к нему, чтобы сделать укол. — Постирали бинты своему врагу? — Пациенту постирала бинты, — поправила его Чеен. — Ничего особенного. Я сделаю это для любого, кто будет в этом нуждаться. И столько раз, сколько понадобится. Ничего сложного в этом для меня нет. Красивая худенькая с поджатыми плечами она казалась ожившей статуей в этом сером импровизированном отделении. Сам доктор Чхве засмотрелся, едва вошел в свое помещение. За неделю работы Чеен успела помыть тщательно окна и сменить занавески, а все его пациенты щеголяли свежими бинтами, и не торопились теперь как-то обозвать ее или доктора Чхве. — Я не ошибся, когда тебя выбрал, — пробормотал молодой врач. — Все-таки только женщина может превратить ад в рай. Задумчивая Чеен кивнула ему — старый солдат, который обозвал ее в первый день, уже тянул к ней свою изможденную руку, чтобы получить свое обезболивающее. — Спасибо, — буркнул он, когда игла коснулась его кожи. — Спасибо, Пак Чеен.