Покидая розарий

В первые же зимние дни в Сеуле наступили морозы — и Чеен с Цзыюй ходили на подработку, закутавшись в старые курточки, натянув шапки и замотавшись шарфами, из-за чего напоминали старьевщиц. Другого варианта не могло быть — холод казался жутким, а с моря несся первый зимний циклон, который принес с собой снега. Чтобы не заболеть приходилось тепло одеваться и пить горячий чай, но даже это не спасло — и половина общежития свалилась с гриппом, а вторая судорожно пыталась работать и за себя, и за первую половину. Чеен тоже приболела, но ее молодой крепкий организм взял свое. Хватило двух дней в ледяной плохо отапливаемой комнате, чтобы она сумела встать на ноги и покинуть общежитие. Вне него она и поправилась. Во-первых, в госпитале им выдавали витамин С и таблетки хинина, оставшиеся еще со времен мировой войны, а во-вторых, покидая помещение, где почти все болели, Чеен спасала себя от микробов, от вечного кашля, от тоски и слез, и понемногу привела себя в порядок. Чонен выбила им другое жилище — теперь все работающие незамужние девушки жили в многоквартирном доме, где раньше жили семьи военных, ныне демобилизованных. Их селили по двое-трое с заполнением договора — как санитарки военного госпиталя, они находились под защитой армии, чтобы было весьма кстати — молодые и красивые девушки в военном Сеуле легко могли стать жертвами разных преступников. Чеен и Цзыюй поселились вместе — отхватили уютную квартиру на третьем этаже. Они выбрали двухкомнатную с мебелью, которая была гораздо меньше квартир других девчонок, зато лучше отапливалась. Рядом жила Чонен с Джихе, а напротив жила Дахен с какой-то студенткой. Жить подобием общины было легче — иногда они ужинали все вместе, иногда просто собирались поболтать. — Война кончится, — часто мечтала Джихе — ее большое теплое сердце рисовало чудесные перспективы — будет много фруктов и цветов, наступит весна, вернется Кан Даниэль, и они поженятся. Об учебе и карьере она уже не мечтала, только об окончании войны. Чонен на такое только вздыхала — она была лишена иллюзий полностью, потеряла их на фронте. Дахен об окончании войны не мечтала — брата ее это все равно не вернет. Ничего уже не будет как прежде, а после войны ей точно придется поехать к матери, убитой горем, и Дахен страшила эта встреча. Она тосковала по тем временам, когда была любимой и младшей, теперь ее некому было защитить, да и на ее хрупкие плечи ложились заботы о родителях. Будущее не манило ее, а пугало — никто не воевал за нее на фронте, она никого не ждала к себе домой. О чем думала Цзыюй никто, конечно же, не знал — та была себе на уме. Время от времени она говорила резкие и холодные вещи, в которых было много правды, но которые ранили сердце глубоко, и за них ее никто не любил. Даже холодноватая Чонен всегда говорила о Цзыюй с уважением, но с неприязнью. — Этой девочке нужно немного деликатности… — Она просто не умеет врать, — робко вставляла Чеен. — И не пытается учиться, — замечала Чонен. — Но на одной правде далеко не уедешь, скажу я тебе. А она словно удовольствие получает от своей жестокости. Это было похоже на правду, но меняться Цзыюй не пыталась — а Чеен любила ее именно такой. Они сдружились так, словно были знакомы много лет. В их уютной квартирке была крохотная кухня, на которой всегда было чисто и прохладно. Цзыюй прятала продукты, у них всегда был сахар и мука, например, а еще она сама связала кружевные салфетки для красоты и стирала полотенца. В большой комнате, где раньше была чья-то спальня, жила сама Цзыюй, там она хранила свои многочисленные вещи, оставшиеся от прошлой жизни — кое-что она иногда продавала, зато меньшую, которая раньше была гостиной, забрала Чеен. Там стояла небольшая софа, крохотный шкаф, и Чеен с удовольствием разложила там свои пожитки. Старый расстроенный рояль, поцарапанный при попытке вывезти его из квартиры, служил ей тумбой, а под салфеткой торшера она хранила письма Онни. Элис писала ей раз или два в месяц, рассказывала, как живут родители, писала о работе и иногда просила Чеен выслать немного денег — в деревне работы не было. Чеен и высылала переводами, и тогда Элис присылала грустное письмо, в котором казнила себя за свою бесполезность и плакала о судьбе своего Оппы, которого призвали на фронт. — Мой оппа тоже на фронте, — однажды написала ей Чеен, сама не зная почему. — И я еще не получила ни одного письма. Вообще ничего, так я тебе скажу. Но я не отчаиваюсь. И ты не теряй надежды, Онни. Они должны вернуться, когда кончится война. А война обязательно кончится. Она строчила ей, а потом, когда перечитывала, смеялась — какой глупый наивный бред, и все-таки эти мелочи, типа писем сестре или вышитых салфеток, напоминали о былой мирной жизни, дариил надежду и внушали, что завтра обязательно наступит. Пусть даже и не для всех. А потом, когда короткие вечера кончались, на утро они снова надевали форму, куртки и теплые залатанные чулки и шли на работу — и всякий раз мечтали вернуться в свое тепло. Чеен ходила пять раз в неделю в госпиталь, вместе с Джихе и Дахен, а по вторникам и пятница после обеда шла в тюремную больничку. Там ее ждал доктор Чхве — и ждали ее пленные солдаты. Особенно Ким Сокджин. *** Когда сошли его синяки и отеки, Ким Сокджин снял постиранные руками Чеен бинты — и все ахнули. Он оказался удивительно красив, так красив, как не был никто среди знакомых Чеен. Конечно, Джонни был привлекательным, а Чон Чонгук был еще красивее, и Тэен был удивительно хорош собой, но среди них всех Ким Сокджин выделялся — у него были правильные аристократичные черты. Чеен не могла долго поверить, что он всего лишь солдат, когда увидела его. Ее собственные черты казались грубыми и непривлекательными по сравнению с его лицом — и она даже пожалела, что не настолько красива, по-девчачьи глупо. Тот же вечно сыпал ей комплиментами и силился сказать что-нибудь милое. — Зачем? — спрашивала она. — Я вам все равно не верю. — У меня дома сестра твоего возраста, Пак Чеен, — улыбался он. — Она любит, когда с ней мило говорят. Но она посмелее будет. И всегда добивается того, чего хочет. — А я? — А ты образец смирения и чести, — отвешивал он ей поклон. — Ты удивительное создание. Никогда бы не подумал, что встречу такую девушку. Чеен хмыкала, отворачивалась, а потом незаметно для самой себя торопилась, чтобы перестелить ему постель или сделать перевязку. Она боялась, что Ким Сокджин, едва оправившись от своей контузии, подхватит тиф, и старалась держать его в чистоте, надеясь, что где-нибудь на фронте кто-нибудь когда-нибудь позаботится так о Джонни. Сокджин это замечал — он, безусловно, был умнее всех солдат, кого видела тут Чеен, умнее и смелее их. — Твой парень не ревнует, что ты работаешь в госпитале? — интересовался он. — Он на фронте, — сухо говорила Чеен, и в ней всегда просыпалась неприязнь, она вспоминала, на чьей стороне воевал Ким Сокджин до того, как попал сюда. — Я тоже там был, — улыбался он. — И вот теперь я тут. — Попасть в плен не стыдно, — кивала она. — Стыдно, — он хмурился, но глаза его безудержно смеялись. — Мой командир так и говорил — если вас поймают, убейте себя и своих товарищей. Не доставайтесь врагу в руки живыми и невредимыми. — Но это неправильно, — хмурилась Чеен. — Так учит жить партия… — А что есть партия? Разве коммунизм не должен защищать своих граждан? Прежде всего — от произвола и гибели? — Должен, — кивал Сокджин. — А мы должны защищать его от бесчестья. Пасть в бою — вот верное решение, а попасть в плен, значит, проявить малодушие. — Я так не считаю, — честно говорила Чеен. Но потом думала — Сокджин пришел из другого мира, и не ей его учить. Главное, что он не презирает ее, а она не испытывает ненависти к нему, значит, она была права, они оба корейцы, и оба хотят одного и того же — мира и свободы. — Моя сестра говорила, что я зря иду воевать, — Сокджин клал руки под голову — будто бы не на продавленной постели лежит, а на лужайке с цветами. — Она знала, что я не умею убивать или ненавидеть. Я по жизни эстет, знаешь, что это такое? Я люблю красоту. — А она? — А она умная и прозорливая. Будь она мужчиной, она бы лучше других смогла управлять страной. Сильная личность. И смелая. Ничего не боится. Однажды в детстве за нами погналась бешеная собака, знаешь, что сделала? Она сначала бежала куда-то, а потом остановилась, когда устала, обернулась и ринулась в драку с собакой. И если бы не прибежал отец, я был бы уверен, что моя сестра победит. — Такая отчаянная? — с сомнением спрашивала Чеен. — Более чем, — кивал Сокджин. — В прошлом году отец хотел ее замуж отдать. Нашли хорошего жениха, он секретарь партийного собрания, так моя сестра не вышла даже поздороваться. А сама сказала, что не станет женой того, кто не умнее ее самой. — Я бы так не смогла… — восхищенно пробормотала Чеен. — Она удивительная. — Когда ты ее увидишь, то убедишься, что она такая… — кивал Сокджин. — Ей бы точно не понравилось в плену. Она бы сделала все на свете, чтобы не попасть сюда, я уверен. Он смеялся, болтал, его переломы понемногу заживали — и близился день его выписки. Доктор Чхве уже успел привыкнуть к нему, Сокджин не создавал ему проблем и быстро шел на поправку. Однако держать его в больничке вечно он не мог, и вскоре ему предстояло отправить Ким Сокджина в тесные камеры, что означало его верную смерть — там в духоте и испражнениях без чистой воды и еды, он точно подцепит сыпной тиф и умрет. Однако возвращаться в камеру ему не пришлось. Чеен самолично нашла способ задержать его и отстояла его в этой борьбе — потому что Сокджин спас ее, а она всегда платила по долгам. *** Стояла середина декабря, когда в ее жизни снова появился Чон Чонгук. Мрачный с обросшим лицом, похудевший, она едва узнала его. Его привезли из цеха, сказали, что он упал и долго не мог прийти в себя. Чеен и Дахен, которая спустилась к ней в приемник, умыли его, надели чистую одежду и отвели на рентген — переломов у него не было, было обезвоживание. Оказалось, что он не ел несколько дней, все работал и работал, и ему требовалось банальное — еда, вода и покой. Это ему и обеспечили девушки, памятуя о старой дружбе — и о малышке Йерим, конечно. — Я за ним присмотрю, — обещала Чеен. Она уже успела позабыть о старой вражде, прошедшие месяцы открыли ей глаза, никто никому не враг, а Чон Чонгук когда-то любил ее подругу — разве не может она помочь ему?.. Она самолично устроила ему палату в стареньком изоляторе, где раньше лежали больные с сыпью — ныне он пустовал, на болезни кожи всем было плевать сейчас, принесла второе одеяло и чистую воду, а когда он, наконец, пришел в себя, принесла ему водянистой каши из ячменя. — Не густо вас тут кормят, да? — спросил он, когда попробовал съесть ложку-другую. — Почему ты не ел и не пил ничего? — поинтересовалась она. — Работал усердно? — Я хотел упасть, — признался он. — Хотел в госпиталь. Я совсем выбился из сил в цеху, времени нет даже отлить. Пардон, я не хотел грубить вам. — Взял бы перерыв, — пожала она плечами, но осеклась — вспомнила, что по новому закону никто из граждан в возрасте восемнадцать — сорок лет не имеют права не приходить на работу. — Как жив остался? — Да вот, — развел он руками. — Так вышло. Он доел кашу и с интересом стал рассматривать Чеен, словно ничего между ними и не было. — Ты вытянулась, — сказал он. — И похудела. И волосы отросли. Джонни понравилось бы то, что теперь с тобой стало. И хену тоже. — Ты неисправим, да? — пожала она плечами. — От твоей болезни нет лекарства. Но злости у меня тоже теперь нет. Живи так, как хочется жить. Все в порядке. Я не сержусь. — Я тоже, — передразнил он ее, а потом замолчал. Лицо стало бледным и плоским, словно он хотел сказать что-то, но сдерживался. — О Йери нет вестей? — негромко спросил он. — Я писала ее родне, — рассказала Чеен. — Но к ним она не доехала. Вестей нет. Наверняка, она сбежала и спряталась где-нибудь. Я молюсь за нее. Больше я ничего не могу сделать. — Наверное, для тебя она не сделала бы совсем ничего, — подумал он. — Абсолютно разные вы. Как вода и хлеб. — И я, наверное, вода, да? — усмехнулась Чеен. — Без цвета, вкуса и запаха… — Нет, ты чистый хлеб, — буркнул он. — Ты плодородная и настоящая, рукой можно потрогать. А Йерим… Она вода. Чистая и светлая, но не питает совсем. Если будут вести, расскажешь мне? — Расскажу, — честно сказала Чеен. — А тебе работа другая нужна. На этой работе ты умрешь. Подцепишь туберкулезную палочку или еще что… — Куда мне еще пойти кроме цеха? — задумчиво протянул он. — Не переживай, никто обо мне плакать точно не будет. А так… Спасибо и тебе, и девчонкам. Высплюсь и пойду обратно. Не по-мужски это как-то — прятаться под твоей юбкой. Она задумалась над его словами — слишком уж серьезным было его лицо, ночью вспоминала, с каким восторгом говорила про Чон Чонгука ее лучшая подруга, и решилась — пошла к Чонен и доктору Чхве. Первая сразу дала добро, а второй предложил привести Чонгука к нему. — Мужские руки мне тут пригодятся, — сказал Чхве Минхо. — А что? Перетащить кого-нибудь или биксы принести. Как тебе? — Он умрет, если в цехе останется, — сказала Чеен, смущаясь. — Моя подруга просила позаботиться о нем. — Ну так позаботься, — сказал доктор Чхве. — А я помогу и ему, и тебе. Ты же мне очень помогаешь… Так Чон Чонгук оказался вторым санитаром в отделении доктора Чхве. Сначала упирался и голосил, а потом пришел и стал молча работать. Чеен сразу же почувствовала это на себе — Чонгук мрачно взял на себя добрую половину ее обязанностей, а еще всегда держался настороже, если она шла в мужской блок. — Мне нянька не нужна, — иногда говорил он, когда Чеен звала его на обед или говорила что-то. — Тем более, ты, Пак Чеен. Она кивала, но все равно старалась оставить ему еды или заварить свежий чай, а он всегда старался найти ее взглядом и проводить до общежития домой по вечерам. И был прав, потому что молоденькая и худенькая девушка вызывала неоднозначные эмоции у самого разного контингента. *** Она не поняла, как это вышло — не сразу догадалась. Их было пятеро — разных возрастов — едва-едва оправившихся от тифа. Крепкие их тела быстро восстановились, но разум был отравлен — формально они были пленными, на деле же еще считались больными, поэтому доктор Чхве не так упорно следил за ними — курят они или сидят без дела на койках, и пусть… Им всем предстояло рано или поздно вернуться в свои грязные бараки, так пусть хоть немного отдохнут от пота и пыли, почувствую себя людьми, так думал он. Так думала и Чеен. И не заметила, как взгляды их стали чаще падать на нее — молоденькая и худенькая девушка казалась им беззащитной. К тому же она всегда была чистенькой и аккуратной, старалась позаботиться о самых слабых, и улыбка у нее была красивая. Чеен нравилась мужчинам — понравилась она и этим пятерым. Но в силу своей испорченности и пошлости они не могли показать ей свое внимание. Они могли только взять ее и все. Так и поступили. Выследили ее, когда она прошла за здание, чтобы развешать там простыни. Один перехватил ее, второй утащил в подвал, а там были еще трое. Уронили на огромную кучу мешков с грязным бельем — там его хранили до отправки в прачку, один встал у двери, четверо занялись девушкой — как дикие звери, как волки. Чеен не сразу поняла, что происходит, а когда осознала, было уже поздно. Кричать она не могла — пищала только сдавленно, потому что тяжелая рука сдавила ее горло. Время от времени пыталась открыть глаза, но не могла — кто-то старой тряпкой закрыл ее лицо. Один держал ее руки — потом с них долго сходили синяки, второй коленом сдавил ее ноги. Большие чужие руки блуждали по ее телу, пытались расстегнуть крохотные пуговички на платье. Чеен думала — они изнасилуют меня, а потом убьют. Другого быть не может — живой ее точно не оставят, ведь она все расскажет, значит, ее просто убьют. Задушат или забьют до смерти. А потом выбросят ее тело в этом подвале. Или прикопают в мусоре — ее долго не смогут найти. Когда найдут, будет уже поздно — она станет некрасивой и будет дурно пахнуть. — Онни будет плакать… Мама тоже… Отец не переживет… — проносилось в голове. — Странно, я умерла во время войны, но в мирном городе… — Меня убьют те, о ком я заботилась… — Я старалась, чтобы им было лучше… — Интересно, оппа простит мне мою глупость… — Если оппа погиб, тогда мы встретимся с ним, если он выжил, я буду смотреть на него с небес… И сквозь череду этих оборванных мыслей, одна-единственная прорвалась, словно птица из клетки и вырвалась наружу с отчаянным криком, способным остановить время. — Оппа… — прохрипела Чеен, — Я не хочу умирать… Я хочу жить! И все. Внезапно стало легче дышать — руки на ее горле разжались, потом колено, которое было готово сломать ее ноги, исчезло, она смогла высвободить свои запястья и стащить с лица вонючую тряпку. Потом сумела вскочить на ноги — еле дыша. И тогда увидела — Чон Чонгук с окровавленным лицом, вооруженный железной тростью для раненных, отбивается от пятерых — двое уже лежат на полу, держась за руки и голову, а трое пытаются обойти его, чтобы схватить и ее, и его. — Помогите… — хрипло крикнула Чеен. — Кто-нибудь! Дверь приоткрылась, и туда заглянул Ким Сокджин — удивленный, с огромными глазами. С мгновение он смотрел на всех. Один из пятерых — тот самый, кто лапал ее, в этом не было сомнений, узнал его и присвистнул — дескать, иди сюда и помоги, ты же свой, и Чеен вдруг с ужасом осознала — они на самом деле чужие для Ким Сокджина, а вот те, кто пытался ее изнасиловать, его товарищи, возможно, сослуживцы. Сердце ее трепетало от боли и страха, она не чувствовала больше ног — убьют не только ее, они убьют и Чон Чонгука. Как тогда она посмотрит в глаза Йери? В глаза его матери? В глаза самой себе?.. Она ахнула и закрыла глаза — Ким Сокджин громко выругался. Всего пары мгновений хватило ему, чтобы принять решение, возможно, самое тяжелое и легкое в его жизни. Он выхватил у Чон Чонгука трость и стал отбиваться ею от оставшихся троих. — Сволочи, мрази, — орал он. — Только подойдите к Пак Чеен, и я вас лично уничтожу… Только троньте ее! Только попробуйте… Он кричал и откидывал их бессмысленно и глупо, неумеючи. Глядя на него, у Чеен в сердце расцветала надежда, а Чон Чонгук хмурился и снова бросался в бой. Остановил их привлеченный шумом отряд охраны и лично доктор Чхве. Он же потом и пытался удержать Сокджина от того, чтобы не добить поверженных им мерзавцев. Он же перевязывал разбитую голову Чон Чонгуку, он же и утешал заплаканную испуганную Чеен. — Прости… Прости… — бормотал он, перевязывая ее раненные руки. — Я не думал, я даже подумать не мог… Черт, если бы с тобой что-то случилось, я бы себе не простил, я бы не пережил такого. Чеен лежала на диване в его кабинете, слушала, как в открытое окно залетает непрошенный снег, вспоминала, с какой силой держали ее руки мерзавцев, как близко было ее падение, как отчаянно защищал ее Чон Чонгук, и как выкрикивал ее имя Ким Сокджин. — Я буду работать с вами, доктор, — тихо сказала она хриплым от слез и удушья голосом. — Я не буду сбегать. — Правда? — он тихо смотрел на нее. — Ты уверена? Тебя не будут преследовать страхи? — Нет, — качала она головой — смотрела в сторону двери, оттуда из щели отчаянно смотрели на нее две пары сияющих глаз. — Меня есть кому тут защитить. Они в обиду меня не дадут. Уже вечером они с Цзыюй вернулись из бани, куда ты водила ее смыть с себя этот позор, подруга сварила суп и подогрела чай — Чеен сидела на табуретке, смотрела в стену — и начала рыдать, отчаянно и горько, первый раз за это время. — Они поранили тебя? — спрашивала Цзыюй. — Они испугали тебя? — Оппы, оппы не было рядом, — захлебывалась слезами Чеен. — Он обещал быть рядом, но его нет. Нет его. И я могла умереть сегодня, понимаешь? Меня могли убить, а его рядом не было. И как мне жить с этим теперь? Как? Я тоскую по нему, я жду его… Она рыдала, а мудрая Цзыюй долго смотрела на Чеен и соображала, соображала… Пыталась вспомнить и свои чувства — но с ней ничего подобного не происходило никогда. Наконец, она ушла в свою комнату и вернулась оттуда со стопкой идеальной китайской бумаги. Поставила перед Чеен и хлопнула по стопке ладонью. — Что? — тихо спросила та. — Пиши ему сама, — твердо сказала Цзыюй. — Даже если он и не получит этих писем — тебе станет легче. Пиши ему. Обо всем пиши. О каждом дне своем пиши. Пиши и отправляй. И в каждом письме пиши, как любишь его. Как ждешь. — Но… — Чеен погладила бумагу рукой, как сердце. — Если он не прочтет? — Рано или поздно однажды он все прочтет, — сказала Цзыюй. — Одно из миллиона письмо достигнет его — и у него будет повод вернуться домой. Дай ему время. Ему, себе и письму время дай. И все вернется. Я уверена. С того самого дня Чеен и начала писать бесконечные письма для Джонни — она писала их и не отправляла. Складывала у себя. Посылать их было страшно — а вот держать у сердца, хорошо и тепло. Внушало надежду. Жизнь в тюремной больнице изменилась. Доктор Чхве постарался — Чон Чонгук получил вторую должность и теперь обеспечивал и безопасность сестричек и добровольцев, и ему не было теперь нужды ходить в цех, чтобы не умереть от голода. А сам Ким Сокджин, с подачи Чеен, остался в отделении доктора Чхве. Помощником санитара. Доказавший свою честность, он теперь пользовался доверием целого коллектива. — Если бы это была не ты, я бы все равно помог, — признавался он Чеен. — Но не думай обо мне хорошо. Я просто ненавижу насилие. Он протягивал руку — и прежде чем Чеен успевала увернуться — гладил ее волосы. — Я же говорил, — прибавлял он. — У меня дома младшая сестра твоего возраста… Если бы кто-то тронул ее — я бы убил, — улыбался он. — Война идет или нет — я не хочу, чтобы кто-то поступал так с девушками. Пока я рядом, я не позволю. Через его широкую улыбку Чеен видела настоящее солнце.