Покидая розарий

Апрель в 1951 году выдался ветреный — и Чеен до первых цветущих слив носила зимнее пальто и платок. Выглядела она теперь, конечно, отвратительно — тощая и бледная, словно тень от той прежней пышущей силой и здоровьем Чеен. Однако дух ее оказался крепок — и она не сошла с ума в ту холодную весну, хотя и была готова потерять рассудок много раз. Она сама вышла встречать облезлые войска союзников — в конце марта на первом параде. Парад проходил под канонаду и выстрелы — китайский батальон все еще воевал на подступах к Сеулу, пытаясь вернуть столицу. Однако и сама Чеен, и все другие выжившие знали — теперь столицу коммунистам никогда не увидеть. Это просто невозможно. Познавшие горечь поражения и потерявшие все союзники просто-напросто умрут, но не отдадут город. Чеен тоже готова была бы умереть ради этого. Теперь она сама находила правильных людей и заводила знакомства — много, отчаянно много работала, без праздников и выходных, искала варианты и никогда не опускала руки. Словно кто-то заменил скромную испуганную милую Чеен этой железной женщиной с раздвоенным сознанием. Она не испытывала страха или сомнений — она не выживала, она просто жила. И всякий раз готовилась дать отпор, сразиться и не проиграть. Проиграть теперь она не могла — дома ее ждала Цзыюй. У Цзыюй были проблемы — истощенный ее организм еле-еле справлялся с беременностью, и непривыкшая болеть Цзыюй переживала не самые лучшие времена. Ее мучал токсикоз — она ничего не могла съесть без липкого ощущения тошноты, голова постоянно кружилась, а потом присоединилось малокровие. Работать теперь она тоже не могла — разве что по дому, и Чеен приходилось одной тащить на себе это бремя. Бремя это не казалось Чеен тяжелым — она сама его выбрала. С того дня, когда вернулась Цзы, Чеен приняла на себя странную вахту, и не отказывалась от нее. Отныне и впредь у нее были иные права и обязанности — все они вертелись вокруг будущего ребенка Цзы. — Я обещала защитить тебя и ребенка, — говорила Чеен. — Я все сделаю как нужно. — Мне это не требуется… — тихо парировала Цзыюй, скрючившись на кровати с полотенцем у рта. — Я выдержу все сама. Думай только о себе. — Я вроде бы не спрашивала твоего мнения… — сердилась Чеен. — Я не оставлю тебя и ребенка. Мы провели все это время вместе — вместе и останемся. — Да, — кивала Цзыюй. — Но я только одно знаю… Без меня тебе будет проще, Ченги. Ты сможешь вернуться к родителям, например. Или даже вступить в регулярные войска. Или… — Или да или, — качала головой Чеен. — Делаю то, что хочу, и так, как хочу. Это все. Она сердилась, потому что понимала — Цзыюй мучается не только из-за токсикоза, но и из-за темных непрошенных мыслей. Кое в чем она, конечно, права. А может, даже и во всем. Насколько проста была бы жизнь, если бы Цзыюй была сейчас в безопасности вместе с Чжан Исином… Сама по себе Чеен смогла бы пережить это время. Но оставить подругу она, конечно, тоже не могла. Их тонкие связи, их любовь сыграли с ними злую шутку — они не могли разделиться теперь, даже если по отдельности им и было бы лучше… Чеен много работала теперь — за двоих. Пресловутая фабрика снова принимала рабочих, и Чеен вернулась туда. Поначалу работницы пытались выгнать ее — все знали, что Пак Чеен много крутилась в доме Чжан Исина и его сестры, но хватило только пары слов от Сон Сынван — и Чеен оставили в покое. Странные слухи о связи противников с этой странноватой молчаливой девушкой и без того кружили в воздухе, а тот факт, что самая известная противница нового режима, Сон Сынван, защищает ее, и вовсе расставили все точки. Чеен ни с кем дружбы не водила, работала много, если что-то давали — брала, но старалась быть неприметной и непритязательной. А едва восстановили почту и центры связи, пошла подавать прошения и заявки на всех, кого успела потерять. И утерянные связи понемногу стали восстанавливаться. Сначала нашлась Элис, а вместе с ней и родители. Сестре удалось написать письма, в которых она рассказывала — врагу не удалось дойти до родной деревни Чеен, все ее жители остались живы и невредимы, а сама Элис успешно пережила зиму, работая в лавке родителей. Бывали, конечно, и не самые простые времена — но зима кончилась, начались посевные, и Элис успокаивала сестренку, что вскоре дела семьи должны были поправиться. Несомненно больше всего переживаний им доставила сама Чеен, которая осталась в столице, занятой врагами — и Чеен поспешила отправить письмо, в котором сообщала, что ее тяготы обошли стороной, она здорова и по-прежнему живет в Сеуле. Больше она, конечно, не могла ничего написать. Боялась паники и непонимания — если мать узнает, что с ней сделал Ким Намджун, капитан коммунистической армии, она не выдержит — сердце разорвется от такой боли. Чеен подала заявку о пропавших без вести Ким Йерим и Им Наен — но, памятуя о том, чьими руками был взорван поезд, особо ничего не ждала. В конце апреля на ее имя пришло письмо от невестки Наен — жены ее погибшего на войне старшего брата — та писала, что тело Наен было найдено в самом начале зимы, она погибла при взрыве, местные жители похоронили ее в братской могиле. Несмотря на то, что в глубине души Чеен и не ждала благой вести о пропавших, весть о гибели яркой и красивой Наен-онни произвела на нее тяжелое впечатление. Она сама никогда не нравилась этой онни — той больше по душе была веселая Йерим, но она была молода и красива, полна надежд. Чеен хорошо помнила, как та ревновала к ней Чанеля-оппу, как пыталась вызвать у нее эмоции — какой смелой и отчаянной она была… И вот теперь ее нет, она погибла, как и многие другие, и никогда уже не вернется в университет, не поедет на учебный комбинат, не будет срывать спелые персики и шутит над глупыми шутками мальчишек. — Никогда… Вернувшись домой, она не сразу вошла в квартиру к беременной Цзыюй — сначала долго сидела на лавочке во дворе, пытаясь прийти в себя. Двор, некогда бывший свежим и красивым, теперь казался восставшим из мертвых — грязный, страшный, ободранный и обворованный. Чеен он напоминал ее саму. Вот что случилось с ними. Они изнасилованы и замучены. Но все еще живы. А значит — должны жить и дальше, как бы то не было. — Я буду жить, — думала Чеен. — Несмотря ни на что, буду. В следующее воскресенье она разбудила Цзыюй пораньше. Та долго сопротивлялась, но Чеен сердилась — Цзыюй и так постоянно спит, скоро с ума сойдет от сочетания комнаты и постели. Пора брать себя в руки — беременность не болезнь — а у самой Цзы сил больше, чем та думает. На вырученные деньги Чеен купила пару баночек американской краски и отбеливателя. А еще она нашла запасы того, что сумели они спрятать с Цзыюй в период былого благоденствия. Теперь Чеен хотела действовать. Сначала она стащила с окон темную ткань и грязные от коптилки шторы и сожгла их во дворе и старом котле. Потом вытащила прохудившиеся ковры на улицу и выбила их до кровавых мозолей на руках. Прокипятила одеяла и покрывала, выстирала всю одежду, которая была еще более или менее носибельной, все прохудившееся и износившееся сожгла. Вымыла окна и натерла их зубным порошком, который когда-то им щедро дарили офицеры. Вымыла и проскоблила полы, застелив их домоткаными ковриками из запасов Цзыюй. Вытащила во двор печурку, которая согревала их зимой — теперь она была нужна тут, а чтобы ее не украли, приковала ее цепью к трубам — потребовался бы резак, чтобы снять их. Вернула кровать Цзыюй в ее большую комнату, в которой оставила один свободный угол — в свое время там появится детская кроватка. В освободившуюся комнату поставила кровать поменьше, на которой спала когда-то сама. Покрасила все облезлые края, вымыла и вычистила, и впервые за долгое время постелила чистое постельное белье. Потом тщательно подмела двор, покрасила калитку, почистила от мусора деревья, которые никак не могли ожить после зимы — нижние ветки были срезаны для печки, побелила остатками извести из стволы и щедро полила. Натаскала воды и на печурке согрела несколько ведер — искупала Цзыюй, хотя та и сопротивлялась, перестирала вещи, а потом тщательно вымылась сама — через пару недель обещали открыть общественные бани. И наконец, приготовила горячий суп и сварила свежий чай — и первый вечер в своей жизни встретила в полном довольствии и счастье, чистыми, сытыми и спокойными. — Это ничего не изменит, — тихо говорила Цзыюй. — Ничего. — Тебе неприятно видеть дом в чистом виде? — спрашивала Чеен. — Он не наш, этот дом, но он приютил нас. Надо быть благодарной. — Мы в ловушке, Ченги, — Цзыюй мешала сахар в чае. — Мы в городе, полным врагов. — Это наш город. — Он перестал быть нашим. Теперь этот город принадлежит врагам. — И с какого времени ты стала такой? — возмущалась Чеен. — Коммунисты — наши враги, мы не могли пойти с ними, тут наш дом. Мы еще восстанем из пепла, Цзы, нам помогает половина мира. — Но другая половина помогает им… — резонно говорила та. — Я должна работать. Я должна тебе помогать. — Твоя помощь — быть дома и беречь себя, — просила Чеен. — Ничего другого я не прошу. — Считаешь меня настолько беспомощной? — Просто беспокоюсь за тебя… Чеен тянулась к Цзыюй, обнимала за голову, убаюкивала — напевала тихо. Так раньше успокаивала ее Элис — теперь Чеен тоже было о ком позаботиться. Цзыюй — последняя, кто осталась у нее, она должна сберечь Цзы. Если Чеен постарается, все у них получится. — Что он сказал, когда ты решила остаться? — спросила она негромко. — Переживал? Был против? — Он сказал, что знал это с самого начала… — тихо отвечала Цзыюй. — И, наверное, он был прав. Я не могла покинуть тебя. Этот город — могла. Этих людей — да. Но не тебя. — Он обещал написать тебе? — Нет, — качала головой Цзыюй. — Но обещал, что будет помнить всегда. И просил не избавляться от ребенка. Чувствовал, что не увидит его… Знаешь, я словно пережила это миллион лет назад, будто бы целый мир разрушился и построился заново. Я не чувствую ног, Чеен, я как будто смотрю на себя со стороны. Неужели это все со мной случилось? Неужели? — Ты жалеешь, что не поехала с ним? — Я жалею, что оставила тебя на ту последнюю неделю, — искренне сказала Цзыюй. — Вот что давит на меня изнутри. Я жалею, что упустила однажды твою руку — теперь я уже никогда не смогу поймать ее. И ты, и я, Ченги, прежними уже не станем. — Понятное дело… — Ничего тебе, дурочка, не понятно… — мягко сказала Цзыюй. — Лед тронется. Обязательно тронется. Вот только увижу ли это я… Не знаю. Чеен слушала ее, качала головой, а по дороге на фабрику рано утром смотрела на полноводную реку Хан — и понять не могла, о каком льде говорит ее подруга. Ведь лед давно сошел с реки — наступила настоящая весна. Пусть пока грязная и неприглядная, но настоящая. И лед не просто тронулся — он ушел обратно в горы. Чеен на самом деле была дурочкой. Осознание этого пришло слишком поздно. — Хорошо выглядишь, — сказала ей Сон Сынван, когда они встретились в следующий раз — девушка была коротко подстрижена, на ней была новая фуфайка и красная повязка с надписью «Дружина». — И ты, — честно сказала Чеен. — И ты, онни. — Вступила в отряд, — пояснила девушка. — Без работы мне тяжело. Там не платят — так, копейки, но зато я могу помочь восстановить общественный порядок. Ну и прикармливают нас. Я сейчас одна, позаботиться некому. — Ты можешь жить с нами, — мягко сказала Чеен. — Я тебе давно предлагаю. — Нет, — покачала головой Сынван. — У тебя своих забот полно. А я не пропаду — я живучая. Выживу, так сказать. Встану на ноги. А если не смогу… — Сможешь, — коротко поправила ее Чеен. — Ты написала родителям Бэ Джухен? — Написала, — нехотя сказала та. — И родителям других… Моих товарищей… Всем написала. А потом переболела. Тяжело перенесла… Наверное, потому что зима выдалась голодная. У меня был тиф, Ченги. Но не бойся, я уже не заразна. — Это оттуда? — Чеен показала на волосы. Сон Сынван задорно рассмеялась и качнула головой — как мальчишка. — Ага, — весело сказала она. — Но я отращу новые. Не переживай. Она сбегала в небольшой киоск и принесла оттуда два поджаренных хлебца — сладкие, вымоченные в молоке, популярное нынче лакомство. Они с Чеен выбрали лавочку в тени букового дерева — на нем только-только появились листья. Сели под ним, постелив под себя пальто и фуфайку — стащили платки. — А, кстати, — Сынван почти вся вымазалась в сахарной пудре. — С кем ты сейчас живешь-то? Снова кого-то подобрала из жалости? Или вернулся твой оппа, Ченги? Я про того, что на войне пропал, — уточнила она. Они обе замолчали — призрак Ким Сокджина до сих пор стоял между ними. Врага. Коммуниста. Убийцы. И самого важного прошлой зимой человека для Чеен. Обе они были причастны к его спасению. Обе они помнили о нем. — Нет, — нехотя выдавила из себя Чеен. — Оппа мой… Не вернулся он пока, онни. Но я жду. А живу я с Цзы, как раньше. Она сейчас, правда, нездорова… — Что… — от удивления Сынван выронила палочку от хлебца, огромные глаза смотрели на Чеен. — С кем? Повтори-ка… — С Чжоу Цзыюй, конечно, — спокойно сказала Чеен. — Ты же знаешь ее. Она моя подруга. Я и раньше жила с ней, и теперь вот… — То есть… — Сон Сынван выпрямила плечи, вытянула шею, глаза смотрели остро, заинтересованно. — Эта девка не сбежала в Китай? Нет? — Почему ты так спрашиваешь? — возмутилась Чеен. — Зачем ты говоришь так? — Ответь, пожалуйста, — Сон Сынван смотрела на Чеен, не отводя взгляда. — Она в Сеуле? До сих пор? — Конечно, а где ей еще быть? — рассердилась Чеен. — И что за тон, онни? Я, конечно, помню, что она тебе не особо нравилась, но все же… — Ей следовало уехать, — строго сказала Сынван. — Она же подстилка коммуниста Чжан Исина. Его шлюха. Все видели и все знают, как она увивалась вокруг него. Почему не поехала с ним? Он, понятно, не взял ее, но если бы постаралась… — Тут ее дом, она здесь жила, — Чеен нахмурилась. — А ее отношения с Исином никого не касаются. Я, по твоей логике, тоже подстилка коммуниста. И шлюха, да? — Тебя Ким Намджун сначала избил, а потом изнасиловал, — Сынван поменялась в лице. — И запугивал регулярно. Об этом тоже все знают. И то, что из-за его плетки, ты чуть не умерла, тоже… Ты человек другой, Ченги. Тебе расчет неведом. Ты сердцем живешь. Поэтому я и запретила девчонкам трогать тебя. А кое-кому и рассказала, что ты двойной агент. Но это ты… А Чжоу Цзыюй. — Она лучший человек на земле… — Чеен не сдерживалась. — Самая добрая и светлая. И ее личная жизнь никого не касается. — Она эгоистка и приспособленка, так хочешь сказать? — уточнила Сынван. — Она всегда искала лучшего только себе. Я ведь не к тебе первой обратилась с просьбой помочь. Сначала я обратилась к ней. Намекнула, что патриотизм важен… Попросила ее помочь. Но она отказалась. Хотя у нее было больше других возможностей. Не захотела пачкаться о всех нас. — Просто не могла… — перебила ее Чеен. — Не каждый возьмет на себя такое. Она не смогла. Это не ее вина. — Она знала обо всех облавах, которых устраивали в городе, — не успокаивалась Сон Сынван. — Но ни разу не попыталась предупредить кого-нибудь. Арестовывали ее товарищей, ее ровесниц, но она просто жила своей жизнью. Ничего не чувствовала. — Никто не может судить о ее чувствах, — рассердилась Чеен. — Не суди да не судима будешь, онни. — Я-то не буду судить, — коротко оборвала та. — Я сейчас на дне, никто я и звать меня никак. Но это касательно меня. А другие молчать не станут. В Сеул еще не пришло основное руководство. Оно сейчас новое, проамериканское. Когда они разгребут дела, примутся за предателей родины. И твоя подруга — первый кандидат. — Она ничего не сделала плохого, — отрезала Чеен. — Она хороший человек и любит этот город. Помогать или нет — ее выбор. Она сама была под подозрением постоянно. Не судите ее. Она не сделала ничего, чтобы ее могли осудить. — Конечно, сделала… — деловито сказала Сынван. — Думаю, она и сама понимает это. Ты ее спрячь получше. Если не спрячешь, возможно, ее найдут. И тогда ей может угрожать опасность. Прими к сведению. — Но ты-то никому не скажешь? Правда? — неугомонно переспрашивала она. — Не скажешь? — Я не люблю сплетни или вымыслы… — Сон Сынван встала, отряхнула фуфайку и снова надела ее. — И не люблю распространять чужие тайны. К тому же у меня перед тобой долг, Пак Чеен. Если бы не ты, я, наверное, бы сдалась после того, как Бэчу казнили. Не думай, что я ненавижу эту идиотку… Скорее, я презираю ее слабость. Но говорить о ней я не буду. — Спасибо, — сказала девушка. — Спасибо тебе. — Но другим ты не сможешь закрыть рот, — предупредила Сынван. — Я промолчу, но найдутся те, кто скажет о ней. И что будет тогда — один бог знает. Со дня на день объединенные войска войдут в столицу. Тут будет центр основных сил. И тогда кто-нибудь да вспомнит о красивой китаянке, жившей с врагом. А Чжан Исин не просто враг. Он предатель. Никто еще не забыл, что его отец раньше держал тут целые рынки, а его милая сестра называла себя кореянкой… Она быстро попрощалась с Чеен — и слилась с толпой. Чеен сумела разглядеть новых друзей Сон Сынван — бравые бывшие офицеры и студенты, молодая орда, как их назвала бы Цзыюй, в таких же фуфайках и неизменных красных повязках. Они шли стройной толпой — и люди расступались навстречу им, словно в былые времена уступали дорогу коммунистам. — Никакой разницы, — промелькнуло в голове Чеен. — Цзы была права — нам с ней опасно было жить и при прежнем режиме, и при нынешнем. *** В выходной день Чеен теперь ходила по городу в поисках очередных стихийных базарчиков, то тут, то там открывавшихся, чтобы быстро продать все, что есть, и скрыться в толпе. Настоящих магазином до сих пор не было — люди боялись мародеров и грабителей — а те немногие, у которых еще оставался товар, открывались в разных частях города, чтобы быстро продать все и спрятать вырученное от полиции и воров. Продавали все — оставшиеся после коммунистов предметы роскоши, гуманитарную помощь из Америки, первые фрукты и овощи — фермеры из окрестных деревень стекались в Сеул, иногда продавали и награбленное. Чеен интересовали продукты — их рацион был скудным, а Цзыюй сейчас необходима была здоровая пища. Беременность ее развивалась, но сама Цзы напоминала тень — никакого румянца, голос тихий и слабый, никаких сил. На фабрике платили плохо = хуже, чем при коммунистах — но немногое вырученное все равно было некуда потратить, кроме как на этих самых базарчиках. Получая от Сон Сынван или других девушек сведения, Чеен шла в указанный район города, иногда ранним утром, и покупала то немногое, что могла найти. В то утро ей удалось купить немного капусты — удача. Капуста была свежей, молодой, можно сварить суп или сделать жаркое без мяса — о мясе сейчас можно только мечтать. Чеен купила один кочан, потом подумала и вернулась за вторым. И тут же столкнулась с высоким молодым человеком с неопрятной бородой — в котором не сразу признала Чхве Минхо. — Чеен-а, — радостно сказал он. — Боже… Ты жива! Ты жива! — Доктор Чхве… — только и смогла пробормотать девушка — и тут же залилась слезами. — Боже, это действительно вы. Они расстались в начале зимы — всего четыре пять месяцев прошло — но какими же разительными были перемены. Всегда отутюженный и выглаженный теперь доктор Чхве напоминал тень, а темные курчавые волосы навсегда пересекла полоса седых волос. Сама же Чеен тоже напоминала живого мертвеца — и все-таки оба они были живы, вот что было важнее всего. Чеен, потеряв стыд и приличия, обнимала доктора, а тот с нежностью гладил ее волосы. Они оба прошли войну и выиграли важный бой. — Где вы сейчас? — спрашивала Чеен. — Как вы? — В госпитале, — радостно сказал он. — Полевом. Развернули под Сеулом. В устье реки. Скоро обещают отдать какое-нибудь здание. Но мы работаем над этим, Чеен-а. Собираемся открыть хороший военный госпиталь. А ты? Ты как? — Работала на фабрике всю зиму… — соврала она. — Работаю до сих пор. Понемногу получается. Никаких изменений. Не голодаю — и спасибо. — Я думал, что больше никогда не увижу тебя, — честно сказал доктор Чхве. — Ты уходила тогда с таким лицом… Боже, страшно вспоминать. Я и жене писал — такие вот девочки закончат войну. И гордился тобой, и боялся за тебя. Но ты жива, ты тут. Такая же… Боже… Он еще раз обнял девушку — не Чеен он видел, а свою родину, всех своих коллег, самого себя. — Капусту взяла вот… — Чеен стало неловко. — Я бы вас пригласила… Но у меня так бедно. И ничего нет. — Нет, нет, — протестовал доктор. — Я и не напрашивался. Понимаю, не лучшие времена. А ты сыта? Что-то дают? Платят хорошо? — Плохо, — Чеен не смогла соврать. — Но платят. Работы в городе нет, только фабрика. Работаю, пока получается. — Так возвращайся в госпиталь, — тут же сказал доктор Чхве. — Ты же закончила курсы медсестер, помнишь? И ты хорошо смотришь за ранеными. Я помню, как ты работала. Пока, конечно, госпиталя нет, но как в город войдут объединенные войска, сразу порекомендую тебя. Платить будут больше. И еда — молоко, сахар, консервы… Он незаметно сунул в карман девушке две гладкие баночки с американскими этикетками — Чеен хотела возмутиться, но вспомнила про Цзыюй дома, и наступила на гордость. Ради подруги она была на все готова. — Я согласна, — тут же сказала она. — Как откроетесь, позовите меня, пожалуйста. Я хочу работать. Мне надо вставать на ноги. — Какая фабрика? Обувная? — доктор Чхве черкнул что-то в блокноте деловито, а потом поднял шляпу. — Рад был тебя видеть, — честно сказал он. — Надеюсь, скоро снова будем вместе работать. Горжусь тобой. Береги себя. Она поклонилась ему и пошла прочь, вне себя от радости и счастья. И лишь когда он окликнул ее, она вспомнила — доктор Чхве не только помощь ей оказал, он дал ей надежду. Словно божий свет, словно святое предзнаменование. — Чеен-а, — окликнул он ее у самых ворот — она резко обернулась, глядя на него. — Меня вот что волнует… — смущенно признался он. — Ты… Когда ты тогда уходила… У тебя была цель спасти одного… Человека…. Помнишь? — Помню, — выдавила из себя Чеен, — Помню, конечно. — Получилось? — спросил доктор Чхве — Чеен подняла глаза — он смотрел с надеждой и болью. И она вспомнила, что именно он первым спас жизнь Ким Сокджину, и именно он привел его в ее жизнь. Соврать ему она не могла. — Получилось, — сказала она, размазывая слезы по лицу. — Он уехал. Вернулся туда, где его ждут и любят. Она молчала — от ответа доктора Чхве многое зависело. Он мог проклясть ее за помощь врагу, мог посмеяться над ее глупостью, мог равнодушно пожать плечами. Ничего этого он не сделал, впрочем. — Слава богу, — искренне сказал он. — Я молился за него и за тебя. Чеен так и осталась стоять у ворот, глядя ему вслед. Она была необыкновенно счастлива теперь и отныне.