Him & I

Хосок не хотел говорить. Он ничего не хотел после того, как Хёнвон заставил его сыграть эту сокрушительную мелодию. Его чувства затуманились, и ему захотелось выпрыгнуть из чертового окна, что было бы напрасно, ведь они жили на первом этаже. Другой продолжал задавать неудобные вопросы, совершенно не относящиеся к делу и совершенно не соответствующие его эмоциональному состоянию. Почему он вообще об этом заботился? Почему его заботила его искренность, его доводы, все, что касалось его мнения или того, что он был за человек, как он думал и почему? Почему? Почему, черт возьми, он так заинтересован, Хосок? Потому что он хочет знать больше, чтобы лучше мучить тебя? Или потому, что он хочет посмеяться над тобой после вчерашней близости? Хосок довел его до обморока, так что ему пришлось искупить свои грехи, ведя себя мило и делая то, что Хёнвон просил, включая эту гребаную мелодию. Он только что сыграл ее, не задумываясь, потому что не знал слов. Он бы сразу понял неподходящий аккомпанемент. Он совершил ужасную ошибку. Он совершил много ужасных ошибок. В первый раз - играя мелодию, во второй раз - переделывая ее, делая себя несчастным, а Хёнвона плачущим, и в третий - поиск слов песни. Зачем ты это сделал, идиот? Почему, черт возьми, ты так заинтересован, Хосок? Тебе не нужна его индивидуальность, просто почувствуй музыку и живи с миром. Он изменил мелодию, сидя в своей комнате почти два часа, придумывая последовательность аккордов и нот, чтобы подстроить под текст. Чертовски отчаянную лирику Че Хёнвона. Почему он не написал о гей-романах, пытках людей или сексуальном поведении по отношению к незнакомцам? Он этого не сделал. Он написал о психологическом и физическом насилии, и Хосок больше не мог играть предыдущую версию. Было намного хуже, намного хуже, «выпрыгнуть из окна» хуже, «погрузиться в темную пустоту и задохнуться в ней» еще хуже. Хосок молча надеялся, что ее сыграет кто-то другой, но сомневался, что Хёнвон найдет кого-то с таким же уровнем мастерства. Тем не менее, он тщательно записывал каждую партию, указывая каждый шаг в нотных листах. Удиви ублюдка. Он должен был сыграть ее, и ему уже хотелось умереть, он положил руки на клавиши после ненужного обсуждения, которое сделало все еще хуже. Он провел пальцами по клавишам. Близость другого парня подпитывала его отчаяние, грудь сжималась, когда минорные аккорды разрывали его легкие на куски, и у него были проблемы с дыханием. Он чувствовал, что умирает, и хуже всего во всей этой ситуации было то, что он чувствовал, что Хёнвон умирает тоже. Хёнвон это чувствует. Он чувствовал это и раньше. И что? Какая разница, может ли его придурок-сосед по квартире чувствовать его музыку? Это не так. Это не так. Пока Хосок не посмотрел на него. Блядь. Че Хёнвон просто стоял рядом с ним и плакал, не заботясь о своем оборудовании, которое все еще записывало, хотя и в комнате было абсолютно тихо. Его руки были сжаты в кулаки, а большие глаза смотрели куда-то на клавиши. Хосок никогда не отличался логическим мышлением, по крайней мере, в рациональном смысле. Он был абсолютно уверен, что исход ситуации гораздо сложнее, чем просто поведение человека в определенное время и в определенном месте. Факторов было так много, что он посчитал, что лучше и проще делать то, что он хочет, и он так и поступал. Он встал, грудь все еще болела от мучительного опыта, и сократил дистанцию, вытирая слезы с красивого лица. Хёнвон посмотрел на него снизу вверх, но не отреагировал, губы дрожали, а слезы скапливались, пока не пролились на его щеки. Он не издавал абсолютно никаких звуков, вместо рыданий с его губ срывалось лишь тихое дыхание. Он был прекрасен. Хосок на самом деле не думал о том, как правильно поступить в такой ситуации, или о причинах считать плачущего парня чем-то неземным. Он просто обвил руками тонкую талию и мягко коснулся его губ своими. Произведение на этот раз было прекрасно эмоциональным, текущим, как те слезы, которые он мог попробовать, соленым и теплым, как море, Бетховен - «Лунная соната». Глаза Хёнвона расширились прямо перед глазами Хосока, так близко, что он даже не мог как следует сфокусироваться, просто зная, что они открыты от того, как его тело напряглось в руках Хосока. Оставаясь так несколько секунд, другой парень медленно выдохнул через нос и ответил на поцелуй, тело оставалось замороженным, но губы были теплыми и живыми на губах Хосока. Он ранен. Рука Хосока скользнула вверх по спине Хёнвона, рисуя круги, а другая рука прижимала застывшее тело ближе. «Я… прости, Хосок. И я так же не знаю, почему я плачу». Голос Хёнвона был слабым, новые слезы постоянно текли по его щекам. «Я бы расплакался, если бы ты этого не сделал. Так что я благодарен, что мне не нужно быть таковым», - Хосок подышал на его мягкие губы и поцеловал их, желая раствориться в мелодии, заменяя любую связную мысль, близости было недостаточно, чтобы почувствовать ее. Хёнвон кивнул, медленно и осторожно обнимая Хосока за шею, как будто он не был уверен, хорошая это идея или нет. Его губы приоткрылись, нежно облизывая нижнюю губу Хосока, окрашивая лицо оставшимися слезами. На этот раз все было так по-другому. Дело было не в удушающем напряжении и ровном мелодическом нарастании, а в нежном перетекании звуков прямо здесь, на заднем плане, не заставляющем его ни на что не воздействовать. Он просто чувствовал и растворялся в нем. Он хотел раствориться в Хёнвоне. Это о музыке, Хосок. Это все еще так. Ты такой, потому что он музыка. У Хосока не было достаточно словарного запаса, чтобы выразить то, что он думал, или утешить прекрасного парня в его объятиях, поэтому он просто делал то, что мог. Своим прикосновением, своим телом и губами, двигаясь по нотам отчаяния и печали, пытаясь как-то отвлечь и сделать лучше. Его грудь словно разрывалась на части из-за этих слез. Он провел одной рукой по черным волосам другого, держа и нежно поглаживая их. «Пожалуйста, обними меня, Хосок», — прошептал Хёнвон еле слышным голосом, закрыв глаза и глубоко дыша, словно хотел забыть себя, забыть обо всем. «Я знаю», - Хосок вздохнул и крепче обнял его, прижимая невероятно близко, но все же недостаточно близко. Губы нашли пухлые за считанные секунды, словно на автопилоте, слизывая мокрую соленую жидкость, оставляя вокруг нее нежные поцелуи. «Я умом знаю, что не должен плакать и что со мной все должно быть в порядке, но наука сегодня не на моей стороне», — пробормотал он с легкой, но грустной улыбкой на губах. «Я ненавижу себя». «Не надо.» Хосок мягко погладил его по голове и уткнулся носом в изгиб шеи более высокого парня, вдыхая его ванильный аромат, такой опьяняющий и сладкий. Он хотел заплакать, как идиот, но сдержался, потому что Хёнвон был так невероятно печален и выглядел так невероятно грустно, а Хосока ударила по лицу вся эта разрушительная музыка, как гребаный разрушительный шар, разбивая все и вся. «Черт, у меня скоро выступление, и я в беспорядке». Хёнвон посмотрел в потолок, вероятно, пытаясь взять под контроль свои эмоции, руки крепко держали Хосока. И так до сих пор, Хосок. Подняв голову с шеи Хёнвона, Хосок вытер пару слез, катившихся по щеке другого парня, и убрал свои большие руки, вместо этого сжимая их. «Лучше не ставь эту песню и не плачь в клубе, как мальчик. Кроме того, я думаю, что микрофон все еще записывает. Был бы хороший ремикс с «наука сегодня не на моей стороне» и «обними меня, Хосок». Он улыбнулся и в последний раз поцеловал его в мягкие соленые губы. — «Давай я принесу тебе воды». Он ослабил хватку на длинных пальцах и позволил им упасть, прежде чем отправиться на кухню, пытаясь собраться и делая вид, что хочет выпить стакан воды. Хёнвон в панике бегал по комнате, выключая микрофон и копаясь в вещах. Наверное, готовился к своему выступлению. «Хосок, мне чертовски жаль, что тебе пришлось это увидеть. Спасибо за запись. Я покажу тебе, когда это будет готово. Мне нужно уходить через 30 минут, а я съел только гребаный бутерброд, блядь», — воскликнул другой парень, пробегая мимо Хосока, открывая холодильник и хватая банан, прежде чем исчезнуть обратно в своей комнате. «Не волнуйся». Все его тело покалывало, и ему нужно было, черт возьми, успокоиться от эмоциональных американских горок, которые были внутри него. «Я посплю, прежде чем идти в компанию. Повеселись», — добавил он и пошел прямо в свою комнату. «Понятия не имею, почему я вспомнил об этом куске дерьма, Минхёк, но я просто, блядь, выплакал все глаза, как маленький б…», - он услышал голос Хёнвона, разговаривающий с кем-то по телефону. Вскоре после этого он услышал, как дверь квартиры захлопнулась. Хосок не мог представить человека, который заставит Че Хёнвона плакать. Должно было быть наоборот. Должно быть, это был какой-то исключительный ублюдок. Наверное, они хорошо совпали. Зачем тебе это, Хосок? Лучше съешь что-нибудь, придурок. Его желудок ел сам себя. Вкусно. У него не было ничего, кроме кофе, и последний прием пищи, должно быть, был где-то между переносом коробок в новую квартиру. Черт, Хосок, ты не можешь питаться одной музыкой, ты умрешь. Собрав пару сумок в рюкзак, он решил пойти за продуктами, потому что Че ел только бутерброды. Это была приятная смена обстановки, новый квартал — это как раз его фишка, везде маленькие магазинчики и бары, довольно открытые люди и совсем не снобы. Он пошел назад, делая большие шаги, слушая свою любимую пьесу Листа, шумоподавление наушников прекрасно справлялось со своей задачей. Лист восхитителен, дорогой, а как насчет твоих болезненных отношений с соседом по квартире? С другой стороны, это было не так удивительно, но не менее сложно. На самом деле он не думал о том, что станет геем из-за музыки, потому что это было абсолютно относительно, и если маэстро был мужчиной, то так и должно было быть. Конец. Ему не нравился член. Он никогда этого не делал, и сейчас тоже. Он смотрел на объективно горячих парней и ни хрена не чувствовал, так что ему вообще не о чем беспокоиться. Как насчет того, что он плакал на твоих руках и все такое? Тоже нормально? Да. Потому что песня была чертовски грустной, а сам Хосок чуть не плакал от разрушительного текста, растворяясь в сочиненной им мелодии. Хёнвон выглядел неземным, по его щекам катились слезы, и он сказал «обними меня, Хосок», так что, конечно же, Хосоку пришлось держать его в объятиях, учитывая тот факт, что он швырнул его и заставил потерять сознание, лежа голым на полу в ванной, а также потому, что Хёнвон был чертовски красив. Но, с другой стороны, он тоже приготовил бутерброд и кофе, сочинил эту мелодию и даже записал ее, хотя в этом не было необходимости. Блядь. Это по конченому, Хосок. Ты можешь играть, когда он рядом, как это понимать? Ну, может быть, они как-то ладили друг с другом? В конце концов, это было что-то приятное, намного лучше, чем пинать друг друга по яйцам. Верно? Ты трахнул его. Ты трахнул его, Хосок. Что это за дебильные рассуждения? Да, но это было из-за музыки и концерта. Это было потрясающе, и он никогда раньше не чувствовал ничего подобного. Он бы, блядь, убил за это, так что в итоге все было в порядке и, черт возьми, того стоило. Хосок был мастером в сочинении чуши. Все было правильно. Он переехал, у него был раздражающий сосед по квартире, который также был его музой и заставлял его чувствовать музыку, прикасался к нему, заставлял его играть так, как будто он был один, и, ну, другие вещи, которые были в порядке, потому что интенсивность телесного контакта соответствовала сложности и продолжительности музыки, и впоследствии это имело смысл. Музыка была такой логичной, о чем тут думать? Его мысленный спор был прерван телефонным звонком Кихёна. Сумки, едва лежащие на кухонной стойке, он торопливо подобрал. «Всё в порядке, Хосок? Ты уже распаковал все вещи?» Его менеджер казался искренне заинтересованным. Ю Кихён не был тем, кто ввязывался в неуместную болтовню, это качество было одной из причин, по которой Хосоку искренне нравился невысокий мужчина. «Нет, только ноты. Я все равно хотел зайти в компанию попозже, не появились ли новые расписания?» Он надеялся услышать «нет», потому что ему просто хотелось сидеть дома, выглядеть как дерьмо и играть на рояле. «Я думаю, тебе придется зайти прямо сейчас. Мин Юнги здесь, помнишь его?» Конечно, он помнил его, своего университетского друга. Они не виделись почти год, Кихён, вероятно, тоже, так как он закончил обучение музыкальному менеджменту и начал работать с Хосоком. Они были что-то типа банды, музыкальной банды. Ну, кроме Чангюна. Кто вообще изучал неврологию? Он пообещал немедленно приехать и начал распаковывать пакеты с едой, быстро складывая все в холодильник, чтобы не сгнило.

***

Хосок был очень взволнован, увидев Юнги, одного из тех немногих людей, которые испытывали подобную страсть к фортепиано. Через огромную стеклянную стену он заметил черноволосого парня, сидящего на стуле в конференц-зале, разговаривая с представителем компании. Подожди, какого хрена? Какого хрена он вообще здесь? Хосок был слишком медленным, чтобы понять, что что-то не так. Представитель увидел его почти сразу и помахал рукой, чтобы он присоединился к ним. Юнги хотел, чтобы он записал компакт-диск. Компакт-диск, на котором он играет Листа. И компания согласилась, потому что у него не было расписания, а компакт-диск был совместной работой пары выпускников университета по продвижению учебных программ. Ничего слишком большого и ничего, что могло бы помешать его певческой работе. Да блядь. Он согласился. Конечно, он это сделал. Он был так невероятно счастлив. И так чертовски испуган. Опять. Это было сложно. Он был взволнован возможностью играть на рояле целых две или три недели без каких-либо надоедливых графиков пения, и особенно тот факт, что это был Лист. Это был его любимый композитор классической музыки, с которым он чувствовал странную связь. Музыка была настолько подходящей и способной описать все возможные эмоции. Но потом возникла эта проблема. Причина, по которой он не любил играть для других людей. Потому что ты отстой. Он чувствовал такое давление, что не мог дышать, как будто ошибался, был неискренним и не чувствовал музыки, машинально двигал руками, тревога текла по венам вместо аккордов и мелодий. Хосок пытался подавить это, запретить, но в итоге расплакался и не прикоснулся к роялю. Он ненавидел себя и все, что с ним связано, ненавидел каждую клеточку своего тела, не ел несколько дней и пытался умереть, пока не пришел Чангюн и насильно накормил его. Дерьмо. Ему нужно было это записаться, но это было похоже на игру для людей. Он знал, что это давление, требование быть совершенным, воздать должное легендарному композитору, не разочаровываться в себе. Снова. Но как насчет Хёнвона? Ты прекрасно играл с его руками-музой на своих плечах. Да, но он не мог так с ним связываться, использовал его для решения собственных проблем с тревогой только потому, что он оказался единственным человеком, который заставил Хосока чувствовать музыку и играть на рояле, как какой-то гений, ощущая каждый гребаный звук, мускулы двигаются как надо, и разум движется вместе с ним. Как и должно быть у настоящего пианиста. Но это было не так, и присутствие другого парня ничего не меняло в этом факте. Дело было в том, что он был недостаточно хорош для этого и согласился на то, что обречено на провал. Было восемь, когда он сел за рояль, одетый в черные спортивные штаны и черную майку. Было очень тепло для поздней осени, отопление включено как в сауне. Че Хёнвон, вероятно, отморозил свою задницу из-за похожего на палку тела. Он начал с более легкой пьесы, если вообще можно было так говорить о каком-либо сочинении Листа. Все было в порядке, возможно, ему просто нужно было больше практики. Гораздо больше практики, тренировок, пока у него не отвалятся руки. Хосок только и делал, что играл. Там больше ничего не было, только звук и он стучал по клавишам и нажимал на педали. В нем не было ничего, но было в нем и что-то новое, каждая из композиций сливалась с ним воедино. Че Хёнвон и все это время он заставлял его чувствовать эти аккорды на собственном опыте. В этот момент Хосок не был уверен, был ли другой парень музыкой с самого начала или стал музыкой в ​​процессе. Все превратилось в огромную кучу беспорядка, засасывающую его, как черная дыра. Была картина золотой, потной кожи, покалывающей под его пальцами, как струнный инструмент, образы прекрасного лица, слезы текли по раскрасневшимся щекам и нерешительность, с которой Хёнвон обвил руками шею Хосока, аккорды придавали всем изображениям эмоции, которых не должно было быть в первую очередь. Все было в гигантском беспорядке. Какого хрена ты делаешь, Хосок?

***

Его резкое дыхание, эхом отдающееся от стены, было единственным звуком в туалете, наполняя тишину, но не делая ее более терпимой. Хёнвон сидел на земле, прислонившись спиной к холодной плитке и положив голову на колени, вероятно, выглядя таким же несчастным, каким и чувствовал себя. Почему на тебя так влияет то, что говорят люди, Хёнвон? Ты не преодолел это? Еще один прерывистый вздох сорвался с его губ, стены ответили ему, словно напомнив ему, что он сидит на полу туалета в клубе после окончания выступления, единственный посетитель, оставшийся в здании. Он не должен был позволять Хосоку изменять мелодию. Он, черт возьми, не должен был. Образы, которых не было, погребенные под толстым слоем невежества и стратегий выживания, были освобождены из заключения и отправлены мучить Хёнвона до безумия. Слова, которые ему говорили, и вещи, которые с ним делали, постоянно повторялись и проигрывались в его голове, убеждая его поверить всему этому. Но зачем им это делать? Ты уже это делаешь за них. Он должен был собраться с мыслями и отправиться домой. Дом, который больше не состоял из него и милого Чжухона, а из человека, который оскорбил его отношение к музыке и вырвал из его рук стену, которую он построил в своей голове, несколькими нотами на рояле. Если бы Хёнвон знал, что усилия так легко разлетаются в клочья, он, возможно, вообще не стал бы беспокоиться. Он бы просто завыл от страданий, вместо того, чтобы бороться со своей собственной ментальной борьбой, как идиот. Вкус Хёнвона в мужчинах всегда был дерьмовым, и сегодняшний день не стал исключением. Он должен был знать, что парень, с которым он целовался после выступления, просто хотел заставить его заняться каким-то странным извращенным дерьмом, фактически ударяя его голову о стену туалета так сильно, что он чуть не потерял сознание. Его запястья все еще горели, черт возьми. Выпустив неровный вздох, он почувствовал себя достаточно устойчивым, чтобы встать, накинул кожаную куртку на плечи и вымыл руки и лицо. Его запястья действительно выглядели изнасилованными. Ему придется что-то делать с этим дома, намазать их мазью и надеяться, что с головой все в порядке. Это был чертовски сильный удар. Просто иди домой, Хёнвон, и не думай об этом. Трудно было просто отключить его мысли, даже если бы знал, что должен был. Несколько секунд он был искренне напуган, прижат к стене и не мог двигаться. Его инстинкты спасли его задницу, возможно, не одним, а несколькими способами. Хёнвон даже не был уверен, что он хотел доказать себе, найдя мужчину, с которым можно было бы переспать. Что он был в порядке? Что он был в состоянии сделать что-нибудь? Что он не бесполезен, а желанен? Он был идиотом. Он никогда не чувствовал потребности в сексе по какой-либо причине, кроме желания кончить. Что бы мелодия Хосока ни сделала с ним, он хотел, чтобы это было уничтожено. Он был в полном порядке. Ладно, не вспоминая все это дерьмо и не чувствуя, что должен что-то доказать самому себе, просто чтобы гореть в адской яме вместо этого. Когда он покидал здание, все казалось гораздо более реальным, холодный воздух ударял в легкие и прогонял сонливость, глаза были широко открыты, а кровь бурлила в жилах. Он должен был быть собой, и ему было наплевать, рад, что Хосок благословил его своими талантливыми руками и добавил умопомрачительной красоты его произведению. Когда дело доходило до музыки, в другом человеке действительно было что-то особенное. Почему бы тебе снова не позволить ему вытереть твои чертовы слезы, если ты чувствуешь себя так дерьмово, Хёнвон? Это сработало в первый раз. Хёнвон был чертовски сбит с толку. Ничто из того, что делал Хосок, не имело смысла, если только он не играл на рояле. Когда он играл, все было совершенно ясно, каждая эмоция полностью выражалась в каждом аккорде, созданном его пальцами. Однако все вокруг было загадкой. Сексуальное влечение было тем, с чем Хёнвон мог справиться. У него было это все время, когда он видел кого-то по душе, но сексуальное влечение было применимо только до определенной степени, и вытирать чьи-то чертовы слезы и целовать их при этом не было одним из них. Хосок шел против всех возможных законов в сексе. Хёнвону было все равно, существуют ли законы в сексе. Он просто знал, что Хосок чертовски уверено сломает их. Какого черта ты вообще спал со своим соседом по комнате? Он у тебя на заднице весь следующий год, зачем тебе это? Хёнвон испытывал сексуальное влечение с момента инцидента в сауне, поэтому всякий раз, когда предоставлялась такая возможность, было довольно трудно сказать «нет». Особенно, когда это было бессмысленно и просто для удовольствия, разводя друг друга и позволяя мускулистому парню исполнить все его коррупционные фантазии. Даже Минхёк согласился, что позволил бы и Хосоку трахнуть себя, будь он в такой ситуации. Гнев, переходящий в похоть, был просто умопомрачительно привлекательным. Однако в этом было гораздо больше. Самого Хёнвона совершенно не волновало, что он заснул в постели Хосока. Это просто означало меньше ночных кошмаров и больше объятий — и то, и другое очень нравилось диджею. С другой стороны, все остальное было просто странно. Хосок постоянно говорил вещи, которые ничего не значили в текущем контексте, бормоча, что что-то остановилось, когда Хёнвон ушел, что он знал, что Хёнвон что-то почувствует. Что ты музыка. Все эти вещи звучали странно ласково и походили на что-то гораздо более серьезное, чем на то, чтобы немного поразвлечься. Хосоку не стоило целовать его, когда он плакал. Дерьмо. Неважно, сколько сострадания ты испытывал к кому-то и насколько он был опустошен. Ты не мог просто поцеловать кого-то, чтобы успокоить его. Это не так. Они были соседями по комнате и полу врагами. Полу враги, которые трахались один раз и не состояли в отношениях, чтобы вытирать слезы. Блядь, Хёнвон был уязвим, когда становился эмоциональным, и утешение, подобное тому, действовало на него больше, чем он мог вынести. Когда он сидел на полу в туалете, его первой мыслью было бежать домой и позволить Хосоку обнять его, заставить забыть о том, что он чувствует себя грязным и использованным. Черт, Хёнвон. Блядь, остановись, напиши песню и смирись с этим. Верно, это было именно то, что он должен был сделать, просто вылить все в песню и отпустить ее. Что бы ни происходило в голове Хосока, ему нужно было взять свои желания под контроль, а затем сделать правильный выбор поведения вместо того, чтобы злиться на Хёнвона и целовать его слезы. У тебя было достаточно людей, которые обвели тебя вокруг пальца, Хёнвон. Ты решил, что теперь твоя очередь, так что дерзай. Дверь квартиры была прямо перед его носом, мысли и ноги несли его обратно, словно в сонном тумане. Он не был до конца уверен, чувствует ли он себя уже готовым, но он должен был быть. Он делил свою квартиру, и ему приходилось иметь дело со своим соседом по комнате, желательно спящим. Он действительно скучал по Чжухону. Открыв дверь, он на цыпочках поднялся по лестнице, прежде чем услышал звуки рояля за дверью. Хосок, должно быть, играл на рояле — в 4 утра, как психически ненормальный человек. Почему ты вообще удивлен, Хёнвон? Он вздохнул и открыл дверь, прилагая меньше усилий, чтобы вести себя тихо, и вошел в квартиру, отбросив туфли в сторону. Была кромешная тьма, весь свет был выключен, и даже при лунном свете он не мог разглядеть ничего, кроме силуэта мебели. Хосок не только играл на рояле в 4 утра, он играл в полной темноте, пальцы без проблем находили клавиши и глаза были закрыты, бледная кожа немного отражала свет и облегчала его узнавание. Он был чертовски больным. «Хосок?» — осторожно спросил Хёнвон, ожидая подходящего момента в быстрой последовательности нот, чтобы вставить свое короткое прерывание. Он не был уверен, почему был так осторожен, вероятно, беспокоился, что Хосок может быть слишком не в себе, если он неуклюже сломает музыку. Другой парень никак не отреагировал. Он просто продолжал играть с закрытыми глазами, дыша ровно, но звуча немного напряженно. Это было не слишком удивительно. После всего, Хосок сам сказал, что слишком увлекается музыкой и ничего не понимает. Какого черта он вообще не спал? Хёнвон подошел к роялю и положил руки на плечи Хосока, снова позвав его по имени. Стоя рядом с ним, пьеса звучала знакомо, та, которую пианист играл в его присутствии раньше. Это было какое-то безумное дерганье тела. Другой парень обернулся, схватил его за руки и уставился в темноту. Хёнвон заметно вздрогнул от прикосновения, затаив дыхание и не двигаясь. Глаза пианиста были огромными, а щеки влажными. Хосок играл на рояле, как психически больной человек, в четыре утра, плача навзрыд. Дерьмо. Почему они постоянно попадали в такие ситуации? Это было похоже на то, как если бы ты рисовал свои слабости на лбу вместо того, чтобы скрывать их. Хосок, должно быть, играл что-то, к чему у него была эмоциональная связь. «Эм, сейчас четыре утра, Хосок и…» — Хёнвон попытался освободить запястья, внезапная боль подала сигнал его мозгу пощадить их. «Это немного больно». «Ах, это ты», — выдохнул Хосок, все еще держась за запястья, легкая улыбка расплылась на его губах, пока он поднимался со скамьи. Хёнвон закатил глаза, запястья все еще горели как суки. Ему действительно нужно поработать над своими навыками принятия решений, так как едва не изнасилование в туалете было не очень хорошим. «Блонди, я живу здесь. Кто, черт возьми, еще это может быть?» Хосок отпустил запястья и направился к выключателю, включив свет и подойдя к холодильнику. Блондин достал свежий банан и подошел к нему, протягивая фрукт. «Как концерт?» Почему он был таким милым? Было ощущение, что Хёнвону чего-то не хватает. Другой парень был совершенно расслаблен из-за того, что плакал, как ребенок, перед Хёнвоном, просто засунув ему в лицо гребаный банан. Банан, за который он был благодарен. Он потер запястья и просто сказал типичную фразу, ничего особенного. Он не хотел говорить о своем выступлении и особенно о том, что произошло потом. Затем он просто быстро улыбнулся, принимая банан и почти сразу же глубоко заглатывая его, расслабляясь от сладкого вкуса во рту. «Ты?» - он спросил, слова едва узнаваемы из-за банановой массы во рту. «Что, черт возьми, ты натворил?» - огромные глаза Хосока уставились на его запястья. Дерьмо. Он должен был подумать об этом. Чжухон был чертовски слеп, когда дело доходило до таких вещей. Вдохнув остатки банана, он попытался еще сильнее натянуть рубашку на синяки, лишь частично спрятав их. «Да ничего, просто пострадал по глупости», — ответил он, удивляясь, что на самом деле не солгал. Он действительно был глуп, жалок и глуп в губительном сочетании. Он не мог не улыбнуться собственной неспособности пережить что-то, когда уже прошло полтора года. «Похоже, кто-то пытался убить тебя из-за твоей глупости. Я занимался тхэквондо двенадцать лет. Похоже, кто-то действительно хотел сильно навредить тебе. Какого хрена?» - Хосок схватил одну руку и потащил за собой все тело Хёнвона, глядя на запястье и обратно на его лицо. Дерьмо. Какого хрена пианист занимался боевыми искусствами? Зачем? И особенно, почему Хосок до сих пор не использовал его, чтобы выбить из него все дерьмо? «Это чушь, Хосок. Это как медсестра, которая говорит, что знает твой диагноз, потому что прошла курсы по оказанию первой помощи. Тхэквондо — это контролируемый вид единоборств, который не имеет ничего общего с реальными жизненными ситуациями.» — указал Хёнвон, тщетно пытаясь освободить запястье. Он действительно не хотел этого объяснять. Надейся, что с твоей головой все в порядке. Хосок отпустил больное запястье и посмотрел на него. «Не хочешь об этом говорить? Тогда не надо, только не пытайся меня обмануть.» - блондин развернулся и подошел к кофеварке в 4 утра. Конечно. «Тебе лучше поспать, чем пить кофе. Просто парень раздражал меня до чертиков, ничего особенного». Ничего такого, с чем бы ты не сталкивался раньше, Хёнвон. Он последовал за Хосоком на кухню и наблюдал за ним, прислонившись к дверному косяку и задаваясь вопросом, в какой момент было бы уместно спросить, почему тот плакал. Если ему нужно было говорить о своих запястьях, то он хотел знать о слезах Хосока. «Я не могу спать. Лучше не спать с кофе, чем без него. Я же говорил, не надо об этом говорить, если не хочешь. Мы не знаем друг друга, так зачем тебе?» - он взял чашку и втиснулся между Хёнвоном и дверным косяком, идя к гостиной. Какого хрена он не мог спать? Хёнвон снова последовал за ним, бросившись на диван, но на несколько секунд почувствовал легкое головокружение и вцепился в подлокотник, прежде чем опомнился. «Тебе нужно снотворное?» — спросил он, пытаясь вспомнить, куда положил их после того, как использовал в последний раз. — «Или почему ты не можешь уснуть?» «Ты спрыгнул с крыши или что? У тебя, блядь, кровь на затылке.» - Хосок уставился на него, как будто он был в сознании. Секунды абсолютной тишины заполнили комнату, никто из них не двигался. Бля, так это было хуже, чем ты думал. «Я не настолько сумасшедший», — ответил Хёнвон, паникуя при мысли о том, что Хосок узнает, и не зная насколько это плохо. Надеюсь, кровь больше не шла. Черт, а что, если он получит сотрясение мозга и неделями будет кружиться голова? Он не мог себе этого позволить! «Ты должен контролировать свой рот! Такое отношение к людям может заставить их убить тебя, Хёнвон. Какого хрена ты сказал, чтобы с тобой так обращались?» - блондин все еще смотрел на него, медленно продвигаясь к кухне. Это было неожиданно. Слова сорвались с губ Хосока, и вместо того, чтобы разозлиться, как он должен был, его мозг пересмотрел все, что было ему сказано и сделано, чтобы понять, мог ли он что-то предложить, что-то, что можно было бы назвать «бесполезной сукой, которая просила об этом». Это был хороший вопрос, но его было достаточно, чтобы сломать Хосоку челюсть. Его руки сжались в кулаки от бушующего внутри него гнева, и он медленно выдохнул. «Ты понятия не имеешь, о чем говоришь, Хосок. Ни в малейшей степени, так что не смей винить меня за это. Я достаточно делаю это сам, независимо от того, что рассказываю другим людям», — настаивал он, глаза горели, а головокружение усиливалось. Он чувствовал себя чертовски плохо. Другой парень, казалось, вообще не заботился о его словах, взял мокрое бумажное полотенце и пошел к нему, как будто он не оскорблял его и его личность, ни хрена не зная о том, что происходит. Хосок просто повернул его, как куклу, и начал счищать кровь с его затылка. «Да что угодно, ты так сдохнешь, Че Хёнвон. Черт, парень, должно быть, швырнул тебя об стену или ударил каким-то твердым предметом. Дерьмо, я думал, это концерт. Какого хрена?» - блондин положил руку ему на плечо, чтобы удержать тело на месте. Почему Хосок был таким чертовски заботливым? Разве он не мог просто вернуться к оскорблению Хёнвона и быть милым? Не зная, что происходит, и проигрывая бои вместо того, чтобы игнорировать его и заботиться о нем? Блядь. По его мнению, Хёнвон был мудаком. На кой черт он это сделал? «Он швырнул меня об стену», — ответил он, сдавшись и надеясь, что крови было не слишком много. Он действительно был не в своем уме, когда чуть не откусил парню губу и ударил его по члену. «Какого хрена этот мудак сделал это? Почему тебе никто не помог? Это клуб, черт возьми!» Хосок звучал так безумно, яростно поглаживая волосы Хёнвона. Почему он был так зол? Диджей не был уверен, Хосок все еще помогает или просто залил волосы кровью. «Я был последним исполнителем, и практически никого не осталось, Хосок. Но разве ты не должен быть рад или что-то в этом роде? Ведь я наконец-то получил то, что заслуживаю?» - Хёнвон действительно не понимал, как Хосок разозлился на то, что он сам хотел сделать раньше. Как-то причинив ему боль, потому что он так его разозлил. Яростное трение о его голову резко прекратилось, когда Хосок обошел вокруг, просто чтобы посмотреть на него, прежде чем схватить его запястье и тыкнуть его ему в лицо. «Ты думаешь, я какой-то садист? Я мог бы убить тебя, если бы захотел, но я совсем не причинил тебе вреда, независимо от того, какую ментальную хрень ты проворачивал, в том числе пинал меня по яйцам. Так какого хрена ты пришел сюда с таким видом, будто тебя чуть не убили? Что это за больное дерьмо?» - голос другого парня звучал дрожащим, и взгляд Хосока опустился на запястья Хёнвона, бросив взгляд на видимые синяки. Хёнвон не знал, что сказать, чувствуя себя неловко при сравнении ситуаций. Хосок действительно ничего не сделал, кроме того, что довел его до обморока, крутя его, как малыша на карусели. Он горько усмехнулся, также взглянув на следы на своих запястьях. Это выглядело действительно некрасиво. «Наверное, он подумал, что горячо.» Выражение глаз другого парня изменилось, и он посмотрел вверх, сузив глаза. «И ты этого хотел?» - он спросил, серьезный и наблюдающий за каждым движением лица Хёнвона. Он искренне рассмеялся, задаваясь вопросом, как, черт возьми, он продолжает оказываться в таких ситуациях. Хосок постоянно вмещал в себе самое худшее. Слезы и все остальное, что ему не нравилось. «Нет, но я думаю, это было неважно.» Хосок положил руку на висок, помассировав его пару раз, прежде чем пойти на кухню и вернуться с еще одним влажным бумажным полотенцем и несколькими прохладными пакетами из холодильника. «Все настолько плохо?» — спросил Хёнвон, беспокоясь, что ему действительно придется пройти обследование. Ему действительно не хотелось сейчас никуда идти. Он поймал себя на том, что хочет, чтобы Хосок забыл о надлежащем поведении соседа по квартире и снова обнял его, но это было чертовски глупо. Действительно чертовски тупой. Для этого у него были друзья. Хосок сел рядом с ним и взял его за запястье, положив на него прохладный пакет, и потянулся к другому, чтобы сделать то же самое. «А теперь поверни голову и позволь мне убрать все остальное.» - он говорил так тихо, черты лица были мягкими и такими непохожими на прежние. Прекрасно, он, наверное, жалеет тебя, думая, какой ты бедняжка из-за того, что над тобой так издевались, хотя это, блядь, твоя собственная вина. Он повернулся, как и просили, закрыв глаза и борясь со своим желанием телесного контакта. Хосок был его соседом, черт возьми, и никоим образом не отвечал за благотворительные объятия. Ты ведешь себя как чертов несчастный попрашайка. «Я идиот», — просто пробормотал он, ожидая подтверждения и прикосновения пальцев Хосока к ране на его голове. «Нет». Тёплые руки терли рану, тщательно удаляя остатки засохшей крови с его волос. «Возможно, тебе придется обратиться к врачу. Рана не большая, но сильно кровоточила. Надеюсь, парень подавится членом», — пробормотал Хосок, затихая к концу предложения. Хёнвон улыбнулся. Со стороны Хосока было мило использовать свою любимую фразу. Черт, он все еще хотел обнять его. «Спасибо, Хосок», — прошептал он и потянулся назад, чтобы один раз сжать бедро другого парня. «Почему же ты плакал и почему не можешь уснуть?» - он обернулся. «Это кажется неуместной проблемой, учитывая, что ты сидишь здесь с раной на голове и парой полу сломанных запястий. Не нужно меня благодарить, это выставляет меня мудаком.» - блондин улыбнулся грустной улыбкой, складывая испачканные полотенца перед тем, как положить их на стол. Хёнвон, должно быть, выглядел чертовски жутко, когда шел домой, не осознавая, что его голова, черт возьми, кровоточит. Но опять же, его волосы были черными, и он был просто еще одним азиатом посреди ночи. «Есть что-нибудь, что поможет тебе уснуть? Снотворное обычно помогает мне, особенно когда я не хочу видеть сны», - глаза Хёнвона расширились, когда он понял, что ему придется посмотреть видео с бабочками или что-то в этом роде, чтобы в мозгу не возникали странные кошмары. «Если бы это было так, у меня уже была бы передозировка и я умер. Но спасибо.» - Хосок снова улыбнулся и встал. «Где твои пластыри? У тебя будет гребаный кошмар, когда ты проснешься на окровавленной подушке.» Для этого Хёнвону не нужна чертова подушка. Он прекрасно работал сам по себе, притупляя все его чувства, за исключением болезненных мыслей. Было просто странно, как Хосок мог просто говорить о смерти, не моргнув глазом, шутя о передозировке снотворного, когда не мог заснуть. Несмотря на грубые шутки на серьезные темы, Хёнвон не мог сосредоточиться на том, о чем они говорили. Он оцепенел, и чем дольше он смотрел на Хосока, тем больше ему хотелось прикоснуться к нему, обхватить руками сильные плечи и просто забыть о своих запутанных мыслях и чувствах. Это было глупо, но он ничего не мог с собой поделать, желая этого сильнее, чем его самосохранение. Широко улыбаясь, он протянул руки. «Как ты думаешь, объятия могут помочь тебе уснуть?» Ты жалок, Хёнвон, заставляя своего соседа-натурала по квартире, который ненавидит тебя, собирать твои чувства с земли, как малооплачиваемая уборщица. Все время делая вид, что делаешь это для него. Не привязывайся только потому, что он мил с тобой, Хёнвон. Ему все равно. Всем все равно.

***

Когда пропитанное водой полотенце стало красным от запекшейся крови, его проблемы казались такими смехотворно детскими и глупыми. Хосок был тупым. Он был так зол и расстроен, потребность кричать вокруг, как умалишенный человек, затуманивала его зрение и притупляла каждую рациональную мысль. Ты плачешь, потому что твоя игра на рояле тебе не нравится, а Хёнвона побили в чертовом клубе. Он даже не может защитить себя этим телом бумажной куклы. Дерьмо. И ты сказал ему, что это из-за его характера. Ты тупой, эгоистичный ублюдок. Ты ведь, черт возьми, ничего не знаешь. Он понятия не имел, что делать. Не было должной модельной реакции на подобную ситуацию. От каждого взгляда на красно-синие запястья закипала злость, хотелось пойти, найти парня и сломать обе его чертовы руки слишком сильно, покалывающая в кончиках пальцев. Хосок не знал, что бы он сделал, если бы кто-то попытался сделать это с ним. Он сломал бы другому человеку нос, или челюсть, или и то, и другое. Ты даже людей не бьешь, Хосок, не ври себе. Но черт, эти запястья. Он почувствовал, как сжимается его грудь, дыхание неровное, и агония заполняет каждую клеточку его тела. Но потом был Хёнвон, беспокоящийся о бессоннице Хосока и фестиваль плача от жалости к себе. Ведь его голова кровоточила, а у него было время побеспокоиться о Хосоке, блядь. «Как ты думаешь, объятия могут помочь тебе уснуть?» - карие глаза улыбнулись точно так же, как губы Хёнвона. Блядь, он хотел раствориться в нем, поцеловать его, сказать ему, что он убьет любого, кто попытается снова причинить ему боль. Но кто ты такой, чтобы делать это, Хосок? У него не было прав, но и не было запретов, альтернативных примеров правильного поведения. Ему было все равно. Он хотел избавиться от разочарования, от гнева, который закипал, угрожая выплеснуться повсюду. Он опустился на колени перед черноволосым парнем, обхватив руками его тонкую талию, но недостаточно близко. Хосок хотел, чтобы он был так близко, что он не мог дышать воздухом, только запахом ванили. Только это. Как будто тонус тела Хёнвона вытекал из его мышц, как кофе из чашки, тая в объятиях и обвивая руками шею, левая рука гладит затылок и тонкие волосы. Хосок слышал, как он глубоко вдохнул и задержал дыхание. Сладкий аромат распространился в его носу, пока он медленно опускал голову на изгиб шеи Хёнвона. Он должен был контролировать свои действия, но это было невозможно, губы нежно целуют теплую кожу. Дыхание Хёнвона сбилось, и он еще сильнее сжал руки, вдыхая аромат волос Хосока и медленно обхватывая ногами вокруг талии. Он казался таким отчаянным, цепляясь за него всем, что у него было, запустив пальцы в несколько прядей его светлых волос. Хосок обнял в ответ. Он прикасался и продолжал оставлять нежные поцелуи на шее другого парня, надеясь, что все станет лучше без какой-либо рациональности, поддерживающей его глупое поведение. Руки гладили поясницу вверх и вниз, и он чувствовал, что тает от прикосновения Хёнвона и отчаяния, которое другой мог заставить его почувствовать, просто находясь рядом. Музыка была чертовски грустной и мучительной. Черт, он хотел сделать все, лишь бы минорные аккорды превратились во что-то, что не вонзалось ему во внутренности. Хёнвон просто держал его, оставаясь неподвижным в его руках и сильнее прижимаясь к его груди, как будто он просто хотел исчезнуть внутри Хосока и никогда больше не появляться. Его дыхание было напряженным, пальцы тянули Хосока за волосы, вероятно, подсознательно. «Почему я такой?» — прошептал он, и его голос был опасно неустойчивым, как у человека, который вот-вот заплачет. Хосок встал, тело Хёнвона все еще сжималось вокруг него, и пошел в свою комнату, делая медленные шаги и стабилизируя человека в своих руках. Он остановился перед кроватью и опустился на нее, все еще обнимая диджея. «Спи здесь. Со мной, рядом», — прошептал он в теплую шею, прижимая тело ближе, намного ближе. Он не хотел отпускать. Это было то, что ему было нужно. Хёнвон замер, явно неуверенный, поднял голову и посмотрел на Хосока. Его глаза отражали тусклый свет снаружи, влажные, но по щекам не текли слезы. Он был красив, глаза большие и беззащитные, рот чуть приоткрыт. Это так отличалось от уверенного и дразнящего поведения, которое было обычно. Через несколько мгновений или секунд красивый парень кивнул, уткнулся головой в плечо Хосока и крепко обвил его своими длинными конечностями, не отпуская. Тёплое дыхание ласкало его кожу. «Как пожелаешь», — прошептал в ответ Хёнвон, его сердце билось под кончиками пальцев Хосока. Блядь. Это было похоже на прыжок с тарзанки в вулкан, зная, что веревки нет. Но чувствовал себя на удивление нормально. Все было в порядке, пока Хёнвон был рядом, его израненные запястья обвили шею Хосока, а голова погрузилась в его объятия. Он целовал его волосы, нежно поглаживая их, боясь причинить ему боль, прикоснувшись к ране. «Я хочу сделать это лучше», — прошептал Хосок в его теплую кожу. Хёнвон немного сдвинулся, немного сполз вниз, голова покоится на груди, а одна нога закинута на бедра. Его рука крепко сжала футболку Хосока, и его дыхание успокоилось. «Просто оставайся так», — пробормотало уязвимое существо сверху. Прошло несколько минут, грудь вздымалась и опускалась через неравные промежутки времени, пока Хёнвон полностью не успокоился. Он заснул. Часы тикали тихо, как метроном в его дыхании и дыхании Хёнвона, его на четверть быстрее, потому что он не спал. Фоном играла какая-то медленная фортепианная мелодия, пока он думал о своем нынешнем состоянии. Хосок не знал. Он понятия не имел, блядь, и подавил желание бежать к роялю, чтобы сыграть что-нибудь. Музыка обычно помогала понять его чувства. Или Хёнвон. Он должен был просто поцеловать его, чтобы притупить его чувства и позволить ему упасть в горящую лаву музыки. Хосок положил руку на теплую спину лежащего на нем черноволосого парня и почувствовал его сердцебиение, такое совершенное. Это успокоило его собственный разрушительный поток мыслей. Это было идеально. Он был идеальным.

***

Горячее дыхание щекотало ему шею, когда Хосок наконец решил открыть глаза. Было невероятно тепло. Он попытался потянуться, но его тело не двигалось. Должно быть, уже был полдень, ярко светило солнце, окрашивая стены в красноватый свет, бордовые шторы частично отражали его. Хосок посмотрел себе на грудь. Голова Хёнвона все еще лежала на нем, рядом с большой рукой другого, запястье было покрыто синяками. Он не спал минут пять и уже хотел навредить другим людям. Те, кто посмел прикоснуться к Хёнвону вот так. Он все время лежал на тебе и ты смог так заснуть? Что за хрень? Ты выдумал свою бессонницу? Это был интересный вопрос. Более интересным вопросом было то, почему они продолжали сближаться, хотя на самом деле не любили друг друга. Может быть, Хёнвон тоже что-то получил от их общения? Что-то похожее на музыку, которую чувствовал Хосок, так что это было нормально. Было ли это? Да, это было так хорошо. Это было слишком хорошо. Несравнимо ни с чем другим. Хосок не мог удержаться, чтобы не коснуться черных волос, мягко поглаживая темные пряди, кончики его пальцев покалывали от тепла, исходящего от тела другого парня. Он не мог не поразиться тому, как Хёнвон занял все пустое пространство внутри него, заполнив его всевозможными вещами и особенно музыкой. Черт, это было красиво, и ему это нравилось. Тело другого парня немного сместилось. Лицо сморщилось, надулось, и он вздохнул. «Слишком рано для этого дерьма», — пробормотал он, слова совершенно не подходили к милому выражению лица - «Почему я вообще не сплю?» «Не знаю, может быть, мое дыхание изменилось, и ты отвлекся от своего сна.» - Хосок улыбнулся ему. Хёнвон выглядел так красиво. «Как твоя голова? Болит?» — спросил он, вспомнив вчерашнюю рану. Человек сверху немного приподнял голову, чтобы как следует рассмотреть его. «Просто не верится, что ты дал серьезный ответ на мой бредовый вопрос. Кого, черт возьми, волнует, что меня разбудило? Проблема в том, что я не сплю», — он закатил глаза и откинул голову назад на грудь Хосока, сильнее прижимаясь к нему. «Вчера я не почистил зубы и не снял клубную одежду. Я пахну гребаным туалетом. После секс-оргии и сигарет». «Ты можешь сделать это после того, как встанешь. Прими душ и все такое, но будь осторожен, чтобы кровь не пошла снова.» — Хосок положил руку на спину Хёнвона. Диджей снова поднял голову, что-то уязвимое пробежало по его лицу, когда он взглянул на лицо Хосока, но через несколько секунд оно сменилось ухмылкой. «Конечно, мам», — воскликнул он чересчур драматичным голосом и медленно слез с кровати, морщась от отвращения к собственной внешности. «Я бы влепил тебе пощечину на месте твоей мамы за то, что позволил людям так с тобой обращаться. И это для моей же безопасности. Я буду первым подозреваемым, если ты умрешь. Статья все еще в сети, так что тебе лучше не повредиться». Хосок усмехнулся над забавной гримасой, которую смог изобразить Хёнвон. Выражение лица другого парня было стерто дочиста при упоминании о событиях прошлой ночи, он несколько секунд выглядел смущенным, его глаза не могли встретиться со взглядом Хосока. Затем на его губах мелькнула улыбка, более горькая, чем что-либо еще. «Да как же я мог забыть», — пробормотал он, встал и вышел из комнаты. Хосок вскочил и побежал за ним. Глупый человек, вероятно, упадет в обморок по дороге и сделает все еще хуже. Сократив расстояние, он схватил Хёнвона за плечи. «Куда, черт возьми, ты идешь? Ты видел свою голову? Ты потерял мозг? Какого хрена?» Хосок беспокоился, что другой просто потеряет сознание, как вчера. Рана выглядела довольно серьезной, и другой парень понятия не имел, что делает. Хёнвон посмотрел в ответ, сузив глаза. «Я думаю, что из-за того, что я потерял мозг, ему пришлось бы швырнуть меня сильнее. Не нужно притворяться, что ты беспокоишься. Если это сделает тебя счастливым, я могу просто сказать прессе, что мы друзья, или еще что-нибудь в этом роде. Это облегчило бы твою жизнь?» Он попытался высвободить плечи из хватки и продолжить путь в ванную, но безрезультатно. — «Тебе не нужно работать или что-то в этом роде?» Лицо другого парня было совершенно бледным, теперь, когда он стоял в хорошо освещенной комнате. «Иди на диван. Сейчас же», — простонал Хосок, взяв его за руку и потянув за собой. Черт, лучше бы он притворялся, что волнуется. Ему казалось, что он катается на эмоциональных американских горках, не пристегнувшись. В этот момент глаза Хёнвона расширились, и он остановился, прижав руку ко рту. — «Я-я думаю, меня сейчас стошнит.» Дерьмо. Ванная, беги. Он схватил тело Хёнвона, как подставку для бумаг, и побежал в ванную, поставив его перед унитазом. Черт, должно быть, это сотрясение мозга. У Хосока их было пять или шесть, когда он был ребенком, он бился головой о стены, когда не мог идеально сыграть пьесу. Как и ожидалось, Хёнвон опорожнил содержимое своего желудка в унитаз, держась руками за крышку и несколько раз вздрагивая. На его шее блестел пот, а тело трясло. «Блядь, поехали в больницу, Хёнвон. Черт, почему ты такой?» - паника пронзила его тело. Он хотел, чтобы другой был счастлив и пнул его по яйцам, а не был полу изнасилован в туалете, что привело к сотрясению мозга. Ты чертовски бесполезен. Хосок сел рядом с ним и слегка похлопал его по спине, после чего растирая круги. «Со мной все будет в порядке», — выкашлял Хёнвон, выглядя почти нормально. «Бывало и хуже». «Что? Хуже? О чем ты говоришь? Тебе нужно сделать компьютерную томографию головы или что-то в этом роде». Хёнвон рассмеялся, несмотря на то, что выглядел дерьмово. Он не должен был смеяться. «Какая КТ, Хосок? У меня нет времени на чертову КТ. Предполагается, что мозговая жидкость смягчает удары. Почему она не делает свою гребаную работу? Лучше бы это было не сотрясение мозга». Другой парень звучал отчаянно, поднимая руку в попытке жестикулировать, но все еще паря над сиденьем унитаза и держась другой рукой, широко раскрыв глаза и расширив зрачки. — «Просто дай мне еще немного поспать, а потом посмотрим. Я не хочу ничего отменять, вся моя гребаная неделя забита». «Я хочу задушить тебя. Ты хочешь умереть или что? Я помогу тебе. Лучше никуда не двигай своей деструктивной задницей». Хосок был наполовину напуган, наполовину разозлен из-за невежества Хёнвона по отношению к собственному здоровью. Да, и ты, конечно же, Иисус заботы о себе, Хосок. Но сейчас это было не о нем. Диджей, видимо, слишком устал, чтобы сопротивляться, кивал и положил голову на сиденье унитаза. «Можно мне хотя бы чем-нибудь прополоскать рот? Это отвратительнее, чем сперма, пропитанная алкоголем». Хосок принес стакан воды и помог Хёнвону лечь на диван. «Хочешь надеть что-нибудь еще? Или тебе нормально?» Он вспомнил парня, который прошлой ночью жаловался на свою одежду. Хёнвон яростно замотал головой, прежде чем остановился и снова прикрыл рот рукой, понимая, что это было чертовски глупо. «Я пахну туалетом, сексом и сигаретами, помнишь?» — спросил он после нескольких секунд заметного успокоения. «Нужна помощь в переодевании?» Хосок усмехнулся, держа спортивные штаны и футболку в руке, которую он случайно схватил из комнаты Хёнвона. Другой парень выглядел раздраженным, пытаясь встать, и заметно побледнел, когда чуть не упал, садясь обратно с болезненным выражением лица. Он не утверждал и не отрицал, но было очевидно, что ему нужна помощь, и ему это чертовски не нравилось. «Я чертовски ненавижу быть голым, не будучи сексуальным. Это отвратительно», — воскликнул он. «Ничего такого, чего бы я не видел раньше, дорогой». Хосок рассмеялся над собственным словесным поносом, но надеялся, что это поднимет настроение и облегчит жизнь бледному черноволосому парню. «Ну, давай, я думаю». Хёнвон поднял руки, будто он ненавидел все и всех. Он помог Хёнвону раздеться, совершенно не готовый к тому, чтобы его это затронуло. Черт, должно быть, с ним что-то не так, пальцы трясутся, как у девушки, впервые касающейся члена. Он даже не прикоснулся к члену, он просто спустил штаны с длинных ног другого, образ гладкой золотистой кожи, от которой трудно дышать. Он стянул футболку через голову Хёнвона, обнажая стройное подтянутое тело с парой синих синяков на плечах. «Я хочу свернуть ему шею». Черт, почему он не мог просто заткнуться хоть раз? Хёнвон просто посмотрел на него и закатил глаза. «Ты раньше хотел свернуть и мне шею. Хотя этого не произошло». Он передвинул свои длинные ноги, чтобы помочь Хосоку надеть на них спортивные штаны. — «Ты считаешь меня красивым?» Он? Симпатичный? Нет, это было не то. Что-то в нем было, но не простое, настолько не простое, что он назвал бы Хёнвона красавчиком. «Я бы никогда не причинил тебе вреда. Надеюсь, ты это знаешь». Хосок уставился на него, не веря тому, что он услышал, прежде чем снова посмотреть на длинные ноги. «Красивый? Не знаю, это сложно», — ответил он правдиво, без бреда. Похоже, сейчас было неподходящее время для шуток. Хёнвон выглядел сбитым с толку, не зная, как он относится к ответу. Затем он ухмыльнулся и поднял свою длинную ногу, обвивая ею вокруг Хосока и прижимая его достаточно близко, чтобы он немного упал вперед. «Тогда почему ты продолжаешь проверять меня, милый?» — спросил он, и дыхание коснулось лица Хосока. «Можешь ли ты хоть раз вести себя согласно своему состоянию? Ты просто выплюнул свою душу! Я говорил тебе, что это сложно». Черт, его сердцебиение сбилось. Он был более затронут, чем должен был в такой ситуации. Другой парень только пожал плечами, все еще недовольный его ответом. «Конечно, мама. Но я чувствую себя лучше. Может быть, у меня просто было расстройство желудка, и тебе не нужно возиться с больницей?» Он выглядел полным надежды, скрестив обе голые ноги позади Хосока, притягивая его еще ближе. — «Ты странный», — прошептал он ему в лицо. Хосоку хотелось поцеловать его. Почему? У него сотрясение мозга, его вырвало пять минут назад, и ты здесь, чтобы помочь ему переодеться, зачем тебе целовать его, Хосок? Хёнвон был прав, он был чертовски странным. Но он также не заботился о том, чтобы быть странным. Он просто делал что угодно и страдал от беспокойства, депрессии, бессонницы и удара головой о стену. Позже. «Ага, это я странный». Хосок поймал подбородок Хёнвона между большим и указательным пальцами и медленно наклонился, наблюдая за выражением лица другого парня, прежде чем их губы соприкоснулись, и он закрыл глаза, получив подтверждение, что это именно то, что ему нужно. Мягкие губы Хёнвона слегка приоткрылись, сначала от шока, а затем намеренно, прежде чем теплый язык лизнул его нижнюю губу. Другой парень пробормотал что-то подозрительно похожее на «к черту мою жизнь», прежде чем вдобавок обвил руками шею Хосока. О боже, Хосок, вот оно, это именно то, что тебе нужно. Он хотел растаять, эти руки обвились вокруг его шеи, привязывая его. Не в силах и не желая двигаться, он потянулся за спиной Хёнвона и прижал стройное тело невероятно близко. Черт, это было сложно, так сложно, прямо как произведение Листа, которое наполнило его чувства и обрушилось на него из ниоткуда. Ты зависим. От музыки. И от него. Его руки скользили по обнаженной коже спины Хёнвона, желая прикоснуться к каждому пятну, к каждой мельчайшей частичке, которой он еще не касался, кончики пальцев покалывали и нетерпение от того, что он не мог чувствовать, что все распространяется в каждой клеточке его тела. Сердце Хёнвона бешено билось под его пальцами, пухлые губы кусают его и выпускают шелковые стоны во рот. Пальцы нашли его волосы и потянули за них, чтобы наклонить голову, улучшая угол для поцелуев, облизывая подбородок и рот. «Ты заставляешь меня чувствовать», — прошептал Хосок в теплый рот. Ему было жарко, нет, фигня, он сгорал изнутри, как будто одно прикосновение черноволосого демона поджигает его гребаную душу. «И ты всегда так чертовски добр ко мне. Я не понимаю, я думал, что ты не нашел меня симпатичным», — пробормотал Хёнвон в ответ, не отрываясь от губ дольше, чем на несколько секунд, сразу же снова прижимаясь и позволяя руке скользнуть вниз, чтобы погладить его спину. «Ты как Листовские «années de pèlerinage», такой невероятно красивый, но такой чертовски сложный, что это причиняет боль моему мозгу и телу». Хосок потерял его где-то между этими губами и горящей кожей под пальцами. Теплый рот другого на несколько секунд прекратил поцелуй, Хёнвон изучил выражение его лица, прежде чем ухмыльнуться. «Это самая странная и самая интеллектуальная вещь, которую мне когда-либо говорили. Я просто еще не знаю, действительно ли это комплимент. Но я беру то, что могу, малыш», — ответил он и снова прижался губами к губам Хосока, просто чтобы вздрогнуть от боли и быстро поднять руку к голове. «Чертов ад». «Я сыграю ее для тебя как-нибудь», — прокомментировал Хосок, прежде чем откинуться назад, чтобы посмотреть, что произошло. «Что не так?» Хёнвон нахмурился и потер виски длинными пальцами, массируя определенные точки на уровне глаз. «Голова болит, как у суки, но я лучше поцелую тебя до потери сознания, чем буду разбираться с этим». «Черт, мне так жаль. Я продолжаю делать что хочу». Хосок хотел фейспалмить, изнасиловать человека с сотрясением мозга, вместо того, чтобы помочь ему переодеться. Как он и должен был изначально. Он взял футболку и свернул ее, прежде чем наклониться и осторожно надеть ее на черные волосы. «Это слишком, я чувствую себя ребенком», — ответил Хёнвон и закатил глаза, прежде чем натянуть футболку на торс до конца. «Я сделаю все остальное. Я чувствую себя хорошо, просто недостаточно хорошо, чтобы мотать головой и прыгать на людей. Какая жалость». Он послал Хосоку воздушный поцелуй и схватил спортивные штаны, с легкостью натянув их на ноги. Он встал и уставился на Хосока, словно ожидая, что тот что-то сделает. «Что ты хочешь чтобы я сделал?» - лучше спросить, чем остаться в неведении навсегда. Хосок встал и стал ждать ответа. Другой парень почти сразу ухмыльнулся, его взгляд сменился на что-то более хищное, и он облизнул губы, прежде чем ответить. «Что я хочу, чтобы ты сделал или что, по твоему мнению, ты должен делать?» «Эммм... что ты хочешь, чтобы я сделал?» Хосок гордился тем, что не сказал ничего смущающего. Ухмылка стала шире, и взгляд Хёнвона переместился с лица Хосока вниз, прежде чем снова скользнуть к его лицу. «Трахни меня до потери чувств». Другой парень снова облизал губы. «Но я думаю, ты не будешь, потому что хочешь отвезти меня в больницу». Хосок завидовал людям, которые хотя бы немного контролировали выражение своего лица. Он не мог понять. Все было написано на его лице, вероятно, ярко-красным цветом. «Ты потерял свой гребаный мозг. Пойдем», — настаивал он, разворачиваясь и направляясь в свою комнату переодеваться. Почему Хёнвон такой? Нет, Хосок. Он был таким с самого начала. Настоящий вопрос в том, почему ты такой?