Стеклянные цветы

      Он много размышлял над словами и действиями, пытался прийти к самому логическому завершению этого пути но так и не найдя — сдавался.       Джозеф, наверное, его не убьёт и почему-то Карл очень хорошо понимает данную сложность. В некотором роде охотник более человечен, чем он сам и это пугает. Француз смотрит на него так печально, словно что-то старое внутри этих голубых омутов вновь ломается, только, что это такое бальзамировщик всё ещё не понял. Фотограф мягко касается волос, говорит, что всё будет в порядке, но никто из них в это не верит.       К ужасу Карла выстраиваемая им логическая цепочка событий оказывается правдой. Парень не хочет верить в этот бред…       — Почему охотники до сих пор живы? — это не то, что он действительно хотел спросить.        — Какой интригующий вопрос, ma chérie. Наверное, мы другие… — слова застревают в горле. Бальзамировщик не настаивает на продолжении, но мысли в белокурой головке француза собираются в кучу и он продолжает. — Я другой для тебя, для выживших с их маленькими сердечками набитыми ватой, для концепции смерти и жизни. Должно быть «средний» будет куда более точным определением.       — Это… — бессмыслица, — это одновременно дало все и ничего.       — И если без символизма, то я простой фотограф, — он рассмеялся в конце, но Эзоп воспринял это как попытку отшутиться. По Джозефу было видно, что он не хочет углубляться в свои мысли. — Ни больше и ни меньше. А что ты расскажешь о себе?       — Articulo mortis*.       Лаконично и просто, как тарабарщина Десолньерса. Смысла даже больше чем во всём этом диалоге ни о чем конкретном. Джозеф не знает латынь, так он думал, когда произносил эту фразу…       — Не то, что я ожидал услышать… — он резко меняется в лице и Карл понимает, что ошибся и к чему собственно ведёт весь этот диалог. — Ты уверен в своём решении? По курсу в никуда — только пустота…       Слишком поздно, что бы сожалеть: либо он будет полноправным игроком, либо его легкие откажут в один прекрасный момент.       — Я уверен, — парень не заметил, как его дыхание участилось. — Ты единственный, кто не сделает хуже.       — Но я сделаю!       В этот момент хрупкая стена иллюзорного недопонимания ломается.       Карл слышит, как стучит в ушах собственное сердце. Дрожащие пальцы еле стягивают маску. Его легкие сдают свои и без того слабые позиции окончательно, а в мыслях не остаётся ничего путного.       Он заставляет его проходить через этот кошмар, но при этом, прекрасно понимая, что фотограф его любит. А это именно она, чертов катаклизм и аномалия на жизненном компасе бальзамировщика!       Дезольнье вообще убивал при жизни? Что если нет?       Господи боже… какой же это пиздец!       Тихая паника. Нет ни слёз, ни криков — просто отсутствие воздуха в легких, просто панический приход осознания масштаба проблемы. Окончательный вердикт и следствие.       Джозеф реагирует слишком быстро, словно бы он не в первый раз сталкивается с подобным. Говорит, что бы Эзоп дышал вместе с ним, показательно делая вдох и выдох (бальзамировщик цепляется за его руки, что-то пытается сказать, но фотограф мотает головой). Карл старается, честно. Это выходит не сразу, но как только он делает серию удачных выдохов — мужчина плавно усаживает его в кресло.       — Ты до сих пор в панике. — Это больше утверждение, чем вопрос и до Эзопа доходит не сразу. Француз ничего не говорит про ужасный хрип…       — Как ты? — серые глаза метаются от одного края библиотеки к другому.       — Твое сердце, оно не такое как у выживших, — он задумчиво мычит. У кукол его по факту и нет, Джек как-то ради интереса распотрошил одну девочку… — Ты живой, оно бьётся иначе, но я знаю этот тембр. Карл, mon chéri**, все в порядке.       — Нет, — он стирает кровь с подбородка, — не в порядке.       Эзоп не был религиозен… по крайней мере теперь. Его работа изначально не сильно внушала веру — все эти надуманные обычаи, мышечная память тел, варварские вскрытия и последующие косметические процедуры не несли в себе какой-либо сакральный божественный смысл. Но, даже не смотря на всё это первая мысль, что пробилась через вязкий слой паники — была:       Я в аду.       — Vae***… — он не мог винить этого человека, в отличие от себя. — Почему ты охотник? Почему я не…       — Я мёртв, мой милый мальчик. То было не убийство, а дань искусству и вера в невозможное. — Паника бальзамировщика вязкая как болото, а Джозеф замарал свои руки в крови куда больше, чем думает Карл. — При всей возможной честности, мне будет сложно навредить тебе.       — Скоро всё закончится…

И потому здесь не должно быть любви — этот сад из стеклянных цветов живет без чувств.

***

      Наиб отсутствовал слишком долго. Не то что бы он не знал чем именно тот занимается, просто пророк волнуется за этого дурня. Не все любят, когда их разговоры по душам подслушивают. Именно поэтому он оказался в столь поздний час на кухне.       Даже Брук не поступает с ним так — она предпочитает охоту на мышей, чем попытки достучаться до спящего друида.       — О, Эли! — Наиб вскочил со стула, при этом уронив коробку с молоком на пол. Он всё ещё остро реагирует на посторонних в кухне. — Что ты делаешь так поздно ночью?       — Просто вышел за стаканом воды, — он не уточняет, что встал из-за отсутствия веса на второй половине кровати. — Ты голоден?       — Хотел перекусить. Я был во всех играх сегодня, не успел поесть нормально и охотники были какие-то слишком агрессивные что ли? — пророк вздохнул. — Не знаю, они конечно редко в духе, но сегодня было…       Илай прервал его, как только уловил суть объяснения.       — Подожди, — он проходит в кухню, замечая раскрытый шкаф и несколько коробок на столе, — ты не ел в течение дня?       — Не совсем. Я ел… — плохая попытка срыть гордую улыбку на растянувшихся стежках, — мне пожертвовали вафли.       Он не говорит, что свалился посередь игры, схватившись за живот. А потом его нашли и Мортон кинул в него розовую упаковку вафель. Это и не нужно, если пророк захочет — он узнает это. Мичико проговориться как-нибудь без его помощи исключительно в благих целях.       — Это…       — Я много говорю, да? — он замолкает, всего на несколько секунд, а голубые глаза выглядят немного виноватыми. — Думаю, это раздражает, но мне приятно говорить с тобой.       — Это не раздражает, — Кларк не спрашивает, почему наёмник стоял возле двери бальзамировщика. Тарабарщина этого человека не что иное, как защитный механизм и это прискорбно, слишком много для пророка. Раздражает ли — нет… бесполезно — да. — Мне нравится твой голос.       — Приятно слышать, — это успокаивает почти так же как холод кольца на цепочке. — Хочешь хлопьев?       Смех парня был еле слышным. От груди Илая до кончиков пальцев растеклось тепло.       — Да, было бы неплохо.       Когда те несчастные пачки оказались в лапах наемника они все перемешались в тарелках, что вызвало неподдельный страх за выживаемость после такой кулинарии. Окончательный результат заставил друида пожалеть о своих словах — нечестивое творение Субедара пестрило разными красками, переливалось в свете тусклой лампы и вызывало отвращение. Этого было почти достаточно, что бы прогнать любой аппетит.       Почти… он ел вещи и похуже чем тарелка с великим потенциалом к диабету.       — Знаешь, — начинает он, неловко подталкивая тарелку ближе к пророку, — Джозеф был сегодня такой потерянный. Потом я подслушал разговор…       На мгновение она всплыла в воспоминаниях. Её непомерное любопытство стоило Илаю слишком многого.       Наиб не был похож на неё. Его бывшая невеста была чем-то целомудренным, простым и по-девичьи прекрасным. Словно надоедливая сестра. Кларк никогда не понимал смысл её «я люблю тебя» — она произносила их так часто, что те слова увяли и обесценились. Субедар же был ярким, живым и периодически милым в глазах пророка, но Брук знала больше, видела больше. Его поступки несли больше смысла, чем это простое «я люблю».       Война не щадит людей…       Его попытка не думать о том, что Наиб услышал много лишнего — совершенно не работала. Не после слов наёмника. Он попытался выдавить из себя что-то, что поможет успокоить парня, но видения казались куда более искаженными, чем обычно. Он чувствовал себя далёким, а сладкий привкус на языке не мог скрыть всей горечи слов.       — Обещай мне, что не влезешь. — Он сжимает чужие руки крепче. — Обещай, что не помешаешь забрать его жизнь.       Нельзя солгать, если никто не слышит твоих слов. Но Наиб не молчит…       — Обещаю? — он честен, даже если соглашение похоже на вопрос.       Не озвученное «я люблю тебя» висит в воздухе.