Смотри на меня, режь без ножа

Он не понимал, насколько привык к обществу Хошигаке. Его незамысловатому юмору, простому и ясному взгляду на жизнь, коротким, едким замечаниям. У Итачи появилось странное ощущение, что он в ссоре с другом, хотя друзьями их назвать было нельзя. Хошигаке работал на его семью. Он был типом со странностями, сомнительным прошлым и туманным будущим. Он точно не был ему другом. Но кем тогда? Обычно Итачи рационализировал любую проблему в своей жизни, раскладывал ее на части, изучал, собирал заново. И чувствовал облегчение. Но не сейчас. Общество Хошигаке стало ему в тягость. Отец днями и ночами пропадал на работе, мама при любой возможности срывалась к Саске. Итачи мог бы описать это чувство как «одиночество». Оно съедало его изнутри. Брат приехал на каникулы. Итачи вспомнил, каково это – улыбаться кому-то искренне, смеяться в полный голос. Саске неожиданно быстро вырос за те пару месяцев, что они не виделись. Вытянулся, отпустил волосы ниже ушей, обзавелся подростковой привычкой фыркать презрительно и закатывать глаза. Это было забавно. Итачи не упускал повода напомнить, кто здесь старший брат - тыкал пальцами в лоб и наслаждался возмущенным сопением. Отец разрешил им недолгие выходы в город в сопровождении охраны. Пару раз они сходили в кино, в тайне от мамы поужинали в фастфудной забегаловке и до боли в горле напились газировки со льдом. Было хорошо и беззаботно, на пару недель они словно вернулись в детство. Итачи чувствовал, как ослабевает внутри пружина тревожного ожидания, отпускает ставшая привычной головная боль и бессонница. Прощаясь в аэропорту, Итачи обнял брата, тот крепко сжал его в ответ. - Папа ведь не передумает? Он не заберет меня обратно? Итачи отстранился, посмотрел на Саске. Тот был спокоен и мрачен, словно уже смирился. - Не знаю, Саске, отцу непросто сейчас. Мы должны быть сильными. Саске закусил губу и кивнул, хмуро посмотрел на часы. - Пора. Итачи взъерошил напоследок и без того лохматую голову. - Звони мне чаще. - Угу. - Все образуется. Саске закинул рюкзак на плечо, похлопал себя по карманам, проверяя документы и телефон. - Напиши, как приземлишься. Саске махнул ему рукой и зашагал в сторону раздвижных дверей. Итачи проводил его взглядом, сжал руки в кулаки. Внутри тянуло, словно от удара. Отцу и вправду было нелегко. Итачи все чаще ощущал запах сигарет и алкоголя в его кабинете. Их беседы становились длиннее, атмосфера встреч была тягостной и душной. Дома объявили военное положение. Итачи пропускал школу, с территории особняка были удалены все слуги кроме охраны. Отец каждый день менял машины, менял маршруты. Иногда его не было дома несколько дней подряд – он оставался в отелях или съемных квартирах. Мама пропустила плановый визит к парикмахеру, Итачи отчетливо видел линию седины на корнях ее волос, резковатые морщины между бровей. Итачи редко покидал свою комнату. Охрана из гостевого дома перебралась в основной. Неприметные мужчины в черном и Хошигаке заняли спальни на первом этаже. Входы и выходы, окна, вентиляция – все проверялось бесчисленное количество раз. Итачи созванивался с Саске в скайпе. Тот казался напряженным, словно ощущал, что творилось в их доме. Иногда он замолкал посередине фразы и глубоко вздыхал. Итачи бодрился, чтобы не расстраивать его еще больше. В один из дней он поймал себя на том, что обходит дом по пятому кругу. Он чувствовал себя зверем в клетке. От нервного напряжения, казалось, потрескивал воздух вокруг. Итачи сел на стул в гостиной. Провел рукой по гладкой поверхности стола. На подушечках пальцев остался тонкий слой пыли. Шла третья неделя осадного положения. Хошигаке возник за спиной молчаливой тенью, положил на стол несколько тетрадей – конспекты их старосты. Итачи кивнул в знак благодарности, с удовольствием вдохнул – от Хошигаке пахло улицей. Холодным ветром, снегом, свободой. И чем-то съедобным. Зашуршал бумажный пакет, внутри оказались свежие данго в сладком сиропе. Итачи впервые за долгое время посмотрел Хошигаке в лицо не отводя взгляда: - Спасибо. - Доедай, пойдем разомнемся. Иначе свихнемся тут. Итачи съел пару шариков, поднялся в комнату и переоделся. Странным образом напряжение, возникшее между ними после того случая больше не ощущалось. Все вдруг стало как прежде. Мышцы пели, наполненные силой, они двигались свободно, безо всякого стеснения. Впервые за три недели Итачи чувствовал себя хорошо. Через полчаса он едва держался на ногах, Хошигаке дал сигнал – перерыв. Они сидели на татами, пили воду. Итачи вытирал полотенцем взмокшую шею и лоб, за стеной шумел ветер. - Идет снег? Хошигаке кивнул. - Передавали штормовое. - Значит, отец останется ночевать в городе. Время отдыха давно закончилось. Итачи встал, закинул руки над головой и сладко потянулся всем телом. Открыл глаза. Хошигаке смотрел на него внимательно. Слишком внимательно. Хищно. Итачи замер. Он чувствовал себя зверем, пойманным светом фар. Поправил задравшуюся футболку, в неосознанном жесте провел рукой по волосам. Он потерял резинку во время спарринга. Хошигаке поднялся на ноги единым слитным движением. Он двигался вкрадчиво, плавно, будто на охоте. Прикосновение его рук к волосам отдалось внутри электрическим разрядом. Мозолистые жесткие пальцы прошлись по всей длине. От корней волос вниз по позвоночнику стекла жаркая волна. Итачи стоял неподвижно, оглушенный ощущениями. Обычно прикосновения Хошигаке приносили боль. Это были удары, подсечки, заломы. От них оставались ссадины и синяки. Сейчас все было… иначе. Хошигаке осторожно, почти с нежностью собрал волосы и перевязал их у затылка. Мазнул жесткой ладонью по щеке в грубоватой ласке. Итачи выдохнул, получилось неожиданно громко. - На сегодня все. Голос Хошигаке был глуше обычного. Все казалось нереальным, будто во сне. Итачи заторможено кивнул, закинул полотенце на плечо и вышел. Он едва дошел до комнаты, захлопнул дверь и стек по ней, оказавшись на коленях. В паху горело, болезненно пульсировало, отдаваясь по всему телу. Хватило пары торопливых движений, оргазм вспыхнул болезненно ярко. Через три дня отец вернулся. Он был в необычайно приподнятом настроении, Итачи не видел его таким уже давно. За ужином они разговаривали о мелочах, мама улыбалась. Ее смех звоном прокатился по дому и развеял тяжелую атмосферу последних недель. Отец вскользь упомянул, что если все пойдет такими темпами, то к концу года Саске можно будет перевести обратно. Мама была в восторге. Итачи предпочел отнестись к новостям более осторожно и не делать скорых выводов. Возвратившись в школу, он поблагодарил старосту – серьезную девушку в массивных очках. Та удивленно моргнула и усмехнулась. - Я рада, что ты поправился… И ты не такой отмороженный, каким хочешь казаться. Староста была одной из немногих девушек, кто говорил с ним спокойно. В ее голосе не было заигрывания или смущения, а в манерах никакого беспокойства. Телефон завибрировал: «Задерживаюсь, пробки». С Хошигаке у них было странное затишье. Тот ничего не говорил, но наблюдал. Словно кружил вокруг, в ожидании первой капли крови. После уроков Итачи задержался в классе. Он был приучен не выходить из здания, пока Хошигаке не подходил к воротам. Староста, собравшаяся было уходить, вдруг задержалась в дверях и обернулась: - Твой телохранитель опаздывает? Итачи удивленно моргнул. - Учиха, мы учимся вместе уже два года. Твой жуткий мужик ни для кого не секрет. Итачи пожал плечами. Прежде он почему-то не задумывался над этим. - У нас ребята спорят: он тебе хоть раз пригодился? - вдруг полюбопытствовала она. Итачи задумчиво смотрит в окно: Хошигаке подходит к воротам, прячет руки в карманы и ежится от колкого снега. В зубах зажата сигарета. - Это как страховка на машину. С ней спокойнее, но лучше, чтобы она не пригодилась. Староста хмыкает и машет ему рукой. Выйдя на улицу, он щурится от яркого света и снега, летящего в лицо. Хошигаке встречает его коротким кивком. Итачи как обычно идет к машине, но прежде чем сесть, останавливается. - Хочу на ту стройку. Где обрыв. Хошигаке смотрит на него странным взглядом, а потом усмехается, выкидывает окурок и приглашающе открывает дверь. - Извольте. Это место запомнилось ему солнечным и теплым. Он часто вспоминал ласковый летний ветер, терпкий привкус на губах и странное, одно на двоих - умиротворение. Сейчас на обрыве за заброшенной стройкой холодно, злой ветер дергает полы пальто, треплет волосы. Панорама едва виднеется за снежной пеленой. Но ему все равно становится хорошо. - В прошлый раз была выпивка, мне понравилось. - Подростковый алкоголизм во все красе, - Хошигаке сипло смеется, идет к машине, достает из-под сидения флягу. От пары глотков внутри становится тепло, почти горячо. Он стоит на обрыве до тех пор, пока не перестает чувствовать пальцев рук. Ему нравится этот контраст жара внутри и холода снаружи. Одежду и волосы заметает колкий снег, ресницы слипаются от влаги. В какой-то момент ему начинает казаться, что он может простоять так вечность. - Идем, холодно, - Хошигаке кладет руку ему на плечо и нанесенный снег разом тает под его горячими пальцами. Вопреки привычке он садится вперед. В машине исправно работает печка, Итачи протягивает к ней руки и блаженно жмурится – пальцы отзываются колким ощущением. Снег превращается в воду, волосы липнут ко лбу и шее. Он разматывает шарф, расстегивает пальто, растирает лицо, грея щеки. Итачи пытается отвинтить крышку онемевшими пальцами, но не может. Хошигаке забирает у него флягу, легко открывает. Делает пару больших глотков, отдает. Они сидят молча, только тихо играет радио, лобовое стекло заметает снегом. - Думаете, отец прав? - выпивка делает его разговорчивым. Из глубины мутной водой поднимается то, о чем не принято говорить дома. Хошигаке пожимает плечами, отвечает резче обычного: - Думать - не моя работа. Мое дело - беречь твою жопу. Остальное меня не касается. Итачи поворачивает голову, смотрит на него внимательно. Хошигаке не слишком изменился с их первой встречи, лишь немного отрастил волосы, да обзавелся новыми татуировками. Иногда Итачи просчитывает варианты своего будущего. Если все будет хорошо, наступят мирные времена, а надобность в охране отпадет. Тогда отец выполнит свою часть уговора, и они больше никогда не увидятся с Хошигаке. Итачи так привык к осаде и тихой, незримой войне, что уже не помнит, как это - просто жить. Не просыпаться в тревоге от малейшего шума. Не чувствовать страшной тяжести отцовских надежд. Хошигаке закуривает, смотрит на него в ответ, лениво щурится от дыма. - Хочу увидеть, каким ты вырастешь. Кем станешь. Хошигаке впервые на его памяти говорит о личном. - Во многом это предопределено. Отец… Хошигаке кривится, словно от зубной боли. - Не смеши меня. Ты перерастешь желание быть удобным ему. Я в тебя верю. Итачи удивленно моргает: никогда прежде он не задумывался о таком. Вибрирует телефон, миг странной откровенности обрывается. - Нам пора, - скупо бросает Хошигаке и заводит машину. Выпускные экзамены подступают незаметно. Итачи не слишком волнуется о результатах, он всегда был хорош в тестах. Школьная истерия обходит его стороной. - Так уверен в себе? - подтрунивает над ним Хошигаке. Итачи убирает тетрадь в сумку, трет усталые глаза. - Уверен, что другие перенервничают. И у меня точно будет преимущество. Хошигаке хохочет, запрокинув голову. - Спорим, они ненавидят тебя? Итачи пожимает плечами, смотрит в окно. Мимо проплывает дождливый серый город. Ему снова хочется на обрыв, но времени на такие глупости нет. - Какая разница? Скоро все это закончится. - Ты невыносим в своей идеальности. - Не всем быть вами, - парирует Итачи. Хошигаке опускает окно, закуривает. - Тебе ведь скоро восемнадцать. Неужели не хочется напиться хоть раз? Прогулять школу? Послать всех нахер? Свалить хоть раз от своего нудного папаши? Итачи касается пальцами стекла. Накрапывающий дождь крепчает, по окну ползут косые линии капель. Он смотрит на бритый затылок Хошигаке, ловит его взгляд в отражении. Чего он хочет на самом деле? Он хочет вернуть брата домой. Хочет, чтобы осада кончилась. Чтобы мама смеялась как прежде - звонко и беззаботно. Хочет стереть проседь с висков отца. - Не для других, умник, - вдруг неожиданно серьезно, почти зло говорит Хошигаке. - Не для папаши, не для нытика своего мелкого. Что ты хочешь для себя? Для себя? Итачи чуть опускает стекло вниз, высовывает руку наружу. По ладони свежей прохладой ударяет ветер, о кожу разбиваются капли дождя. Он живой. Он все еще чувствует. Для себя… Хошигаке щелчком отправляет окурок в окно. Отпускает руль, пользуясь пробкой, оборачивается. - Только для себя. Ни для кого другого. Итачи скользит взглядом по изгибу крепкой шеи в синей вязи татуировок, по мощной челюсти в темной щетине, по кривому, не раз ломаному носу. Проваливается в серые, недобро сощуренные глаза. Итачи открывает рот, чтобы ответить, но вздрагивает от громкого гудка. Им сигналит машина позади, пробка рассосалась и теперь они тормозят движение. Хошигаке чертыхается, отворачивается. Несказанные слова повисают в воздухе. Отец улыбается, жмет ему руку и с чувством хлопает по плечу. Итачи знает - он пытается сдержать эмоции. Мама целует его в обе щеки, обнимает, обдавая знакомым с детства запахом духов. Кажется, она плачет от радости. Саске присылает короткое сообщение и обещает набрать вечером по скайпу. Хошигаке лишь качает головой и выдыхает: - Пиздец ты зубрила. Он поступает без труда, спокойствие и вправду играет ему на руку. В новом костюме, с гладко убранными волосами, он стоит между родителями, пока водитель отца делает фото. Итачи чувствует, что еще немного и ему сведет мышцы лица - слишком много вежливых улыбок для одного дня. Родители вдохновенно слушают приветственную речь, кивая словам ректора. Итачи оглядывается и вдруг с болезненной нежностью осознает, как быстро идет время. Там, под краской, мама уже совсем седая, а отец словно каждый год проседает вниз. Странное чувство переполняет его, словно в груди растет и ширится горячий шар. Отец, расчувствовавшись, в последний момент отменяет встречу и отпускает Хошигаке. Они остаются на ужин в городе и возвращаются домой уже затемно. Отец на переднем сидении, о чем-то негромко переговаривается со своим водителем. Мама дремлет рядом, Итачи осторожно накидывает ей на колени пиджак - из приоткрытого окна дует свежий ночной воздух. Они давно не проводили вместе целый день и даже в одной машине бывали редко. Возможно поэтому отсутствие Саске сейчас чувствовалось особенно остро. Итачи зевает, его нещадно клонит в сон. Он откидывается на сидении, прикрывает глаза. Негромко играет радио, дождь постукивает по крыше, запах маминых духов кажется уютным и знакомым… Удар оказывается внезапным, он выбивает весь воздух из легких. Итачи не успевает закричать. Его просто вжимает в дверь, раздается грохот, крики, верх и низ несколько раз меняются местами. Ремень безопасности огнем режет грудь, в боку громко хрустит, становится трудно дышать, рот наполняется соленым и теплым. Итачи цепляется за угасающее сознание, борется, но тщетно. Каждое движение медлительно, он будто под водой. Пол и потолок в последний раз меняются местами. В нос ударяет запах бензина и жженой резины, звенят осколки. Наступает оглушительная тишина. Итачи силится пошевелиться, но бок взрывается болью, из груди доносится влажный хрип, кровь вязкими сгустками течет по подбородку, заливает когда-то белоснежную рубашку. Где-то далеко-далеко раздается вой сирены. Итачи проваливается в темноту.