Смотри на меня, режь без ножа

Глава 4. Он приходит в себя, через сутки ему исполняется восемнадцать. У медсестры проворные руки. Маленькие ладони, тонкие пальцы в синих перчатках, бледное уставшее лицо. Ее движения скупы и техничны, в ней нет ни жалости, ни сочувствия. Глядя на нее, Итачи особенно отчетливо понимает: он просто набор функций, скелет, обтянутый кожей. Оболочка, внутрь которой втиснута беспокойная душа. Он сломан, разобран и, словно части механизма – соединен в новом, диковинном порядке, имитирующем прежнюю сущность. Тихий гул аппаратуры, грохот тележки по кафельному полу, резкий белый свет без теней – все причиняет боль. Вдох и выдох даются с трудом. Никогда прежде он не задумывался, что дыхание – это труд. Каждодневный, ежечасный, неустанный труд. Он опутан проводами и датчиками, мониторы следят за каждым его движением, но не передают сути. Итачи не знает, сколько проходит дней, ему трудно говорить, он не может глотать. Любое, самое незначительное движение дается с трудом. Лишь сейчас до него доходит смысл расхожего выражения: «жизнь – боль». Руки в синих перчатках выкручивают колесико на капельнице, предвкушение наркотического забытья растекается по телу сладкой истомой. Итачи закрывает глаза и соскальзывает в уютную, ватную темноту. Вдох, выдох – вот и вся его работа сейчас. Голос Хошигаке – громкий, бесцеремонный, похож на скрип гвоздя по стеклу. Он заставляет его открыть глаза, заставляет вновь ощущать. Его резкие движения, запах крепких сигарет – от всего болит голова, режет в глазах. И все же Итачи рад ему. Осколок старой, цельной жизни смотрит на него прозрачными глазами, чешет давно небритый подбородок. - Паршиво выглядишь. Хошигаке со скрипом придвигает стул ближе к койке, садится. Широко расставив ноги, скрестив руки на груди. Он чужой здесь – в этой белоснежной, стерильной, слепящей пустоте. Итачи закрывает глаза. - Ты будешь жить – так мне сказали. Будешь же? Итачи моргает один раз. Это немое «да». - А хочешь? Итачи снова моргает. Смотрит в потолок, одна из лампочек мигает тревожно, вот-вот перегорит. В груди пульсирует, тянет. Даже капельница не помогает унять боль. Хошигаке придвигается ближе, наклоняется, обдавая резким запахом табака. Лезет во внутренний карман куртки, достает два золотых ободка и тонкую цепочку с тремя вставками. Узнавание кажется обжигающе острым: обручальные кольца родителей и любимое мамино украшение, которое она носила не снимая. Это был подарок отца на их первую годовщину. - Мне отдали медики, я по документам доверенным лицом прохожу, отец твой как-то вписал. Так, думал на всякий случай… а оно вот как вышло. Подумал, тебе будет важно забрать их. Итачи хочет что-то ответить, но горло пережимает спазм. Глаза жжет, по щекам мажет горячее. Ему хочется кричать, хочется вырвать из кожи катетеры, растоптать прозрачные трубки, выдрать с мясом все пластины и штифты. Хочется заглушить болью тела ноющее чувство потери в груди. Он делает сдавленный, судорожный вдох, отворачивает лицо от Хошигаке. Итачи чувствует в руке тепло – Хошигаке накрывает его ладонь своей, сжимает осторожно, чтобы не задеть пульсометр. - Вдох и выдох. Сейчас пройдет. Итачи вздрагивает всем телом, стискивает в кулаке горячие пальцы Хошигаке, словно это единственное, что держит его над пропастью. - Тише-тише. Хошигаке гладит его по плечу под больничной робой, невесомо - по голове, не задевая бинтов. - Дыши. Итачи с усилием проталкивает воздух в легкие, мутная пелена перед глазами плывет. - Просто дыши, оно потом как-нибудь само срастётся. Внутри и снаружи. Приборы у изголовья издают пронзительный писк, через минуту приходит медсестра, оттесняет Хошигаке, внимательно осматривает Итачи, замечает кольца, лежащие на тумбочке. - Надо успокоиться и поспать, - говорит она, выкручивая колесико капельницы. Итачи смаргивает остывшие слезы, щурится от яркого света. Не проходит и минуты, как сладковатая дымка накрывает его, оборачивает в целлофановый кокон бесчувствия. Хошигаке пристраивается сбоку, кажется, он не собирается уходить. Итачи шевелит пальцами, словно загребая что-то невидимое. Хошигаке придвигается ближе. От этого становится спокойнее, Итачи закрывает глаза и с облегчением погружается в вязкий медикаментозный сон. Его переводят из интенсивной терапии в обычную палату, здесь даже есть окно. Повернув голову можно увидеть кусочек больничного сада. Последнее, что он помнит – деревья в цвету. Сейчас снаружи уже лето. Пышной листвой, жаром солнца и едва слышным стрекотом цикад оно сообщает: жизнь продолжается. Есть самостоятельно тяжело. Внутренности словно слиплись от долгого бездействия, пища кажется слишком грубой, внутри больно тянет. Жевать ему не придется еще с месяц - только питье и мелко перетертая дрянь неопределенного вкуса. Итачи требует у Хошигаке выбить через главврача разрешение на прием посетителей. Нотариус. Бухгалтер. Полиция. Органы опеки. Глава попечительского совета фонда, который отец учредил еще при жизни. Вереница людей кажется бесконечной, Итачи никогда не думал, что даже односложные ответы могут быть такими изнурительными. Десять минут разговора вызывают у него приступ дикой головной боли, взгляд почти не фокусируется на тексте, Хошигаке читает ему документы вслух. Все внутри словно заморожено анестезией. Вдох и выдох. Мерный гул мониторов. Буйство зелени начинает угасать, дни идут на убыль. Он впервые звонит брату по видеосвязи. Саске осунулся, словно разом стал старше. Хошигаке, часто летающий к нему докладывал, что тот совсем исхудал и потерял интерес ко всему вокруг. Саске долго молчит, только выдыхает длинно, рвано, словно силясь сдержать слезы. - Как ты? Итачи растягивает губы в улыбке и болезненно морщится - сломанная скула дает о себе знать. - Все хорошо, скоро выпишут. Саске смотрит на него с экрана недоверчиво, в его лице застыло слишком взрослое выражение - он знает, что Итачи врет. - Я думал, ты… думал, вы все… Саске закрывает лицо руками, его плечи беззвучно трясутся. Итачи хочется выть от бессилия, хочется как в детстве - обнять брата и укрыть его от всех тревог. Но все, что он может сейчас - смотреть и бездействовать, прикованный к больничной койке. - Почему мне нельзя к тебе? Итачи медленно выдыхает. Он хотел бы рассказать брату всю правду, но понимает, что не должен.Чем меньше Саске знает, тем лучше для него. - Это небезопасно. Отец поступил правильно, что отправил тебя заграницу, это диверсификация рисков. Саске вздрагивает, как от удара. Итачи и самому больно от этих слов, но он не знает, как, сказать иначе. - Не складывать все яйца в одну корзину, - кривит губы Саске и утирает слезы. В нем впервые прорезается жесткость. Итачи ловит себя на мысли, что брат похож на отца больше, чем ему казалось раньше. Саске трет глаза. Итачи замечает, что от переносицы у него тоже прорезаются глубокие тени. Вечно уставший взгляд – их семейная черта. - Счета заморожены, управление парализовано налоговым аудитом. Идет расследование. - И что потом? Итачи неопределенно поводит плечами, морщится от боли, кольнувшей срастающиеся ребра. Он не привычен обсуждать такие вещи вне стен офиса или домашнего кабинета. Выучка отца. - Я сейчас оформляю документы, но ты должен помнить, что мы с тобой не единственные бенефициары. Саске хмурится, кивает. Ему тринадцать, он умен для своих лет. - Но разве он может?.. - Недееспособность не отменяет наследственных прав. Судя по глазам, Саске и сам догадывается, что им остается. - Старикан еще жив? Итачи трет виски, голова пульсирует от подступающей мигрени. - О, он всех нас переживет. Наступает неуютное молчание. Саске хмурится, Итачи жалеет, что поддержал разговор. Он не хочет загружать брата юридическими проблемами. - Когда я смогу приехать? Итачи косится на кипу бумаг, на мониторы, читающие его сердечный ритм. Он привык знать ответ на каждый вопрос брата. Но ситуация ставит его в тупик. Он даже не может соврать, чтобы утешить его. - Не знаю. - Даже на похороны? Итачи помнит, что ему нельзя стискивать зубы, иначе трещина в челюсти так и не срастется. Он сжимает пальцы в кулаки, предплечья ноют. - Я работаю над этим. - Это значит «нет»? Итачи с ностальгией вспоминает те времена, когда можно было обещать совместную тренировку и брат был счастлив. Жаль, но дети растут слишком быстро. Дверь в палату открывается, медсестра останавливается у изножья кровати. - Мне пора. Саске опять вздыхает громко, что-то шуршит у микрофона. Больше всего на свете Итачи хочет обнять брата. Ткнуть его в упрямый высокий лоб, сказать что-нибудь утешающее, как умела делать мама. Но он так не умеет. - Я люблю тебя, Саске.. Брат смотрит на него с неприкрытой болью, звонок заканчивается, Итачи откидывается на подушки. Короткий разговор выжал его полностью, под больничной робой взмокла спина, виски стиснуло обручем боли. Медсестра снимает показания с аппаратов, качает головой: - Вам нужен покой. Никаких разговоров сегодня. От венозного катетера на руке разливается теплая тяжесть, клонит в сон. Сквозь баюкающий гул забытья ему кажется, он слышит голос мамы. Но Итачи знает, это лишь его фантазия. Итачи смотрит в зеркало. В ответ с неприязнью глядит незнакомец. От сломанного носа тянутся глубокие носослезные борозды, белки глаз алеют не проходящей сосудистой сеткой, левая сторона лица – та, по которой пришелся основной удар все еще отечна и кажется сильно больше правой. Из-за смещения осколков скуловая кость срастается плохо, рот едва открывается до половины. Но речь уже ясная, он может ходить, сидеть и писать. Этого достаточно. Левый висок, выбритый перед операцией, расцвечен свежим лиловым рубцом. Итачи закрывает его волосами, повязывает неаккуратный хвост одной рукой. Левая все еще не поднимается из-за штифтов и перевязки. Хошигаке ждет его у входа в больницу, докуривает и выбрасывает окурок прямо на аккуратную подъездную дорожку, засыпанную белым гравием. Итачи останавливается на секунду, осматривается. Последние четыре месяца он видел этот сад лишь из окна и маленькими кусками – во время прогулки на коляске. Природа еще не чувствует осени. Листья, цветы и трава – все кажется слишком ярким, словно из пластика. Ненастоящим. Он вдыхает сколько может – левый бок отзывается тянущей болью, подступает кашель. Хошигаке открывает дверь машины, Итачи осторожно забирается на заднее сидение и опирается на подлокотник. Из-за травмы позвоночника он все еще не может сидеть ровно. Хошигаке ведет необычайно мягко, дорога бесшумно, без единого шва стелется под колесами. Негромко играет радио. Итачи читает отчеты, глаза слезятся от яркости экрана, тревожным звоночком предупреждает мигрень. Он сдается, откидывается на сидении, дремлет. Итачи где-то читал, что люди, пережившие аварии начинают бояться поездок на автомобиле. Он прислушивается к себе, но чувствует только сонливость. Забавно. Кажется, его подсознание доверяет Хошигаке. Когда машина останавливается у главного входа, Хошигаке выходит первым, открывает дверь и подает ему руку. Словно галантный джентльмен даме. Итачи опирается на крепкое предплечье, выходит из машины. Это нехитрое действие заставляет его облиться потом. Он выдыхает и поднимает взгляд. Оконные проемы темны и пусты, словно глаза мертвеца. Итачи сам распорядился распустить слуг и законсервировать дом, оставил лишь наблюдение и охрану. Внутри оказывается душно, пахнет пылью и нежилым помещением. Мебель накрыта тканевыми чехлами, в неверном полумраке они выглядят белыми призраками. Всюду стелется белесый налет пыли. Итачи идет к кабинету отца. Теперь он медлителен, приходится то и дело держаться за стены, оставляя за собой влажные отпечатки взмокших ладоней. - Убери это. Он не замечает, как переходит на «ты». Хошигаке не ведет и бровью. Дергает белую ткань – под ней стол мореного дуба, лампа с зеленым абажуром и тяжелое малахитовое пресс-папье. Вздымается облако пыли, Итачи кашляет, тяжело опускается в глубокое кресло. Он впервые сидит вот так, за столом отца, в его кресле. Впервые видит кабинет под таким углом. Непривычно. И больно. Осознание, что теперь так будет всегда бьет под дых, изнутри затапливает тянущее чувство. Это тоска. Боль утраты скручивает все внутри тугим узлом. Он знал, что рано или поздно это произойдет. Но не думал, что все будет так. Итачи кладет локти на стол, сцепляет пальцы в замок. Хошигаке смотрит на него выжидающе. Ему вдруг вспоминается их первая встреча почти три года назад. Прямо здесь, в этом же кабинете. Тогда они не понравились друг другу. Хошигаке мало изменился за этот срок, лишь приобрел легкий налет цивилизованности. А что стало с ним самим? - Я верен уговору отца, - наконец говорит Итачи. – Осталось полгода. Ты выполнишь свою часть сделки, я выполню свою. Хошигаке подходит ближе, бесцеремонно садится на край стола, притягивает к себе пепельницу. Закуривает. - Это хорошо. Приятно иметь с вами, Учихами, дело. Итачи кивает и вдруг спрашивает, поддавшись порыву любопытства: - А что будешь делать дальше? Хошигаке выпускает колечко дыма, пожимает плечами. - Буду свободным человеком. Чего еще желать? В его голосе слышится затаенная ирония. Итачи знал, что Хошигаке ответит именно так. И все же, почему-то чувствует отзвук детской обиды. Как глупо… - Можно попросить тебя о помощи в эти месяцы? Не хочу пускать посторонних в дом пока все не разберу. Хошигаке хмыкает, кажется, он даже польщен, что исключен из списка «посторонних». - Окей. Но задницу я тебе подтирать не буду. Итачи впервые за долгое время смеется в голос. Челюсть болит нестерпимо, но напряжение внутри отпускает. - Договорились.