Смотри на меня, режь без ножа

Глава 5. С Мадарой они встречались лишь дважды. Оба раза события не располагали к беседе, поэтому в памяти Итачи он остался молчаливой сухощавой фигурой, затянутой в черное. Итачи знал, что у них с отцом какое-то время были совместные дела. Потом случилась громкая ссора и имя родственника больше не упоминалось в их доме. Они встречаются на нейтральной территории – в переговорной нотариуса. Тот оглашает завещание и удаляется, почтительно раскланявшись. - Давно не виделись, рад встрече, - осторожно и церемонно пробует почву Итачи. Мадара смотрит на него со странным выражением. Его глаза, черные, как у всех в семье, кажутся неожиданно молодыми на старческом лице. Они живые, блестящие, в них смесь любопытства и злого веселья. - Оставь расшаркивания, - отмахивается Мадара. – Давай ближе к делу. Итачи в новинку такая прямота, но он не выказывает удивления.й - Ваш правнук является бенефициаром трастового фонда моего отца. Наряду со мной и моим братом. Следующий год это будет неизменно, управление фондом сейчас на совете попечителей. Но вступив в законные права я бы хотел… - … выпнуть моего полудурка и подгрести все под себя? Узнаю жилку Фугаку, - смеется Мадара, скаля желтоватые крепкие зубы. Его плечи под гривой седых волос трясутся. – У тебя есть конкретное предложение? Или ты хочешь посмотреть не дурак ли я тоже? Итачи опускает взгляд. Он начинает понимать, в чем лежал корень нелюбви отца к родственнику. - Я не буду так резок в формулировках. У меня есть предложение в цифрах. Итачи толкает через стол пластиковую папку. Мадара открывает ее, погружается в чтение. Его бледное морщинистое лицо неподвижно, по нему ничего не понять. Минуты тянутся одна за другой. Громко жужжит муха, бьющаяся о стекло. - Это щедро, - наконец говорит Мадара. – Но не убедительно. - А что вас убедит? Мадара щелкает ручкой, его узловатые, покрытые пигментными пятнами пальцы двигаются легко и проворно. Он исправляет несколько пунктов, вычеркивает строки, вписывает туда свои. Поколебавшись секунду, вымарывает цифры и вносит новые. Итачи задумчиво смотрит, как прибывают нули. Кажется, старик просто издевается над ним. Мадара толкает ему папку через стол. Итачи сцепляет руки в замок, левое плечо дергает болью. - Мне нужно подумать. - Не заставляй меня ждать слишком долго, - смеется Мадара и встает. Его походка легка, осанка – на зависть многим молодым. – Могу ведь и помереть, в моем возрасте это частая проблема. Итачи церемонно прощается. - Оставь это, - кривится Мадара и выходит, коротко махнув рукой. Итачи устало опускается в кресло. Он знал, что ноша отца была тяжела. Но не мог подумать, что настолько. Нужные альбомы со старым семейным архивом находятся под самым потолком в библиотеке. Итачи забирается по приставной лестнице, снимает с полки несколько томов в кожаных переплетах. Лестница скрипит, он на секунду теряет равновесие, взмахивает руками. На пол летит одинокая фотография. Знакомое лицо, знакомая улыбка… Итачи вздрагивает, болезненный спазм скручивает живот - это острая тоска захлестывает его с головой. Шисуи с фотографии улыбается безмятежно и ласково, на снимке ему пятнадцать. Всего через месяц он совершит самоубийство, оставив нелепую, словно впопыхах начирканную записку. Итачи поднимает фото, проводит похолодевшими пальцами по гладкой поверхности. Он сейчас старше Шисуи. От этого осознания дико и страшно. Его лучший друг навечно останется молодым. Итачи чувствует головокружение, оседает на пол. Зажмурившись, он пережидает накатившую слабость. Он откладывает фотографию и возвращается к альбому. Итачи долго листает пожелтевшие страницы, в голове смутными, полузнакомыми образами мелькают лица, виденные в детстве. Молодой Мадара похож на Саске. Те же растрепанные вихры, правильные черты и настороженный взгляд. Только тревожность брата проистекала из детской застенчивости, а недобрый прищур Мадары – из неприкрытого высокомерия. Это чувствовалось даже сквозь пожелтевший, нечеткий снимок. Итачи осторожно вынимает фотографию из-под прозрачной пленки, становится очевидно, что та когда-то была больше. Неровный край отрыва обтрепался и пожелтел, но там все еще угадывалось чье-то плечо, укрытое длинными волосами. На оборотной стороне дата – июль сорокалетней давности и чей-то торопливый почерк: «Друзьями или врагами…». Дальше фраза обрывалась, создавая почти драматический эффект. Искомая фотография находится в последнем альбоме. Итачи в задумчивости вертит ее в пальцах. Внутри зреет странное чувство, которому он пока не в силах дать название. Хошигаке отвечает после первого гудка. - Забери меня. - Далеко собрался? - Поедем загород, навестим кое-кого. Хошигаке хмыкает, в трубке слышится нервный гудок клаксона, он явно стоит в пробке где-то в центре. - Буду через час. Обито был смутным воспоминанием из детства. Дурашливым мальчишкой на семь лет старше. Шебутным, взбалмошным, слишком громким. Сам Итачи всегда был тихим ребенком, он редко попадал в истории, никогда не ввязывался в драки. Он чаще отсиживался в стороне от шумных игр, с очередной книжкой в руках. Не удивительно, что между ними не сложилось дружбы. В семнадцать Обито разбился на мотоцикле. Аккурат после очередного побега из реабилитационного центра. Он выжил, но на всю жизнь остался калекой. В то лето мама была как на иголках, выплакала все глаза. Отец же молчаливо готовил документы для подачи в суд. Он проиграл тогда Мадаре. Больше Итачи ничего не слышал о судьбе родственника, лишь видел изредка его имя в документах. - Знаю-знаю, - многозначительно кивнул Хошигаке, когда Итчи назвал ему адрес больницы. Он нашел его в записях отца. - О чем ты? - Хорошее местечко для тех, кто готов хорошо заплатить, - гоготнул Хошигаке. Увидев непонимание на лице Итачи, он пояснил. – Для тех, кто устал от старых жен и ненужных родственников. - Хочешь сказать?.. - Свечку не держал, но слухи ходят. Итачи нахмурился. Он уже порядком устал от фамильных скелетов, посыпавшихся на него из шкафа со смертью родителей. Больница оказалась большим старинным зданием с обширным садом и высокими, коваными воротами. Еще на въезде он оценил охрану и обилие камер по периметру. Итачи не стал предупреждать о визите, поэтому поднялся легкий переполох. Санитары в светлых костюмах обеспокоенно зашептались, к ним вышел чуть запыхавшийся врач. Судя по услужливости и преувеличенной вежливости персонала, это и вправду было дорогое заведение. - Прошу вас, он сейчас на прогулке. Итачи бросил взгляд на Хошигаке, тот ступал в двух шагах позади и внимательно оглядывался, явно подмечая только ему видимые детали. Сад был обустроен на западный манер: высокие деревья, небольшой фонтан, затейливый рисунок клумб и аккуратные дорожки. Несколько пациентов пытались играть в бадминтон, но им не хватало координации в движениях – волан то и дело оказывался на траве. На скамье читала молодая, ослепительно красивая женщина. Она казалась почти нормальной, но ее лицо то и дело прошивал нервный тик. Их провели вглубь. Там, в тени, недалеко от фонтана на коляске виднелась сгорбленная фигура. Обито запомнился ему улыбчивым и смешливым, порывистым, немного резким. Сейчас он был… другим. В нем все еще угадывалось семейное сходство: черные волосы, черные глаза. Уцелевшая половина лица была бледной, почти красивой. Но взгляд казался совершенно пустым. - Он не буйный, - сказала санитарка. – Чаще сидит вот так, иногда бывает просветление, он начинает узнавать, но чаще – так. - Его кто-то навещает? - Да, дважды в месяц приходит психолог, но улучшений нет. Иногда бывает родственник. - Пожилой мужчина? - Да, совсем седой. - Понятно. Он у вас уже шесть лет. Хоть что-то изменилось? Санитарка отвела взгляд и пожала плечами, переступила с ноги на ногу. Ей явно было отчего-то неловко. - Об этом вам лучше поговорить с доктором, таки вещи вне моей компетенции. Итачи кивнул. Подошел ближе, заглянул в обезображенное лицо. - Привет. Помнишь меня? Мы играли в детстве. Обито скользнул по нему безучастным взглядом, ни одна мышца в его лице не дрогнула. Итачи протянул руку. Осторожно, будто боясь обжечься, он коснулся безвольной ладони. Она была горячей и неожиданно жесткой, мозолистой. Хошигаке наблюдал за ними издалека. Курил, наплевав на возмущенные взгляды санитаров, щурился от яркого солнца. По его лицу не было понятно, как он относится ко всей это истории. Итачи чуть сжал ладонь в своей руке, поддавшись порыву, шепнул: - Мне очень жаль. Когда они ехали назад, с востока налетели грозовые облака, небо заволокло тревожной тенью. Дождь пролился резко, словно что-то наверху с треском лопнуло, хлынуло вниз. Хошигаке снизил скорость, шум дождя по крыше будил неприятные воспоминания. - Хочешь, остановимся? Переждем, потом двинем дальше. Итачи упрямо мотнул головой. У него было слишком много дел, чтобы потакать собственным страхам. Когда они доехали до дома, уже окончательно стемнело. Дождь, кажется, зарядил на всю ночь. Итачи застыл на крыльце, запрокинул голову в черное небо, прикрыл глаза. Холодные капли стекали по лицу, рубашка быстро промокла, облепило плечи. Он почувствовал себя механической куклой, у которой кончился завод.Тело стало тяжелым, будто чужим. - Идем, простудишься же. Итачи сморгнул воду с ресниц, удивленно охнул – земля надвинулась неожиданно быстро. Горячие ладони перехватили под шеей и между лопаток, мир качнулся, уплывая в темноту. Хошигаке уберег его от падения на каменные ступени, поднял на руки легко, будто Итачи ничего не весил. - Ебать вас в рот, чертовы Учихи… Все не слава богу, - раздалось недовольное у самого уха. Итачи хотел рассмеяться, но сил не хватило. Знобило, в горле засвербило близкой простудой. Хошигаке осторожно положил его на кровать и бесцеремонно стащил мокрую одежду. Итачи сделал неосознанный жест пытаясь прикрыть наготу. Раздался смех, Хошигаке бросил на него толстое одеяло. - Спи уж, недотрога. Месяц с выписки пролетел незаметно. Шеренга флаконов и упаковок с лекарствами значительно поредела. Подъем по лестнице больше не вызывал предобморочного состояния, шагомер встроенный в телефон исправно показывал прогресс. Доктор предложил пластику костных тканей лица, но Итачи отказался. Он смотрелся в зеркало дважды в день – когда умывался и сбривал жидкую поросль над верхней губой. Волосы на виске отрастали медленно, топорщились, плешивели в местах шрама, словно мех на боку подранной псины. С плеча сняли перевязку, но штифты и металлические пластины пока не трогали. - Ну, хоть в рамке не звенишь, - на свой манер утешил его Хошигаке. Итачи вернулся к тренировкам: суставная гимнастика и растяжка, велотренажер. Он переехал из своей комнаты вниз – в одну из гостевых спален. Оттуда было ближе до кухни, кабинета и тренировочного зала. Хошигаке жил через стену. Жизнь обретала новую колею. Им удалось отбиться от налоговой, финансовые дела пошли на лад. Расследование аварии буксовало и даже осведомители из полиции разводили руками. Мадара торговался, словно испытывая его терпение, без конца переписывал цифры, правил условия. Итачи не поддавался, кланялся при встрече, непробиваемо вежливо парировал колкие замечания. Итачи дважды летал к брату, проходя границу по поддельным документам. Он не знал, от кого скрывался и нужна ли была такая перестраховка, но рисковать жизнью Саске он не собирался. А брат между тем наседал, требуя перевода обратно. Итачи все чаще вспоминал слова матери о том, что упрямство – их фамильное качество. И только с Хошигаке все было просто и понятно. Легко. По утрам они молча завтракали: Хошигаке варил крепкий, злой кофе, Итачи жарил яичницу. Потом они выдвигались в офис. Хошигаке в своей любимой манере беззастенчиво матерился, словно из азарта распаляя на ответную грубость водителей в пробке. Казалось, он наслаждался их гневом. За столько лет совместных поездок Итачи привык к этому – ругань стала чем-то вроде фонового шума, на который он даже не отвлекался. Вечером они так же молча ужинали, Хошигаке брал еду на вынос из ближайшего ресторана. Итачи успел выучить его вкусы: морские гады и море красного перца, мясо с кровью и темное пиво. Сам он ел значительно скромнее, твёрдая пища все ещё давалась с трудом. Потом они разбредались по своим углам. Итачи уходил в кабинет, заставленный ящиками со старыми и новыми отчетами. Хошигаке окапывался в гараже, где ковырялся в машине, пил пиво, курил и бездельничал. А потом наступала ночь. И возвращались кошмары. Иногда он просыпался от удушья, долго сидел в темноте, силясь восстановить дыхание. Иногда – от собственного крика и боли в ссаженой глотке. Но чаще – от крепкого хвата на плечах. Это Хошигаке огромной тенью нависал над ним, фиксируя руками и бедрами, словно они как прежде боролись в партере. Его грубые, болезненные прикосновения дарили облегчение, давали ощущение контроля. - Т-ш-ш, - шептал Хошигаке, низко склонившись к его лицу. – Тише, все хорошо. Хриплый шепот успокаивал, заставлял расслабить окаменевшие мышцы, обмякнуть в сырой от пота постели. Заставлял вернуть контроль над дыханием и биением сердца. - Успокоился? Итачи кивал, забывая, что в темноте этого не видно, но Хошигаке все понимал. Касался волос, затем соскальзывал с постели и тихо уходил к себе. Так бывало обычно, но однажды он не ушел. Просто лег рядом, прямо на одеяло, отобрал угол подушки и зевнул, словно большой пес. - Заебался бегать туда-сюда. Уже третий раз за ночь, как ребенка завел, - пожаловался он в темноту. – Спи. Я рядом. Итачи поерзал, лег чуть дальше от горячего тела. Он не знал, что сказать, как повести себя правильно. Но тело все решило само – измученное, провалилось в сон. С той ночи они часто спали вместе. Размер кровати позволял почти не касаться друг друга – разные подушки, разные одеяла. Но отчего-то присутствие Хошигаке грело внутри, успокаивало демонов. Ему больше не снились кошмары. Впервые за полгода он стал высыпаться без помощи лекарств. Итачи проснулся и несколько минут смотрел в потолок. По белой глади ползли розовые полосы рассветного солнца, из приоткрытого окна доносился слабый ветер и далекая трель ранней птицы. Непривычное спокойствие, зыбкая тишина и странное чувство - впервые за долгое время он проснулся без боли. Ни сломанные кости, ни израненное нутро - не болело ничего. Было хорошо, тепло, как когда-то в детстве. Итачи повернулся на бок и застыл, спящий рядом Хошигаке казался незнакомцем. Сон разгладил морщину меж бровей, разжал упрямую нитку рта, сделал его лицо непривычно мягким. Итачи потянулся вперед, провел пальцами по шершавой щеке, спустился ниже к сильной шее. Под подушечками змеился белесый шрам - кто-то пытался перерезать Хошигаке глотку. Спокойный ток пульса ускорился, короткие ресницы дрогнули. Мгновение сонной беззащитности ушло через секунду, пальцы перехватила твердая ладонь. Захват был болезненным, грозящим перейти в болевой прием. Хошигаке моргнул и окончательно проснулся. Выпустил руку Итачи, прочистил горло и сказал хрипло: - Утро. Итачи не сделал попытки подняться с постели. Сегодня был первый выходной за… он даже не помнил, за сколько. - Утро. Хошигаке приподнялся на локте, глянул сверху вниз, задумчиво склонил голову. От его пристального взгляда, казалось, заныла кожа. - Ты все равно красивый. Итачи коснулся своего лица, провел пальцами от глаза до подбородка - щекотное онемение, будто по коже проползло насекомое. Осколок скуловой кости повредил нерв. Врачи не давали никаких гарантий, говорили радоваться, что восстановилась хотя бы подвижность. Хошигаке потянулся вперед, дотронуться до другой половины его лица, она отозвались мучительно ярко. Мозолистые пальцы очертили губы, погладили угол челюсти, мочку уха… Итачи едва слышно выдохнул. Розовый свет теплел. Все казалось нереальным в этой вязкой, дымчатой тишине. Будто во сне или в странной фантазии… Итачи закрыл глаза, почувствовал щекой тепло дыхания, колкость отросшей щетины. Он замер, подвешенный на леске ожидания. Два удара сердца - губ касаются обветренные губы. Сухое, почти целомудренное касание, пальцы, скользнувшие по корням волос... В груди отозвалось странное чувство. Это было томление, затаенное ожидание чего-то большего… Мягкий розовый свет выцвел до белого, рассвет сменился тусклым дневным солнцем. Итачи нехотя открыл глаза, болезненно сощурился - после аварии у него обострилась чувствительность. Лицо Хошигаке обрело свой обычный вид, взгляд вновь казался настороженным и цепким. Он отстранился и встал с кровати. Вопреки обыкновению он вышел из комнаты молча, без единой скабрезной шутки. Итачи перевернулся на спину, по телу прокатилась полузабытая теплая волна. Возбуждение - все еще слабое из-за лекарств и долгого лечения, отдалось ноющей сладкой тяжестью в паху. Итачи провел руками по груди, животу, скользнул пальцами за резинку пижамных штанов. Абстрактные образы из книг, фильмов и случайных касаний обрели пугающую четкость. Все в нем словно сфокусировалось, обрело резкость, обострилось так, что стало почти больно. Итачи уткнулся лицом в подушку, пахнуло одеколоном и сигаретным дымом. Хватило нескольких торопливых движений и стало хорошо.