Окна в сад

Этой весной часто идет дождь, и на улице холодно. Но все-таки весна, запах углей надоел до головокружения, и Мэй Чансу извлекает из лекаря дозволение работать на террасе — кутаясь в зимнее белое ханьфу и в сотню пледов. Где-то под ребрами будто лежит, не тает подлунный снег, и Мэй Чансу чувствует себя чудищем из сказки, что проглотило самую холодную зимнюю ночь и заработало несварение. Забавно, но в соответствии с жанром кроме чудища в этой сказке есть три принца. Дождь тяжело падает на буйно разросшийся сад, шумит и булькает в водосточных желобах. Дрожат под ударами капель сочные листья. Пахнет влагой, сырой землей. Мэй Чансу делает пометки в отчете из Южной Чу, и руки у него стынут. Пока не появляется Цзинъянь. Они обмениваются стандартными приветствиями, говорят о последних событиях во дворце. Цзинъянь привычно садится напротив и — просто, без предупреждения — перехватывает руки Мэй Чансу своими, вынимает из пальцев писчую кисть. У него тяжелые большие ладони, привыкшие держать меч, огрубевшие, шершавые подушечки пальцев, горячая смуглая кожа. Мэй Чансу улыбается и качает головой: — Благодарю ваше высочество, но вряд ли так я смогу продолжить работу. — Если вы окоченеете — тоже, — отбивает подачу Цзинъянь, становясь все увереннее в этой игре. Голос у него глух, под блестящей чернотой волос внимательно белеют уши. Мэй Чансу смотрит на их соединенные руки — вернее, на руки Цзинъяня, потому что его собственные исчезли в чужом тепле, как жалкое улиточье тело в прочной раковине, — и испытывает сложный спектр чувств. Благодарность. Горечь. Нежность. Сожаление. Облака над садом серые и низкие — небесная река — текут быстро и неостановимо, как время. Мэй Чансу давно приучился не сожалеть: жизнь человека мала и незначительна, ее драгоценные радости мимолетны, они приходят и уходят, как волны, неизбежно. Нет смысла обижаться на естественный ход вещей. Однако Цзинъянь — с его смешной серьезностью, глупым бесстрашием, с вечной хмурой складкой между бровей — как не тосковать о нем, когда он так близко? Как остановить резкие и обжигающие, как удары хлыста, вспышки надежды, — что можно что-то вернуть, снова взять себе то, что принадлежало по праву? Для таких чувств нет оснований. Ничего, кроме душевной слабости. И все же Мэй Чансу не может отвергнуть хрупкую, грубую замену той близости, что была навсегда потеряна. Потому что Цзинъянь с его буйволиным упрямством не отступится и, чего доброго, что-нибудь натворит. Потому что близость укрепляет влияние. Потому что... это за пределами человеческих сил.