Окна в сад

Нехорошо получилось. Так думает Мэй Чансу, когда возвращается в сознание. Летняя ночь прохладна, в открытое окно тянет цветами и дождем. На потолке дергается пятно свечного света, и в нем, будто в клетке со стенами из тьмы, мечется серый ночной мотылек. Мэй Чансу глядит на него из-под ноющих век и чувствует некоторое родство. Нехорошо получилось. Удалось ли погасить подозрения императора и добыть для Цзинъяня нужный запас времени? И если да, не станет ли произошедшее сейчас помехой в будущем? Мэй Чансу мнет в ладони холодный хлопок простыней и улавливает краем сознания смешную метафору: он сам как серый ночной мотылек, надежно пришпиленный к дорогой ткани. Бросаться в огонь ему уже не по положению. За дверью что-то бормочет, взрыкивает, лязгает. Мэй Чансу прикрывает глаза, позволяя себе секундный отдых, сердце бьется быстрее, наполняясь предчувствием. Раздается короткий стук — и тут же на пороге оказывается Цзинъянь: будто не вошел, а вспыхнул золотом. У него серьезный буйволиный лоб и глаза, горящие дико и неприлично, придворный церемониал, во всяком случае, такого горения не предусматривает. Цзинъянь смотрит сверху вниз — и лицо у него растерянное, смущенное, виноватое, сердитое, испуганное, упрямое, влюбленное. Все то, что не должно отражаться на лице у наследного принца, как ни в чем ни бывало отражается у Цзинъяня на лице, и Мэй Чансу не знает, куда деть всю свою неперегоревшую нежность, все свое неперемерзшее восхищение, все то, что не снять с кожей и с костями не раздробить. Очевидно, между тем, одно: Цзинъянь знает. Мэй Чансу принимает это смиренно, как что-то, чего он очень давно ждал одновременно с острым нетерпением и сдавливающим грудь страхом (только так вспоминая, что такое это очень личное, глупое, живое душевное дрожание без отчетливой причины). За спиной принца мечутся тени, кто-то тихо закрывает дверь. Сцена становится картинной: одетый в золото и облитый золотом — рыжим свечным светом — Цзинъянь, растратив весь пыл на то, чтобы прорваться сюда, растерянно неподвижен. Он смотрит и смотрит, и взгляд его как будто кричит. Мэй Чансу бессильно лежит, накрытый одеялом и тенью от тумбочки, застрявший в неприятной срединности между живым человеком и предметом интерьера. Мотылек, будто в попытках компенсировать всеобщую неподвижность, трепещет и бьется над пучком чёрных цзинъяневых волос. Шумит и булькает дождь, сухо шуршат о потолок мотыльи крылышки. Время утекает с каждым ударом сердца: быстрей, быстрей. — Я должен извиниться... — вздохнув, берет на себя труд прервать мучительно затянувшуюся паузу Мэй Чансу, но тут Цзинъянь делает шаг к постели, находит его руку и сжимает в своей. На время его ошеломленный взгляд замирает на их соединенных ладонях. — Сяо Шу, — глухо бормочет он, будто проталкивает сквозь горло накрепко застрявшее там имя. Будто оно зацепилось там, внутри, острыми гранями, проросло корнями и вклеилось ржавчиной. Он сжимает ладонь Мэй Чансу так, что некрепкие кости вот-вот хрустнут. Его изумленное, смущенное, горестное и одновременно счастливое, чересчур открытое лицо — катастрофа как для двора с его церемониалом, так и для сердца Мэй Чансу. — Мне очень жаль, — еле слышно выдыхает Мэй Чансу. И это правда, и в ней заключено намного больше, чем извинение за ложь. Мэй Чансу искренне жаль всего того, что не случилось и уже не случится для них обоих. Вместо ответа Цзинъянь, склонный к торжественным жестам, опускается на колени, вознамерившись согнуться в поклоне. Но у душевных сил Мэй Чансу есть пределы. К счастью, Цзинъянь достаточно близко, чтобы по-коршуньи уцепиться за его рукава и потянуть на себя, воспользовавшись растерянным бессилием, обнять. Ласкает ноздри знакомый запах — масла для волос, железо, отзвуки ристалища — терзают сознание клочки воспоминаний о ночах, когда пахло так же — давно, недавно. Мэй Чансу прижимает Цзинъяня к себе как может, пусть несильно. Теперь он может прижимать к себе только так — ненадежно, слегка, чтобы вот-вот снова отпустить. Насовсем. — Не волнуйся, сяо Шу, — задушенно просит Цзинъянь, прижавшись щекой к плечу Мэй Чансу. — Тебе нельзя. Мэй Чансу нервно хмыкает. — Если бы я мог сейчас не волноваться, это бы значило, что я мертв, но, к счастью, это не так. Рука Цзинъяня обхватывает Мэй Чансу крепче, принося какую-то очень естественную, приятную боль. — Тебе холодно? — спрашивает принц, и в его голосе есть что-то из старых времен, что-то детское. И добавляет твердо, будто спорит с самой судьбой: — Я тебя согрею. — Я польщен, — усмехается Мэй Чансу. — У меня грелка императорского производства. Цзинъянь фыркает куда-то Мэй Чансу в горло, и тот с тревогой и болезненной нежностью подозревает, что принц плачет. На всякий случай он смотрит в сторону, в замершую пустоту комнаты. Дождь идет, мотылек догорает в пламени свечи. — Ты болтун, сяо Шу, — бормочет Цзинъянь, все легче и увлеченнее произнося это старое имя. — Всегда таким был. Мэй Чансу не находит остроумного ответа.