Небо теперь ближе

Город тонул в зное. Казалось, всю свою мощь солнце обрушило на тихий Ливингстон 2 августа 1998 года. Возможно, стоило бы и привыкнуть уже к жаркому климату Гватемалы, но я чувствовал себя явно не в своей тарелке. Слишком жарко. Будто горло перетянуло тонкой веревкой, и ты чувствуешь, как она медленно, но верно, душит тебя. И как здесь люди живут? Все же, город Ливингстон был красив. Ярко-зеленые, словно свежевыкрашенные, деревья, огромные кокосы цвета тёмного золота, белоснежные гордые цапли, взбитые, как белки, пухлые облака на девственно-чистом небосводе, роскошь пурпурных и бордовых цветов на деревьях вдоль пологого берега... Растаманы всех калибров, расслабленные и добродушные, навязчивая музыка регги из каждой таверны, крупные, неимоверных габаритов тетушки, косящиеся недобрым взглядом, мальчишки, гуляющие толпой и похожие на уже готовую банду, рыбаки, тянущие бесконечные сети и устало отмахивающиеся от приставучих пеликанов и цаплей, суровые полисмены, с серьезной амуницией и такими же серьёзными взглядами... И, как контраст, - мусор, обломки мебели, лишайные собаки, решетки на всех окнах, приторный запах прогорклого масла из забегаловок, обшарпанные стены в чёрных подтёках, грязные лужи и ручьи, стены серого белья на веревках во дворах, заброшенные деревянные дома. Эта гремучая смесь приводила меня в неимоверный восторг - постепенно гасли воспоминания обо всем, что нам с мамой пришлось пережить. Битва на заводе, смерть Т-1000, прощание с дядей Бобом... Ты просто ходишь по берегу или улицам, бесконечно поражаешься нежно-сливочным краскам Карибского моря, потом морщишься, проходя мимо очередной кастрюли или жаровни, затем припадаешь к объективу фотокамеры, замерев от красоты, затем чертыхаешься, наступив на какую-то дрянь... Следом украдкой снимаешь старичка в растаманском беретике с косячком в ладошке. И все это под шуршащий шум волн, неторопливые ритмы музыки и непрерывные, резкие крики птиц. Мы зашли с мамой в какое-то более-менее приличное кафе на берегу с необычным названием "Поешь или умри". Чувство юмора у местных жителей специфическое - то ли влияние жаркого экваториального климата, то ли чрезмерное увлечение веселящими травами. А может, и то, и другое... Мама присела за столик, а я пошел пообщаться с барменом да взглянуть меню. У стойки вились какие-то симпатичные девчонки, поэтому решил заказать мороженое для всех. С английским у местных было плохо, но я испанский знал не понаслышке, благо для дяди Энрике и всей семьи Сальседа он был родным. Перекинувшись парой фраз с девчатами, я узнал, что в Ливингстоне сегодня праздник для любого уважающего себя растамана - в этот день, 2 августа, каждый растаман просто обязан искупаться в Карибском море и накуриться каких-то восточных благовоний в честь непонятного индейского бога Квухлитридолаптикрухты. Чем знаменит этот бог, и как не сломать язык в попытках правильно произнести его имя, девчонки толком не объяснили. Посмеявшись от души и заказав мороженое, я повернулся к столику, где сидела мама, и тут солнечный свет померк. Воздух задрожал, и все звуки смолкли кроме одного - тяжелая поступь берцовых сапог по дощатому полу, который жалобно скрипел и прогибался под тяжестью ног незнакомца, приближающегося к моей маме. Все перед моими глазами поплыло, я почувствовал леденящий душу ужас, проникающий в самое сердце, ноги мгновенно стали ватными. Я хотел закричать, ибо видел жесткие скулы лица незнакомца - такие люди привыкли убивать и сеять разрушение везде, где ступала их нога. Но самое страшное было то, что габариты посетителя кафе, его накаченный торс, который не могла скрыть увешенная безделушками мотоциклетная жилетка, холодный, безжалостный вгляд - не оставляли у меня сомнений. Это не человек. Терминатор... - Джон! Голос мамы с трудом доходил до моего сознания. Перед глазами все прыгало и плясало, голову сдавило металлическим обручем - было жутко больно. Зной полыхнул с еще большей силой, припечатав меня к полу. - Попей, сынок. Я приоткрыл глаза. Никакого терминатора позади мамы не было. Подбежал бармен, и, не переставая причитать и охать, приложил к моему лбу лед. Девчонки, с которыми я познакомился у барной стойки, стояли рядом и обеспокоенно спрашивали, не нужно ли вызвать скорую помощь. Походу, у меня случился солнечный удар или что-то подобное. - Мама, ты как? - спросил я хрипло. - Я-то в порядке. Как ты? Ну и напугал же ты меня, Джон! Мама убрала бутылку с водой. Вернула пакет со льдом бармену, не забыв его поблагодарить. Просто кивнула девчонкам, что все в порядке, и они могут идти гулять. - Пойдем на берег, в тенек. Я вяло согласился. Мы молча вышли из "Поешь или умри", праздничное настроение куда-то подевалось, а солнце, казалось, и не думало сдаваться - зной только усилился, редкие порывы ветра с моря никак не могли разогнать эту тянущую, удушающую жару. Присели у кокосовой пальмы, благо ее раскидистые листья надежно укрывали от палящего зноя. Вечер уже скоро наступит. Нужно лишь потерпеть один час. - Как ты себя чувствуешь? - мама испытующе всмотрелась в мое изможденное лицо. - Уже лучше, - отозвался я. Но сердце мне подсказывало, что сейчас что-то произойдет. Что-то нехорошее. Звуки стихли как-то мгновенно. Перестали шуметь непоседливые чайки и грозные пеликаны. Словно сговорившись. Даже волны умолкли. Я недоуменно посмотрел на море, и мое лицо исказил ужас. На нас двигалась огромная волна, высотой, наверное, с двадцатиэтажный дом. В центре волны кружились захваченные в плен обломки яхт, парусников, останки железо-бетонных конструкций, вывернутые наизнанку машины и горы строительного мусора. Скорость вращения этого добра не оставляла сомнений - на нас летел торнадо. Небо мгновенно заволокли тучи, раздался адский гром, и перед моими глазами возникли всполохи молний. Я схватил маму за руку, и мы побежали к прибрежным домам в надежде хоть там укрыться каким-то чудом от взбесившейся стихии. И в этот момент случилось страшное - земля стала разверзаться у нас под ногами, как будто некое доисторическое чудовище проснулось от многовекового сна и собралось сожрать нас. Мы не могли уже перебраться через дыру, образововашуюся в земле - слишком велико расстояние, да и глубина была нереальной. Обернулись назад - торнадо подступал все ближе и ближе. Небо вдруг окрасилось в ярко-оранжевый свет, а затем солнце вспыхнуло с тысячекратной силой. Я закричал, когда почувствовал, что мое тело объял огонь. Последнее, что я увидел, - как моя мама вспыхнула, словно, свеча, и ее обугленные, почерневшие останки разлетелись по сжираемой пламенем, умирающей земле.