Stars Lost in the Sea (Звёзды, потерянные в море)

Таинственный свет — это ритмичный свет, при котором период света значительно больше периода темноты. Физически Сокджин здоров. Он это знает, но хочет подтверждения от врача из Йосу. Как только он снова просыпается на маяке, то решает поехать незамедлительно. Доктор говорит ему, что нерегулярный режим сна в сочетании с крепким алкоголем, как известно, провоцирует лунатизм у взрослых. Ему прописали снотворное и посоветовали какое-то время воздерживаться от выпивки. Но это не обычный лунатизм. Сокджин понял это в тот момент, когда, возвращаясь домой с маяка, посмотрел вниз и увидел на себе тускло-серые и устаревшие брюки, похожие на те, что можно найти в учебниках истории или музеях. Его появления на маяке ещё можно объяснить лунатизмом. Но переодевание это не оправдывает. Он даже не знает, где взял их. И что ещё страшнее: он не может найти джинсы, в которых был. Нет. Это не проблемы со здоровьем. Это нечто сверхъестественное. Сокджин достаточно удивлён, что не испугался и не собрал в тот же момент вещи, навсегда покинув остров. Больше, чем страх, он испытывает расстройство из-за того, что не может вспомнить каким-то образом забытые воспоминания. Он звонит Чимину из продуктового, держа телефон между плечом и ухом и в это же время сравнивая две упаковки мяса. Если ему предстоит исследовать паранормальную активность, то он сделает это только после порции хорошей корейской говядины. — Сколько страниц? — спрашивает Чимин, как только они заканчивают обмениваться любезностями. Сокджин надувает щёки, пытаясь тянуть время. Его привлекательность, по-видимому, не очень хорошо передаётся по телефону. — Сколько страниц, хён? — настойчивее повторяет Чимин. Его голос переходит в тот резкий, жёсткий диапазон, где раскрываются все грани его ужасного настроения. — Двадцать три действительно хороших страницы, — отвечает Сокджин, немного приукрашивая. В реальности их где-то девятнадцать с половиной, но ведь скоро он дойдёт и до названного числа. — Ты там уже три недели... — Две с половиной, — поправляет Сокджин. — На что ты тратишь своё время? — раздражённо спрашивает Чимин. Сокджин вздыхает и бросает обе упаковки с мясом в свою корзину. — Именно это я и собираюсь выяснить. — Что это вообще значит? — Если я умру, то хочу, чтобы Намджуни написал мой некролог, — возможно, чересчур драматично продолжает Сокджин. Он знает, что не умрёт. Главный герой фильма ужасов никогда не умирает. — Если ты умрёшь, то только от моей руки, — процедил Чимин сквозь зубы. — Три недели, хён! Когда я приеду, то хочу увидеть первые наброски. — Это нелогично, — начинает Сокджин, останавливаясь в проходе между рядами. — И что значит "когда я приеду"? — А ты подумал, что на целое лето остался без присмотра? Я приеду в гости и хочу почитать хоть что-то напоминающее черновик. Чимин вешает трубку, и Сокджин вздыхает. Вряд ли он успеет дописать вовремя, но в данный момент это не самая большая его забота. У него есть план, чтобы разгадать тайну маяка.

~~~

Юнги не ждёт следующего прибытия Бонхи на остров. При первой возможности он берёт свою маленькую лодку и отправляется на материк, полный решимости узнать правду. Путь, обычно кажущийся трудным и долгим, в этот раз не так утомляет, как ожидал Юнги. Полностью поглощённый мыслями о привидениях и призраках, он едва успевал думать об усталости своего тела или дискомфорте от неравномерного движения лодки. Оказавшись на материке, он вытаскивает свою лодку подальше от воды на берег, чтобы её не унесло течением, и отправляется в единственную известную ему резиденцию семьи Кан. Бонхи жила на окраине деревни, в общей группе похожих одноэтажных построек, которые рыбаки называли домом. Однако со временем и из-за материальных трудностей большинство из них переехали в Пусан, чтобы найти работу. Как сделал и муж Бонхи прошлым летом. Юнги иногда задаётся вопросом, когда женщина переедет вслед за ним, наконец покинув побережье, которое она знала всю свою жизнь. Когда он приблизился, то не услышал никакого шума. А здесь это странное явление. Не смотря на переезд большинства соседей, Сукджа сама по себе шумит достаточно, чтобы заполнить пространство. — Нуна? — позвал он, оглядываясь по сторонам и надеясь, что Сукджа выйдет из укрытия и попытается напугать его. — Бонхи-нуна. Он останавливается перед домом Кана — неприметным L-образным строением, состоящим из двух прямоугольников с крышей из коры и кучей дров, уложенных возле двери. Вдоль стены выстроились в ряд большие горшки с различными отварами, ведущие туда, где, как он знает, Бонхи ухаживает за небольшим садом и её драгоценным вишневым деревом. — Нуна! — снова зовёт он. На этот раз послышался шорох, и Бонхи появляется из задней части дома. Она заплела свои длинные волосы в косу и заменила свой обычный ханбок на старую одежду мужа, мешковатую и подвёрнутую у лодыжек и запястий. Руки и вещи перепачканы грязью, волосы на лбу вьются от пота. Она обтирает руки о бока, и её глаза расширяются от удивления. — Юнги? Что ты здесь делаешь? — У меня есть несколько вопросов, на которые, я думаю, ты знаешь ответ, — говорит он. Она смущённо смеётся. — Вопросы, которые не могут подождать ещё пять дней? Он кивает и снова оглядывается. — А где Сукджа? — Она играет со своими друзьями на пляже, — отвечает она, кривясь. — Убежала и не доделала работу по дому. Балда. Юнги фыркает. Он не удивлён. Бонхи садится на крыльцо, берёт корзинку с корнем таро и ставит её перед собой, начиная чистить. — Ну присаживайся и бери нож, — говорит она Юнги, указывая на вторые нож и корзину с корнем таро рядом с собой. Юнги охотно подчиняется, уже привыкнув к заведённому порядку. Это единственная плата, которую Бонхи возьмет за всё, что связано с её потусторонними знаниями, отказываясь от денег или подарков. — Оно не продаётся, — сказала она как-то Юнги. — Это дар, данный мне, чтобы помогать другим. Бонхи сгибает ногу в колене и опирается на него локтём. — Что это за вопросы, на которые срочно нужно ответить? Юнги хмурится, поднимая корень таро и ощущая его грубую текстуру. — Я думаю, что меня преследуют призраки. Бонхи бросает очищенный корень в пустую корзину, стоящую между ней и Юнги. — Это не вопрос. Юнги вздыхает, осторожно снимая с корня кожуру. — Меня преследуют призраки? — перефразирует он. Бонхи внимательно осматривает его с ног до головы, её глаза неподвижны и пронзительны, что-то выискивающие. Юнги выпрямляется под таким пристальным взглядом, чувствуя, что она смотрит сквозь него. Наконец женщина отворачивается и продолжает свою работу. — Нет. Юнги хмурится. — Я видел нечто, — говорит он. — Подарок с моря? — подначивает Бонхи, весело улыбаясь. Юнги уставился на свою корзину, его пальцы автоматически колдуют над корнем. Это не совсем то. Сокджин кажется более божественным, чем дар воды. — Может ли море сделать тебе подарок с неба? — спрашивает он, не думая, и слова срываются с его губ прежде, чем он успевает их вернуть и проглотить. — Море может дать всё, что найдёт, земное или небесное. Многие вещи теряются в его глубинах, — делится размышлениями Бонхи. Она поворачивается к Юнги. — Почему бы тебе не начать с самого начала, чтобы я могла понять. Юнги рассказывает Бонхи о странных обстоятельствах. О том, как он нашёл Сокджина посреди ночи, о его странных вопросах. О том, как Сокджин стал ещё больше похож на звезду, когда он произносит всё это вслух. Брови Бонхи выгибаются дугой, когда Юнги упоминает яркий блеск глаз Сокджина, как будто эта деталь не нужна, как будто он сказал что-то, что раскрыло больше о его собственных чувствах, о которых он сам не догадывается. Однако, она молчит, а Юнги продолжает. И только когда Мин говорит, что Сокджин не знал, какой сейчас год, руки Бонхи перестают чистить корни, а глаза вспыхивают от осознания. Он заканчивает, нахмурившись, и ждёт, какое откровение Бонхи прячет за сомкнутыми губами. Бонхи осторожно отодвигает свою корзину в сторону и подсаживается ближе, наклоняясь, чтобы спросить. — Как, ты сказал, зовут этого человека? — Ким Сокджин, — отвечает Юнги с нервным предвкушением в груди, когда Бонхи отворачивается, чтобы поразмыслить. Прежде чем она успевает ответить, их прерывает громкий, возбуждённый, пронзительный крик, который, как знает Юнги, может исходить только от Сукджи. — Дядя! — крикнула она, подхватывая юбку одной рукой и бросаясь к ним. Она в мгновение ока достигает Юнги и начинает с энтузиазмом дёргать его за руку, пытаясь поднять. — Дядя, я хочу показать тебе кроликов! Губы Юнги изогнулись в улыбке. Сукджа рассказывает ему историю о семействе кроликов, которых она нашла, заставляя его пообещать прийти к ним однажды. Он снова переводит взгляд на Бонхи, сопротивляясь отважной попытке Сукджи одолеть его. Он всё ещё хочет получить ответ. Бонхи вернулась на своё место к корзине, и эта искра всезнания в её глазах затуманилась, завуалировалась, когда она погасила её. — Нуна? — он привлекает её внимание, но разочарование застревает у него в горле. Всё, что она собиралась сказать, исчезло, и он знает, что не получит ответа, который искал. — А что, по-твоему, сильнее? — спрашивает она, снова беря нож и очищая корень. Её тон философский, отвлечённый, полный пустых мыслей, которыми она хочет отвлечь Юнги, заставить его думать, что её слова значат меньше, чем они есть на самом деле. — Приливы или время? Юнги хмурится, но Сукджа использует всю свою силу, чтобы поднять его. Он, наконец, поддаётся и встаёт. — Даже не знаю. Бонхи пожимает плечами. — Я тоже, — она бросает корень в корзину и снова смотрит на Юнги. — Мы просто подождём и посмотрим. — Дядя, ну же! — Сукджа скулит, упорно ведя Юнги за собой, пока тот пытается найти ответ, что же лучше: приливы, которые дают и принимают колебания, или время, устойчивое, постоянное и всегда движущееся вперёд.

~~~

«Какой же я упрямый», — думает Сокджин про себя, распаковывая продукты и вещи, купленные в Йосу. Слово "упрямство" имеет слишком много негативных оттенков. Вместо логики избираются трудные пути, полные неразумности. Это слово передаёт спорное, щемящее и конечное чувство. Сокджин считает, что должен чувствовать себя более решительным, стойким, настойчивым — благородные, сильные, полные усилий слова, отражающие его поступки. Он не сдаётся. Он твёрдо стоит на своём. Он настойчив и мотивирован, несмотря на препятствия, которые преграждают путь к открытию правды о маяке. Его взгляд скользит по кухонному столу, заваленному картами, камерами GoPro и несколькими внешними аккумуляторами, только что купленными во время дневной поездки. Они передают его упрямство. Будь Ким честен и объективен с самим собой, беспристрастным читателем, листающим книгу своей жизни, он бы разочарованно вопил на главного героя с сомнительными навыками принятия решений. Он добровольно бросается в опасность, в то, что, как он знает, не совсем естественно, без какой-либо подстраховки. Это глупо. Он должен просто вылить вино в канализацию, собрать свои вещи и вернуться в свою крошечную квартиру в Сеуле. Но если протагонист уходит на полпути, то не свершается история. И, может быть, это была проблема с самого начала, причина его кризиса, не сработавшая мотивация, скрытая в совете Намджуна. Сокджин слишком долго прятался в своей маленькой квартире, за своим агентом, за редактором, снимая материал для рекламы. Он писал о жизни взаперти и забыл, как это. Жить. Ему нечего было сказать, потому что он перестал жить историями. Его мир стал маленьким, затхлым и вялым. Если он сейчас вернётся в Сеул, в свою пустую квартиру и к пустому небу без звёзд, к городским огням вместо них, то ничего не изменится. А ему нужно что-то, так что, возможно, ему стоит побыть немного упрямым. Он распаковывает оборудование для камер и находит все доступные розетки в коттедже, чтобы зарядить их. И пока Сокджин ждёт, то готовит ужин и убирается в доме, пытаясь понять, нервничает ли его желудок или же возбуждён от предвкушения. Он решает, что это здоровое сочетание того и другого, баланс опасности и приключений. К моменту, когда аккумуляторы камер полностью заряжаются, дневной свет начинает угасать, но до заката ещё несколько часов. Этого времени достаточно для плана Сокджина. Он берёт две камеры GoPro, купленные на последние деньги с кредитки, и едет к маяку. Он поднимается по ступенькам, которые ему уже знакомы. Пыли стало так мало в тех местах, где он уже ступал, что отпечатки подошв почти нельзя разглядеть Пыль на полу в комнатах нетронута, лишь немного потревоженная его исследованиями. Он останавливается в комнате с окном, выходящим на море. Здесь он проснулся в первый раз, очертания его спящего тела всё ещё различимы: он лежал на спине, согнув одну ногу и вытянув вторую вперёд. Призрак прошлой недели. Сокджин осознаёт, что оставляет такие же следы повсюду, куда бы ни пошел: прогуливаясь по пляжу, переставляя вещи на рынке. С каждым вздохом он влияет на мир, просто не так визуально очевидно. Не как в случае заброшенного пыльного маяка, где его следы присутствия приняли материальную форму. Ким возится с камерой, пытаясь решить, где её установить. Он хочет запечатлеть момент, как входит в маяк, но всё-таки оба раза просыпался в разных местах. Логично будет поставить камеру у основного входа, но следов, ведущих вверх по ступенькам, в тот раз не было. Ничто из этого не имеет смысла. Он устраивается так, чтобы поместить камеру у тонкого вертикального столба, который проходит через башню, объективом к окну. По крайней мере, здесь, внутри, она будет защищена, даже если облака на горизонте набегут, принося с собой дождь и ветер. Он ставит опцию замедленной съёмки. Это должно дать ему около двадцати четырёх часов отснятого материала. Судя по прошлым "исчезновениям", его не было около восьми часов. Закончив, он оставляет машину возле маяка, предпочитая идти пешком сейчас, а не когда очнётся тут. Он как-то слишком уверен в том, что снова окажется здесь, но не задумывается об этом. Приливы и отливы сменяют друг друга, время движется вперёд, а он всегда будет возвращаться на маяк. Когда Сокджин добирается домой, солнце уже начало заходить, пылая огнём, жёлтым и вишнёво-красным, сквозь облака. Тёмные пятна кровавых чернил расползаются по небу, медленно поглощая цвета, как последствия пожара. Он располагается в гостиной со всем, что может понадобиться. Другая камера GoPro, с включёным на всякий случай режимом ночного видения, установлена в пределах досягаемости. Телефон лежит в кармане спортивных штанов, полностью заряженный и готовый к работе. Он надел свои самые удобные кроссовки и лёгкую куртку на случай, если окажется где-нибудь ночью на улице. И, конечно же, звезда этого вечера — бутылка вина и прозрачный стакан, стоящие перед ним на полу гостиной, выглядящие как обычные неодушевлённые предметы. Он готов. Прежде чем нервозность в его животе усилится, он протягивает руку и наливает себе стакан. В первый раз, когда он его пил, вкус был одинаково сладкий и терпкий, с ярким оттенком вишни на языке. Во второй раз оно показалось слаще, терпкость вишни ушла на второй план. Ему стало интересно, меняются ли его вкусовые ощущения, или же это вкус вина подвергается воздействию кислорода. Теперь оно медово-сладкое, без малейшего привкуса вишни. Не чувствуется никакой кислинки, только сахар и смутный намёк на цветы. Он не знает, через сколько он отключился в тот раз. Время необъяснимым и странным образом растягивалось и сокращалось. Сокджин помнит, как задремал и резко проснулся. Потом он снова уснул, а очнулся уже на балконе маяка. Он допивает свой стакан, но не чувствует никакой разницы: спать не хочется, и глаза не слипаются. На всякий случай он выпивает второй стакан самогона. А потом ещё один, потому что вкус вызывает привыкание. В конце концов, когда бутылка опустела на треть, он останавливает себя и ставит стакан вверх дном. Не стоит напиваться. Он ёрзает в ожидании. Сокджин поднял камеру и посмотрел настройки, завязал потуже шнурки, вытащил из кармана мобильный, чтобы проверить время. Большой палец нажимает на главный экран, телефон загорается, и в этот момент его голову пронзает сдавливающая боль. Он крепко зажмуривается и опускает голову, стараясь унять страдания. Телефон вываливается из рук. Сокджин медленно делает три глубоких вдоха, пока головная боль окончательно не проходит, как будто её никогда и не было. Первое, что он ощущает, — ветер, треплющий его чёлку. Мужчина резко открывает глаза. Его лёгкие дрожат из-за своих постоянных упражнений по расширению-сжатию до резкой остановки дыхания, и он вспоминает. 1933. Мин Юнги. Море в небе с мириадами звёзд. Он встаёт и поворачивается вокруг себя. Теперь во всём вокруг так много смысла. Это его дерево, а это его пляж. Всего восемьдесят или около того лет назад. Он путешествует во времени с помощью волшебного самогона сомнительного происхождения. Это, наверное, самая крутая вещь, которая когда-либо с ним происходила. Сокджин оглядывается вокруг, рассматривая окрестности. На месте, где когда-нибудь будет стоять коттедж, сейчас растёт только высокая, дикая и погнутая ветром трава. Дерево, которое он видит каждый день перед домом, сейчас куда меньше и тоньше. В темноте не особо можно разглядеть много деталей. Луна плывёт, а облака тянутся над ней, то заслоняя, то открывая её. Он надеется, что пробудет здесь до восхода солнца, чтобы увидеть мир из прошлого при свете дня. Ким смотрит на единственный яркий свет в темноте — на неуклонно вращающийся луч маяка, и вздыхает, понимая, что ему снова придётся идти вдоль острова. По крайней мере, сейчас он одет куда более подходящим образом. Он направляется к уже знакомой тропинке, ведущей к маяку, но его останавливает лязг и тихое ругательство. Сокджин поворачивается, прищурившись, осматривая берег и пытаясь разглядеть тёмные фигуры, которые освещает слабый лунный свет. — Хённим, кажется, я сломал палец на ноге! — некто раздражённо жалуется, его голос разносится в ночном воздухе. Наступила пауза, и, по-видимому, второй человек отвечает тихо, потому что первый мужчина возмущённо продолжает, — Это правда! Сокджин идёт на голос, осторожно ступая по траве, пока неясные очертания не становятся силуэтами двух мужчин. — Прошу прощения? — начинает он, подходя достаточно близко. Две фигуры застыли, глядя на него. Сокджин улыбается и надеется, что выглядит дружелюбно в тусклом лунном свете. — Здравствуйте, — продолжает Ким. — Ты кто такой? — спрашивает незнакомый голос, и Сокджин предполагает, что это и есть тихий напарник шумного господина. — Меня зовут Ким Сокджин. Я пытаюсь добраться до маяка... — Хватай его, — говорит тихий и бьёт второго по руке. Глаза Сокджина расширяются. — Что? — Что? — повторяет громкий также встревоженно. — Он — шпион Чхве, — говорит его напарник. Сокджин начинает пятиться, но уже слишком поздно. Тихий делает четыре гигантских шага и легко хватает его, заламывая руки за спину. По тому, как близко этот мужчина стоит и с какой силой удерживает его, Сокджин понимает, что ему так просто не позволят сбежать. — Шагай, — говорит мужчина Сокджину, подталкивая его к небольшой землянке. Глаза Сокджина расширяются, когда он узнаёт погреб, где госпожа Кан хранит свой волшебный самогон. — Он знает! — говорит громкий. — Мы должны убить его. — Заткнись. Мы не собираемся убивать его, — отвечает другой раздражённо. Они ведут Сокджина вниз по ступенькам и усаживают его на землю, стараясь надёжно связать ему руки за спиной. Ким пытается продумать в голове выход. Может быть, если он заснёт, то вернется в своё время. Это должно сработать. — Я ещё никогда никого не убивал, — продолжает громкий, полностью игнорируя слова своего напарника. — Вам не обязательно меня убивать. Я не видел ваших лиц, — говорит Сокджин, пытаясь их успокоить. Но комната озаряется светом, когда громкий чиркает спичкой и зажигает фонарь, стоило Киму закончить. Он смущается и переводит взгляд с Сокджина на второго мужчину. — Ой. Наверное, мне не стоило зажигать фонарь. Его напарник тяжело вздыхает и массирует висок. — Ты просто идиот. — Хённим, это так грубо. Сокджин быстро моргает, чтобы его глаза привыкли к слабому освещению, и осматривает помещение. Мужчины широкоплечие и мускулистые, кожа на их лицах обласкана солнцем и солью, вероятно, от жизни, проведённой рядом с морем. Насколько он может судить, они оба старше его, лет сорока пяти. Погреб почти такой же, каким он его видел с госпожой Кан и её внучкой. За исключением того, что полки новее и заставлены другими предметами, помимо бутылок с розовым вином. Странное чувство комфорта охватывает его, когда он замечает в нескольких футах от себя ящик с самогоном, словно подтверждая, что погреб существует только для того, чтобы хранить его. Он слышит, как громкий говорит что-то о захоронении тела, и снова обращает своё внимание на контрабандистов. — Послушайте, я не шпион, — умоляюще говорит Сокджин. — Вы знаете Мин Юнги? Он может поручиться за меня. Громкий фыркает. — Конечно, мы знаем Мин Юнги. Мы на его территории. Тихий сильно бьёт первого в живот, заставляя его согнуться пополам и застонать от боли. — Заткнись, идиот. — Хённим! — жалобно лепечет громкий, всё ещё согнувшись и держась за живот. — Прилетело незаслуженно! — Откуда ты знаешь Мин Юнги? — спрашивает тихий, сузив глаза. — Если отведёте меня к маяку, он скажет, что я не шпион, — отвечает Сокджин самым убедительным тоном. Он старается встать, но мужчина останавливает его указательным пальцем. — Ты, сиди, — он поворачивается к напарнику, — а ты, иди позови Юнги. Громкий усмехается. — Ну конечно. Напарник бьёт его по затылку. — Бегом. — Юнги убьёт меня, если я подойду к маяку. — Я убью тебя, если ты этого не сделаешь. Громкий делает воинственное выражение лица, задирая подбородок кверху. — А почему бы тебе не пойти, а я останусь? — Потому что ты убьёшь нашего гостя, — он толкает сопротивляющегося вверх по лестнице. — Иди уже. И поторопись, нам нужно свалить до восхода. — Я ненавижу тебя, хённим, — кричит громкий, поднимаясь и исчезая из виду. Второй мужчина не реагирует и просто устраивается в уголке поудобнее, скрестив руки на груди. Сокджин шевелит ногами, постукивая ими друг о друга. Первоначальное возбуждение от путешествия во времени и похищения утихает. Наверное, ему следовало бы волноваться, но он очень доверяет Юнги. Они встречались всего два раза, но каким-то образом Сокджин знает, что может положиться на него. Он смотрит на контрабандиста, склонив голову набок. — Хотите анекдот? — спрашивает Ким, надеясь приятно скоротать время, пока они ждут. Он воспринимает молчание собеседника как согласие.

~~~

Кто бы ни бежал вверх по лестнице маяка, тот очень скоро пожалеет об этом, когда его лёгкие будут гореть, а ноги трястись от бега. На маяк нельзя подниматься быстро. Юнги не сводит глаз с лестницы, ведущей вниз из диспетчерской, скрестив руки на груди, приподняв бровь и недовольно скривив губы. И как только посетитель доберётся до самого верха, увядая в физической агонии, он будет сожалеть о своём путешествии ещё больше, потому что Юнги вытрясет из него всю жизненную силу. В это время ночи никого здесь быть не должно, а особенного кого-то скачущего по ступенькам, будто его преследует призрак. Его взгляд переметнулся на балкон — то самое место, где он наблюдал, как Сокджин растворился в воздухе. Он хмурится. Может быть, призрак преследует их. Или гасин*. Или токкэби*. Юнги задумчиво наклоняет голову. Нет, Сокджин больше похож на райскую фею, отправленную на землю, или звезду, упавшую с неба. Стук на лестнице заменили стоны боли и тяжёлые, медленные шаги. Юнги снова приподнимает брови. Его посетитель вступил в первую стадию сожаления. Юнги планировал поприветствовать своего гостя, стоя в грозной позе, скрестив руки на груди, нависая над лестничным пролётом. Но он так долго ждёт, что в конце концов устаёт, берёт стул и двигает к лестнице, усаживается на него, облокачиваясь на спинку и выбирая более хладнокровный вариант запугивания. Кажется, это займёт целую вечность, и Юнги задумывается, успеет ли он завести механизм, пока незваный гость наконец-то покажется. Но, о чудо, на лестнице появляется тёмная тень, которая с трудом поднимается вверх, за которой показывается голова Гванока. Он отчаянно цепляется за перила, словно это единственное, что удерживает его в вертикальном положении. Юнги наклоняет голову, осматривая мужчину. Полу-вертикальном, поправляет себя Мин, видя, как Гванок сгорбился и скрючился. Он издаёт громкие, скулящие, страдальческие звуки, пыхтит и ругается, а затем останавливается, тяжело дыша, и смотрит на Юнги, не доходя до конца шесть ступенек. — Привет, Юнги, — хрипит мужчина, слабо поднимая руку, чтобы помахать. Юнги хмурится. — Что ты здесь делаешь? — спрашивает он, борясь с возмущением. — Вам нельзя заходить на маяк, таков был уговор. Гванок жадно глотает воздух и медленно опускается, чтобы сесть на одну из ступенек. — Произошла непредвиденная ситуация, — говорит он со стоном. — Почему это место такое высокое? Это просто неестественно. Юнги встаёт со стула, из-за чего тот склоняется вперёд к лестнице и тут же выпрямляется. — Мне плевать. Да хоть горите. Сюда не поднимайтесь. Гванок делает недовольное выражение лица. — Если бы мы горели, стал бы я взбираться на три тысячи ступенек, хотя рядом море, — ворчит он, преувеличивая. Юнги медленно выдыхает через нос. — Люди Чхве следят. Ты хоть понимаешь, что это может подвергнуть нас опасности? — Вот! — громко говорит Гванок, почти торжественно, и указывает на Юнги. — Именно поэтому я здесь. Юнги ещё больше хмурит взгляд. Он делает пять шагов вниз по лестнице и присаживается на ступеньку выше Гванока. — Что ты имеешь в виду? — медленно спрашивает он, пытаясь быстро в голове продумать планы на случай непредвиденных обстоятельств с его очень ограниченными знаниями. У него есть небольшая лодка, по крайней мере он сможет сбежать на материк. Ему некуда идти, но это не новость. Ему всегда было некуда пойти. — Мы поймали шпиона, когда загружались, — говорит Гванок, самодовольно улыбаясь. — Вы что? — паника временно лишает Юнги способности думать, закручивая его мысли в петлю, что просто всё плохо. — Хённим хотел убить его, но я сказал: «Нет, нет. Давай будем милосердны»‎, — Гванок ухмыляется и склоняет голову набок. — Мы связали его в потайной комнате. Хённим сторожит. Юнги проводит рукой по лицу и волосам. Его взгляд мечется, и он пытается найти выход из положения. — Вы рассказали ему обо мне? Гванок закатывает глаза. — Нет! Конечно, нет, — почти кричит он, оправдываясь. Юнги прищуривается и пристально смотрит на него. Гванок отводит взгляд, чтобы избежать встречи с глазами Мина, и, скрепя сердце, продолжает, — этот парень уже знал, кто ты, так что, возможно, в разговоре мы упомянули, что это твоя территория. Юнги тяжело опускает голову и стонет. — Блять. — Мы должны убить его? — спрашивает Гванок. — Нет, — быстро отвечает Юнги, снова поднимая голову и свирепо глядя на Гванока. — Ты запомнил его имя? Может быть, это местный житель, которому можно легко стереть память с помощью тяжёлого кошелька. Гванок громко фыркает. — Он сказал, что его зовут Ким Сокджин. Глаза Юнги расширяются. Кровь отливает от головы и приливает к кончикам его конечностей, из-за чего пальцы рук и ног покалывает. Он неосознанно встаёт. Кровь течёт по венам быстрее хода мыслей. Мин мчится вниз по лестнице, едва слыша громкие протесты Гванока. Спустившись на первый этаж маяка и выйдя на улицу, Юнги чувствует головокружение. Он не знает, то ли это из-за пробежки по винтовой лестнице, то ли из-за того, что кровь всё ещё покалывает кончики пальцев. Сердце бьётся слишком быстро, и Мин понимает, что это связано не столько с физическим напряжением, сколько с волнением. Он должен остерегаться того, кем является Сокджин — растворяющегося в воздухе незнакомца, опасную тайну. Но море столь же огромное и жуткое со своими неисследованными глубинами и обманчивыми течениями. А Юнги — хранитель света, единственный обитатель маяка, смотрящий на него без страха, уважительно, благоговейно, и принимая его как друга. Противопоставление спасения и страха. Но опасности не стоит бояться. Её нужно осознавать и встречать лицом к лицу: с осторожностью, без колебаний. Он хватает свой велосипед, что был прислонён к стене маяка, и трогается с места, съезжая по склону холма и набирая скорость. Несмотря на окутывающую темноту, Юнги уверено крутит педали, быстро проезжая по знакомой тропинке. Его разум поглотила лишь одна цель — северный берег и возвращающийся прилив. Он быстро добирается до своего участка и прячет велосипед среди высокой дикой травы. Юнги осторожно ступает, помня о неровной грязи и внезапно выступающих камнях, к месту, где, как он знает, располагается под землёй потайная комната. Лунный свет тусклый, скрытый густыми движущимися облаками, и он будто намеренно оставляет эту область без присмотра, чтобы скрыть вход в погреб. Слабое мерцание фонаря освещает ведущие вниз ступени. Юнги останавливается, его глаза расширяются в равной степени от шока и страха при звуке, что заглушает грохот волн и шелест ветра в траве. Этот звук Мин никогда не слышал, и он пугает. Из землянки доносится глубокий и рокочущий смех Сана. Юнги медленно спускается по лестнице, нахмурив брови, и видит, как Сан вытирает слёзы. Он бросает взгляд на Сокджина, который сидит, вытянув ноги перед собой и постукивает ими друг о друга. Тот тоже смеётся, приоткрыв рот и прищурившись, но выражение его лица смягчается, проявляются эмоции похожие на восторг и нежность, когда он замечает Юнги. Сокджин поднимает руку и машет. — Привет. Сан оправляется при виде Юнги, лицо его снова становится жёстким и суровым. Мин хочет подразнить его, но глаза, разум и, возможно, сердце продолжают фокусироваться на Сокджине, что вернулся с приливом. — Юнги, этот парень говорит, что знает тебя, — подаёт голос Сан. — Я знаю его, — подтверждает Юнги, голос звучит глухо для собственных ушей, глаза не отрываются от Сокджина. — Он мой двоюродный брат, — продолжает Мин, развивая идею правдоподобной истории. Смотритель не уверен, почему хочет оградить Сокджина от подозрений, но чувствует себя обязанным сделать это. — Из Сеула, — услужливо подсказывает Сокджин. — Наши мамы сёстры. — Он приехал на лето, — добавляет Юнги. — Я заблудился и оказался здесь, — Сокджин улыбается Сану. — Извините, не хотел прерывать ваши контрабандные делишки, — посмеиваясь, говорит он. Сан выглядит неубеждённым, но Юнги просто жестом показывает на Сокджина. — Пошли, Джин, — говорит он, придумывая прозвище, чтобы казаться ближе к Киму. — Я отвезу тебя к маяку. Сокджин ухмыляется и встаёт, отряхивая грязь со штанов. Юнги отмечает, что в этот раз на них нет дырок. Что странно разочаровывает. — Извини, что потревожили тебя, Юнги, — говорит Сан, когда Сокджин поднимается по лестнице. Юнги мотает головой. — Ничего. Но вам бы поторопиться. Патрули Чхве вышли сегодня вечером. Если задержитесь, то вас поймают. Сан кивает. — Мы уедем, как только вернётся Гванок, — он замолкает и бросает взгляд вверх. — А где он, собственно? Юнги прочищает горло и поворачивается, чтобы начать подниматься по лестнице, только сейчас чувствуя себя немного смущённым из-за того, что в спешке бросил Гванока на маяке. — Он скоро будет, — говорит Мин, поднимаясь по ступенькам на ночной воздух. Сокджин оглядывается по сторонам, сцепив руки за спиной, и делает полный оборот, поворачиваясь на каблуках. Он смотрит зачарованно, рот приоткрыт от изумления. Юнги хмурится, не понимая, что в этом скучном клочке земли так пленяет Сокджина. Юнги наклоняется, поднимает свой велосипед с земли и зовёт мужчину. — Сокджин, — он ждёт, когда взгляд Кима снова перейдёт к нему, такой же завороженный, сияющий даже в бледном свете луны, скрытым за движущимися облаками. Юнги облизывает губы. — Садись, — говорит он, уже устроившись на сидушке и ожидая Сокджина. Юнги слышит звук шагов мужчины, видит размытые, смутные очертания его тени, когда он останавливается позади, но Мин смотрит прямо перед собой демонстративно равнодушно. Только когда Сокджин садится на багажник, сцепляя руки поперёк живота смотрителя, пальцы Юнги крепко сжимаются на руле. Его маска беспристрастности вот-вот треснет. — Готов? — спрашивает он, подавляя желание взглянуть через плечо на Сокджина. Грудь того слегка прижимается к спине Юнги, его руки плотно сжимают талию Мина, и почему-то это кажется правильным, как будто он скучал по этой близости последние несколько недель. — Готов, — тихо отвечает Сокджин. Его голос щекочет Юнги ухо, а по позвоночнику пробежали мурашки. Юнги прикусывает нижнюю губу и трогается с места, возвращаясь по тропинке к маяку. Шум разбивающихся о берег волн стихает, пока они направляются на юг, отдаляясь от береговой линии. Но гудение в голове Юнги остаётся из-за сотни формирующихся, тающих, преобразующихся, раздробленных и бесформенных вопросов. Что произошло? Кто ты? Почему ты здесь? И всё же есть вопрос, который имеет хоть какую-то ясность. Единственный вопрос, который цепляется и крутится в голове Юнги снова и снова. Насколько ты останешься? — Хочешь спросить меня, что случилось? — наконец говорит Сокджин. Его голос прорывается сквозь оглушительный треск в голове Юнги. — А ты хочешь мне рассказать? — спрашивает Мин. Единственные звуки, слышимые в этот момент, — это шорох грязи под колёсами велосипеда, порыв ветра, а затем тихое «угу» Сокджина. — Это сложно объяснить, но да. Думаю, что хочу. — Не здесь, — быстро говорит Юнги, оглядываясь вокруг. Вряд ли кто-то в такое время проснулся, не говоря о том, что подслушивает их, но осторожность не помешает. Люди Чхве повсюду, а их голоса разносятся далеко в неподвижном воздухе. — Подожди, пока мы не доберёмся до маяка. Сокджин снова угукает в знак согласия. И Юнги чувствует, как он расслабляется, ещё сильнее прижимаясь грудью к его спине. — Просто, — начинает Юнги, чувствуя, как Сокджин отодвигается. — Просто что? Юнги поджимает губы. — Ты же не токкэби? Потому что, если да, то знай, я очень сильно боюсь денег. Много-много денег. Сокджин взрывается смехом позади него, дрожа и икая, из-за чего Юнги глупо и гордо улыбается. — Я не он, — умудряется сказать Сокджин сквозь смех. Юнги вздыхает. — Очень жаль. Сокджин снова смеётся, а Юнги садится немного ровнее, выпячивая грудь и самодовольно ухмыляясь. Дорога к маяку кажется короче, чем обычно. Вскоре Юнги останавливается у основания башни, и руки Сокджина разжимаются. На мгновение Мин ощущает прохладу ночного воздуха из-за исчезнувшего тепла Кима. Он хмурится и ставит велосипед у маяка. — Что ж… — начинает Юнги, но прерывается при виде Сокджина, терпеливо ждущего у входной двери с протянутой рукой и растопыренными пальцами. Мин не отрывает взгляд от руки гостя, пока тот шевелит пальцами. — Руку, — подсказывает Сокджин. И когда Юнги, наконец, возвращается к лицу Кима, Сокджин всё ещё ждёт, пока, Юнги не подаётся вперёд, сцепляя их ладони вместе, будто соединяя идеально подходящие друг другу части пазла. Гванок уже ушёл. Все этажи пусты, вплоть до диспетчерской, и Юнги вздыхает с облегчением. У него нет сил сочинять историю, которая бы удовлетворила уровень любопытства Гванока. Они устраиваются в диспетчерской. Свет от фонаря маяка освещает небольшое пространство, рассеивая глубокие тени на деревянном полу. Юнги предлагает Сокджину единственный стул, но тот отказывается, решив сесть, скрестив ноги, на расстеленном одеяле. Юнги немного колеблется, прежде чем присоединиться к Киму на полу, расположившись лицом к нему. Нога Сокджина нервно трясётся, хотя он спокойно улыбается, внушая Юнги чувство безмятежности. — Итак, — начинает он, замолкая. Юнги поднимает брови и твёрже повторяет. — Итак. Сокджин кивает, нервно постукивая пальцами по ноге. — Итак. Юнги щурится и ждёт. — Это будет звучать очень странно и невероятно. Губы Юнги растягиваются в улыбке. — Сокджин, — говорит он, поймав бегающий взгляд собеседника. — Я собственными глазами видел, как ты растворился в воздухе. Я поверю всему, что ты мне скажешь. Нога Сокджина перестаёт дёргаться, плечи расслабляются, а улыбка становится шире. Пальцы Юнги снова покалывает, будто улыбка Кима — это магия или яд. И на данный момент смотрителю плевать, что именно из этого. Сокджин наклоняется вперёд, не подозревая или не обращая внимания на кровь, странно циркулирующую в конечностях Юнги, и осторожно говорит. — Я путешествую во времени. Юнги пристально смотрит, в голове пусто. — В прошлый раз ты сказал, что сейчас тысяча девятьсот тридцать третий год, — Сокджин указывает на себя, — Я из две тысячи восемнадцатого. Юнги одними губами произносит: «Две тысячи восемнадцатого». Сочетание этих цифр такое странное. Он хмурит брови. — Это как? Сокджин слегка продвигается к Юнги ближе на пару сантиметров. — Это всё из-за вишнёвого вина, — продолжает мужчина, и Мин слегка вздрагивает, сразу же вспоминая самогон Бонхи. — Каждый раз, когда я его выпиваю, я оказываюсь здесь, — Сокджин обводит комнату рукой. Слова Бонхи словно волны разбиваются в памяти Юнги. У моря есть отливы, Юнги. Оно берёт только то, что вернёт. Как думаешь, что сильнее: приливы или время? У него внезапно возникает сильное желание узнать, что именно. — Ты мне не веришь, — говорит Сокджин, понуро реагируя на молчание Юнги. Мин переводит взгляд на мужчину, удивлённо приоткрыв рот. Он мотает головой. — Нет-нет, я тебе верю. В этом и проблема, — он вздыхает. — И что же ты будешь делать? Твои семья, друзья, все они будут волноваться. Сокджину здесь не место, и он знал это с самого начала. Сокджин не отсюда, а нелепые фантазии Юнги лишь в конце концов сделают ему больно. Время. Время правит приливами. Сокджин с облегчением улыбается и отмахивается, не обращая внимания на беспокойство Юнги. — Я возвращаюсь в своё время, как только засыпаю. Вот почему ты должен не дать мне уснуть, — строго добавляет он. — Хочу осмотреть остров при дневном свете. Юнги интересно, на сколько в этот раз Сокджин с ним останется: двенадцать часов, восемнадцать или, если повезёт, двадцать. Пусть это и короткий срок, но этого даже больше, чем могло бы быть. Время разделяет их, в приливы, в своём озорном бунте, на мгновение сломали барьер. — Мы можем прокатиться по окрестностям на велосипеде, — предлагает Юнги. — Так ты успеешь больше посмотреть. Улыбка Сокджина смягчается. — Это было бы здорово. Юнги кивает и отводит взгляд от Кима. Он хлопает себя ладонями по коленям и поджимает губы. — Так чем бы ты хотел заняться? Мне нужно следить за фонарём. — Хм. Расскажи мне о своей жизни, — предлагает Сокджин. Юнги фыркает. — В прошлый раз ты от моих историй заснул. Сокджин делает извиняющееся лицо. — Прости, виноват. На этот раз я буду слушать внимательнее, — он выпрямляет спину и пристально смотрит на Юнги. Юнги смеётся. — Почему бы тебе не рассказать о себе? Сокджин хмурится. — На самом деле, во мне нет ничего особенного. Вот почему я пишу, — он оживляется и удобнее устраивается у стены. — Лучше я перескажу мой первый опубликованный роман. Юнги согласно мычит, удовлетворённый альтернативой, и откидывается назад, чтобы было удобнее слушать Сокджина и непрерывный шум волн.

~~~

Трудно бодрствовать всю ночь, но Сокджин справляется, сосредоточившись на пересказе своей истории Юнги, волнительно ожидая его реакцию на эмоциональные повороты сюжета. Юнги нельзя назвать открытым человеком, но всё равно его чувства легко можно прочесть в блеске его глаз, в подёргивании губ, в том, как он морщит нос. Когда солнечные лучи начинают показываться из-за горизонта, Сокджин задаётся вопросом, почему у себя он неделями не может спать, а присутствие Юнги будто убаюкивает его. Как будто воздух вокруг Мина приносит тишину. Это не значит, что мысли в момент исчезли из головы Сокджина, но они замерли и утихли, что даёт его разуму наконец отдохнуть. С Юнги время замирает. Может быть, это его суперсила, скрытый талант. Он сказал, что родился вне времени. Возможно, Сокджин сможет какое-то время существовать с ним вне времени. Перед тем, как они отправляются на прогулку, Юнги вручает Сокджину аккуратно сложенную стопку одежды. — Тебе надо переодеться, — говорит он, когда Ким вопросительно смотрит на него. — На острове не так уж много людей, но они есть. А ты одет... — Юнги делает паузу, скользнув взглядом по фигуре Сокджина. Сокджин выгибает брови в ожидании. — Странно, — наконец заканчивает Юнги, смотря Сокджину в глаза. Он издаёт смешок и наклоняет голову. — Ну, по крайней мере, в этот раз нет дырок. Сокджин смотрит на персонажей Марио на своей толстовке и кивает. «Справедливо»‎, —думает он и внезапно появляется желание посмотреть, когда Марио был создан. Его рука по привычке тянется к телефону, глаза расширяются, когда обнаруживается пустой карман. Он держал его в руке, а затем... Ким старается вспомнить. Телефон должно быть на полу. Мужчина делает резкий вдох. Он мало что знает о путешествиях во времени, но во всех фильмах про это есть одно постоянное правило — никогда не оставлять следа будущего в прошлом. Ему нужно вернуть свой мобильный. — Да, я...я переоденусь прямо сейчас, — говорит Сокджин, и Юнги кивает, спускаясь по лестнице. — Жду внизу, — кричит Юнги, мерно шагая по ступенькам. Сокджин быстро переодевается, аккуратно складывает свою одежду, кладёт её на единственный стул в комнате и бежит вниз. Удивительно, как дневной свет всё меняет. На каждом уровне маяка есть маленькое окошко: слишком маленькое, чтобы сквозь него просачивался лунный свет, но достаточно широкое, чтобы солнце освещало винтовую лестницу. Теперь это очень похоже на маяк из его времени. Менее пыльный, в гораздо лучшем состоянии и с признаками жизни, которые можно заметить, только если вспомнить об отсутствии оных во времени Сокджина. Его шаги замедляются, и он хмурится. Интересно, когда жизнь покинула маяк? Он поджимает губы и решает, что это не то, о чём ему следует думать. Бремя путешествий во времени — это знание не о расплывчатых возможностях, а об очевидном конце. Сокджин спешит вниз, желая избавиться от внезапно возникшей печали в груди. Ветер разогнал большую часть облаков за ночь, и на улице стало невероятно ясно. В воздухе ощущается холод, но сила солнца обещает скорое тепло, выжигающее остатки ночи. Ветер кружит вокруг мужчины, его порывы трепят одежду и волосы в неугомонном приветствии. Сокджин жмурится от солнца, прикладывая руку ко лбу. Он замечает Юнги, который уже ждёт его с велосипедом, свободно держа тот за руль. Писатель только сейчас понимает, что никогда раньше не видел Юнги при дневном свете. Он видел его под луной: бледного, таинственного, словно призрачное воспоминание. Он видел его при свете фонарей, покрытого глубокими тенями и тёплыми золотыми лучами. Он видел его в свете маяка: проблеск в бесконечной тьме, тихая гавань на горизонте с твёрдой рукой, чтобы направлять. При дневном свете Юнги поражает воображение. Он ниже Сокджина, но сложен складно: мощная грудь, крепкие руки, мускулы видны даже под мешковатой одеждой. Его волосы — это тёмная копна угольно-чёрных, резко контрастирующих с бледной кожей, непослушных прядей, что развеваются на ветру. Небольшое красное пятнышко от солнца на кончике носа придаёт цвет лицу. Сокджин не может разглядеть глаза Юнги с такого расстояния: такие же ли они тёмные и глубокие, какими казались ночью, столь же умные и притягательные, одним взглядом поражающие. Сокджин подходит ближе, чтобы выяснить это, но его замечает Юнги. Он улыбается, показывая зубы и дёсны. Сокджин думает, что его бледно-розовые губы на вкус как сахар. Юнги в лунном свете соблазняет, в свете фонаря дарит чувство защищённости. Но яркий и освещённый Юнги при дневном свете опасно мил и привлекателен. Он словно якорь, который пытается зацепиться за сердце Сокджина и затащить его в глубины неизвестных вод. Жизнь рано или поздно покинет маяк, о чём напоминает себе Сокджин. Это время взаймы. Это проблеск, книга, которая застала его врасплох своей прозой и манящими словами, но страницы заканчиваются. Влечение, заинтересованность, эту бездну с Мне любопытно необходимо сдерживать и ограничить. Сокджин глубоко вздыхает и подходит к Юнги. — Готов? — спрашивает Юнги. — Готов, — отвечает Сокджин, надеясь, что эта ложь не звучит чересчур оптимистично.

~~~

Ещё с ночи Сокджин просил Юнги отвезти его на поле. И хотя Мина это смутило, но он соглашается. Писатель благодарно улыбается и садится на багажник велосипеда, в этот раз стараясь держаться за Юнги не так близко и крепко, насколько это возможно. Он осматривает окружение и восхищается резкими различиями и удивительными сходствами своего времени и этого. Нет привычных отделанных дорог и тротуаров, есть только протоптанные тропинки со следами ботинок и колёс от проезжающих телег. Из-за отсутствия дорог нет и машин, а вместе с этим нет и грохочущего шума двигателей, скрипа тормозов, нуждающихся в ремонте, и сотни других звуков современной жизни, к которым Ким так привык. Однако, к удивлению Сокджина, здесь не так уж и тихо: резкий ветер, пение птиц и плеск воды у берега. Он полагает, что эти звуки всё ещё существуют в его времени, только заглушённые громким присутствием машин и иными изобретениями прогресса, как огни города затмевают звёзды. Сокровище, забытое на пути к жизни. Растительность в большинстве мест дикая. Всё здесь поросло густой зеленью и полевыми цветами. Построек мало, но вдали виднеются несколько старых домов. «Старое — понятие субъективное», — думает Сокджин. В его времени эти дома всё ещё стоят, олицетворяя древнюю и устоявшуюся часть острова. Но здесь, во времени Юнги, они словно молодые и крепкие саженцы, что намертво проросли в почву. Чего-то меньше, чего-то больше. Баланс сдвинулся, но сумма осталась прежней. Больше лесных ягод, меньше фонарных столбов на одном и том же острове. Юнги легко везёт их по крутому склону, и руки Сокджина сильнее сжимаются на его животе, чтобы сохранить равновесие. Переплетённые пальцы чувствуют, какой Юнги мягкий под одеждой. Он выпрямляется и моргает, пытаясь отвлечься от тепла, идущего от спины Мина. — Так ты купил землю, чтобы заниматься контрабандой, или она была ещё до этого? — легко начинает Сокджин. — Я не занимаюсь контрабандой, — уточняет Юнги. — Это всё Гванок и Сан. Я что-то вроде арендодателя. Разрешаю пользоваться землёй, помогаю с приездами и отъездами, а они мне за это платят, — он оглядывается через плечо на Сокджина. — Я коплю деньги. — На что? — На дом, — отвечает Юнги, снова поворачиваясь лицом к нему, и его большие руки сильнее сжимают руль. Госпожа Кан сказала, что они построили дом спустя долгое время после отъезда её дяди. Сокджин хмурится. Однажды улицы будут вымощены асфальтом, новые дома вдали станут историческими достопримечательностями, а жизнь уйдёт из маяка. — Что, если ты не сможешь построить свой дом? — спрашивает Сокджин, глядя на изгиб рук Юнги на руле, кожа которых приобрела золотистый оттенок от солнца. — Я не хочу строить дом, — отвечает Юнги. — Я хочу найти его. Прежде чем Сокджин успевает спросить что-то ещё, ища в плечах Юнги объяснение, они плавно останавливаются, и мужчина оглядывается. Приехали. Забавно, насколько Сокджин уверен в их местонахождении, хотя улик, подтверждающих это, у него маловато. Есть только дерево, которое однажды станет могущественным королём с вьющимся ветвями, и его случайный след, оставленный в высокой дикой траве, когда он безориентировочно тут блуждал. Он спрыгивает с велосипеда и опускает взгляд на землю, высматривая блеск металла и пластика, надеясь, что какой-нибудь зверь не утащил вчера телефон. Или, что ещё хуже, человек. Юнги, явно удивлённый таким поведением, после минуты тщетных поисков, наконец, кричит. — Что ты ищешь? Сокджин морщит нос и смотрит на Юнги. — Трудно объяснить, когда не имеешь представление, что это, — говорит он. Ким поднимает руку, вытянув большой и указательный пальцы, будто держа невидимый телефон. — Это вот такая большая и чёрная штука. Сделана из металла, стекла и пластика, — он делает паузу, моргая. — У вас в тридцать третьем году уже есть пластик? Юнги хмурится и просто говорит: — И что эта вещь делает? Сокджин возвращается к поискам. — Абсолютно всё. — Не очень-то конкретно, — жалуется Юнги. — Но это правда, — отвечает Сокджин. Он слышит, как Юнги тяжко вздыхает, прежде чем сказать: — Пойду гляну у раскопок. Сокджин издаёт непонятный звук в знак согласия и наклоняется, чтобы развести высокую траву, гадая, где он мог уронить свой телефон. Прошлой ночью было так темно. После нескольких минут поисков, приседаний и внимательного осмотра, Сокджин, наконец, находит свой телефон. Он ухмыляется и издаёт победный возглас, нажимая кнопку home. Он всё ещё работает, но батарея почти села. Надо будет зарядить его по возвращению в своё время. Он тормозит, и к нему в голову приходит мысль. У себя дома он обо всём забудет. Время даётся взаймы, а не навсегда. Ему придётся вернуть его. Сокджин разблокирует экран и включает камеру, надеясь, что ему хватит батареи для видео. — Путешествие во времени! — возбужденно говорит он, как только начинает записывать. — Самогон. Это тысяча девятьсот тридцать третий... — Сокджин, ты нашёл? — кричит Юнги с другого конца поля. Сокджин смотрит на Юнги и улыбается, кивая. — Нашёл! Юнги возвращается к нему, и Сокджин смотрит на свой телефон. Экран потух, кнопки не реагируют. Села зарядка. Он надеется, что видео сохранилось. Иначе он из «‎своего времени»‎ будет уверен, что происходит что-то мистическое и ужасающее, проснувшись в третий раз в неизвестном месте. — Это вот оно делает всё? — с сомнением спрашивает Юнги, уже добравшись до Сокджина, недоверчиво и невпечатлённо уставившись на телефон. — Но очень быстро умирает, — с сожалением говорит Сокджин. Брови Юнги выгибаются, и он переводит взгляд на Сокджина. — А почему у тебя только один, если так легко умирает? Губы Сокджина растягиваются в весёлой улыбке, и он слегка наклоняет голову набок. — Его можно вернуть к жизни. Юнги открывает рот, чтобы задать ещё один вопрос Сокджину, но тот просовывает руку под локоть Мина и подталкивает его обратно к велосипеду. — Давай, покажи мне всё тут, а я расскажу тебе, что изменилось.

~~~

Сокджин сдержал своё слово и рассказал Юнги обо всём, что изменилось и что осталось прежним. Его слова дают Юнги основу для воображения: там стоит большая ферма, а здесь теперь располагаются несколько домов и вместо пирса мост, соединяющий материк с изолированным островом. Странно думать о взаимосвязи миров, о путешествии по течению и свободном перемещении. О той силе, что, как он думал, принадлежит лишь морю. Раннее утро переходит в полдень, следуя по пути солнца, и его время с Сокджином заканчивается. В любом случае, всё и всегда когда-то подходит к концу, ведь время движется вперёд без заминок. Они возвращаются к маяку, и Юнги старается сохранить спокойное выражение лица, отчаянно пытаясь скрыть бурлящую печаль в животе. Он не жалеет о том, что они сделали, и не хочет что-либо менять. Просто грустно, что это больше не повторится, что возможности быстро испаряются и оставляют после себя остатки тоски. К вечеру Юнги ведёт Сокджина в свою комнату на ту самую кровать под окном. Ночь только вступает в свои права, а Ким уже чувствует непреодолимое желание уснуть. А режим сна смотрителя выверен по часам: когда ещё яркое и сильное солнце начинает уходить за горизонт. Усталость сковывает их тела, отяжеляя веки — Юнги из-за привычки, а Сокджин из-за предела его возможностей. — Спасибо тебе за всё, — говорит Сокджин. Его яркая улыбка словно звезда, упавшая с неба, чтобы осветить маяк. — Не за что, — отвечает Юнги Сокджину и безуспешно пытается улыбнуться столь же светло, но он не звезда. Он умеет только смотреть на них издалека. Мин не совсем понимает, почему исчезновение Сокджина так тяжело давит на него. Он встречался с этим человеком всего три раза. Но разум имеет мало общего с чувствами. — Ты уверен, что я могу занять твою постель? — спрашивает Сокджин, указывая на кровать. — Я надолго не задержусь. Юнги качает головой. — Я спал и в худших местах диспетчерской. Ложись, — он сжимает губы в тонкую линию, и это давление удерживает его на земле. — Прощай, Сокджин. Ким улыбается, и, возможно, он хочет что-то сказать, но Юнги уже идёт к лестнице, чтобы подняться в диспетчерскую. Вперёд, как и время. Один из талантов Юнги — засыпать где угодно и когда угодно, и сейчас время использовать эту способность. Он расстилает одеяло со вчерашнего вечера и накрывается другим, что затёрлось из-за многих лет использования. Мин закрывает глаза, подложив руки под голову, и один раз вздыхает, прежде чем уснуть. Когда он просыпается, покидая быстро исчезающие сны, которые Мин не успел запомнить, в маяке неестественно тихо. Он чувствует себя в подвешенном состоянии, плеск волн у берега и вой ветра не достигают диспетчерской. Нет даже крика чаек, слышны только звук собственного дыхания и биение одного единственного сердца. Он лежит, укутавшись в одеяло и свернувшись калачиком, прижав руки к подбородку. Юнги медленно моргает, на мгновение приоткрывает глаза, затем снова закрывает их на подольше, как мигающий свет маяка. Он глубоко дышит через нос. Но его маяк излучает не мигающий свет, а таинственный: продолжительность света дольше темноты. Самовольное решение, принятое ещё за десятилетие до его прибытия, но каким-то образом этот факт запечатлелся в его голове и сердце. Больше света, чем темноты. Юнги глубоко вздыхает и переворачивается, чтобы принять сидячее положение. Он зевает и проводит рукой по волосам, взъерошивая спутанные ото сна пряди. У него много дел. Приключения с Сокджином выбили его из графика. Надо протереть окна в фонарной комнате, обойти всю башню. Он не успел начать строить маленький причал для лодки, но это придётся отложить до завтра. Он бросает взгляд на берег. У него есть один, может быть, полтора часа до заката. Юнги заставляет себя встать, хватает чистящие принадлежности и первым делом направляется в фонарную комнату. Он заканчивает, только когда солнце село за горизонт. Он спускается вниз по лестнице в диспетчерскую, торопливо складывает тряпки и направляется к рукоятке, заводящей световую камеру. Он кладёт обе руки на металл и начинает поворачивать. Мышцы рук, груди и спины ноют от напряжения. Когда груз поднимается, слышатся громкий скрип, лязг и тик-таканье заводных механизмов. Это занятие шумное, поэтому Юнги не слышит, как к нему подходит слегка испуганный гость. Юнги заканчивает с грузом и поднимает взгляд на другой конец комнаты, вздрагивая при виде Сокджина. Тот смотрит на него широко раскрытыми глазами, его волосы спутанные после сна. Писатель одет в ту же одежду, в которой он появился прошлой ночью. Они смотрят друг на друга в замешательстве и удивлении. Юнги уверен, что они с Сокджином испытывают одни и те же эмоции: рот приоткрыт, брови приподняты в тревоге, глаза ищут ответа, который другой не может дать. Юнги первый оживает и тихо говорит: — Ты вернулся? Вопрос неуверенный. Приливы не работают так быстро, возвращая то, что было потеряно, прежде чем он успевает по этому соскучиться. «Ложь»‎, — думает он. До ужаса честная. Он начал скучать по Сокджину, стоило ему ступить на первую ступеньку лестницы, ведущей в диспетчерскую. — Я и не исчезал, — говорит Сокджин потерянным голосом, не совсем испуганным, но на грани сомнения. Юнги моргает. Они оба по-прежнему не двигаются, глядя друг на друга в застывшем замешательстве. — Ты спал? — задаёт он глупый вопрос. — Конечно, я спал, — отвечает Сокджин испуганным тоном, шок постепенно уходит с его лица. Он двигается, сжимая руку в кулак и подходя ближе к Юнги. Мина тоже словно освободили, давая возможность двигаться. — Что, если я застрял здесь, Юнги? Мысль безумная, но что если Сокджин не исчезнет. Что, если приливы и время остановятся, и Сокджин останется. Это заманчиво, опасно и увлекательно, но беспокойство в голосе Кима отгоняет эту идею. Сокджину здесь не место. Юнги знает, каково это — быть не на своём месте. Быть вечно отстранённым, блуждающим и потерянным. — Завтра, — начинает Юнги, ловя взгляд Сокджина и удерживая его ободряющей улыбкой. — Завтра мы поедем на материк. Есть женщина, которую я знаю. Чжу Бонхи. Думаю, она сможет помочь. Сокджина это не убедило, но в его глазах появилась искра надежды. — Чем она может помочь? — осторожно спрашивает он. — Подожди здесь, — говорит Юнги и бросается вниз в свою спальню. Он думает, что визуальное объяснение сработает лучше, чем словесное, быстро извлекая вишнёвое вино, которое Бонхи дала ему недавно. Он задыхается, когда возвращается в диспетчерскую, но улыбается и протягивает бутылку Сокджину. — Потому что это сделала Бонхи-нуна. Глаза Сокджина загораются. Он шагает вперёд и выхватывает бутылку из рук Юнги, чтобы и внимательно её рассмотреть. — Это же... Юнги качается на пятках. Его догадка верна. Бонхи как-то причастна к волшебному самогону. Это не удивительно. Сокджин снова смотрит на Юнги, параллельно что-то у себя в голове разгадывает, складывая воедино кусочки информации, которую Юнги не может понять. — У неё… — начинает Сокджин, хмурясь и замолкая. — У неё есть дочь? — заканчивает он, пристально глядя на Юнги. Глаза Юнги расширяются от удивления. — Откуда ты знаешь? Сокджин снисходительно улыбается. — Я из будущего, помнишь? Юнги усмехается его самодовольству, но в груди чувствует облегчение от того, что беспокойство в глазах Сокджина, кажется, исчезло. Юнги снова предлагает Сокджину поспать, но тот отказывается, полностью отдохнувший и полный энергии. Когда Юнги пытается извиниться, чтобы завершить свои дела, ибо он уже очень отставал от графика, Сокджин предлагает помощь. Смотрителю никто и никогда раньше не помогал с маяком. Он сам всё ремонтировал, обновлял, подметал, мыл и охранял. Он даже не может разделить работу. У него одна метла, один стул, всего по одному. Полное отражение его жизни. Сокджин находит выход, так же, как он нашёл путь в устойчивую рутинную жизнь Юнги. Он выбирает мытьё окон в диспетчерской, а Мин займётся подметанием. Юнги и не спорит. Каким-то образом, даже несмотря на то, что Юнги единственный работает метлой, кажется, что его работа идёт быстрее, зная, что Сокджин взял на себя часть дел. Когда Юнги возвращается в диспетчерскую, то видит, что Сокджин уже закончил и теперь с любопытством рассматривает рукоятку заводного механизма. Он бросает короткий взгляд на Юнги и вновь сосредотачивается на приспособлении. — Давно хотел спросить. Для чего это? Юнги ставит метлу у стены. — Это для поднятия груза. Сокджин посылает ему невпечатлённый взгляд и тяжело вздыхая. — А поконкретнее? В моё время все маяки автоматизированы. Юнги одними губами говорит последнее слово, сказанное Сокджином, — странный, иностранный термин, который он раньше не слышал. — Автоматизированы? — медленно повторяет он, нахмурив брови. — Ой, — несколько смущенно говорит Сокджин. — Извини, моя вина. У вас уже есть электричество? Электроэнергия? — Только в городе, — отвечает Юнги. Сокджин ободряюще улыбается. — Ну, в моё время оно повсюду. Так что это, — он показывает на рукоятку, — делает что-то сложное. Юнги не может понять, как они могут подвести электричество к острову, точно так же, как он не может представить себе дорогу, соединяющую материк с островом. Всё, что говорит Сокджин, странно, но почему-то он всё ещё безоговорочно ему доверяет. — Так как же он работает без электричества? — повторяет Сокджин. — Рукоятка заводит груз, который проходит по всей длине маяка, — говорит Юнги, слегка улыбаясь настойчивости Сокджина. Смотритель старается не покраснеть под пристальным вниманием, которое Ким уделяет ему, пока он объясняет. Никого никогда не волновало, как работает маяк, в отличие от него. Никого никогда не волновало это место так, как Юнги. На удивление приятно с кем-то делиться знаниями. — Груз связан с рядом заводных механизмов. Юнги указывает на фонарную комнату. — Вы ещё используете часовой механизм? — спрашивает он, и ему внезапно приходит в голову мысль, что часы тоже можно автоматизировать. Сокджин поджимает губы. — Не повсеместно, но да, как ни странно. Я знаю, что это такое. Юнги хмыкает, довольный, что у него есть ещё кое-что общее с Сокджином. Часовые механизмы и океан. Он думает, что вместе они могут составить список вещей из тысяча девятьсот тридцать третьего и две тысячи восемнадцатого. Общие черты между ними — это те вещи, которые достигли вечности. — Груз запускает механизм, а он в свою очередь запускает линзу фонаря, — продолжает Юнги. Сокджин с любопытством смотрит в потолок. — Хочешь посмотреть? — Юнги рискует и награждается взволнованной улыбкой Сокджина. Его губы дёргаются в ответ. — Сюда. Юнги ведёт Сокджина в фонарную комнату, и они садятся на небольшой балкон: Сокджин, скрестив ноги, а Юнги устроился у перил. Он объясняет, как линза создаёт световые особенности, выделяя его маяк среди многих других на побережье. Рассказывает про период света, за которым следует короткий период темноты. Говорит про саму газовую лампу, горящий огонь за стеклом и о том, как он управляется солнечным клапаном*, который гасит и запускает пламя. Сокджину всё ещё интересно, и это заставляет Юнги думать, что он рассказывает нечто куда более увлекательное, чем оно на самом деле есть. Он смотрит на небо, звёзды, ночь и давно исчезнувшее за край мира солнце. Почему-то на это смотреть скучнее, чем на Сокджина, ибо его вид ослепляет и заставляет сердце Юнги слишком сильно сжиматься в груди. — Ты многое знаешь, — говорит Сокджин, когда Юнги замолкает. Юнги пожимает плечами. — Я здесь уже четыре года. — И это место так и не стало для тебя домом? Юнги быстро моргает, приоткрыв рот, и поворачивается к Сокджину. — Ты говорил раньше, что ищешь дом, — поясняет Ким мягким голосом бьющимся о берег ушей Юнги лёгкими волнами. — После четырёх лет всё ещё не чувствуешь это своим домом? Мин по-прежнему беспомощно смотрит на Сокджина, шевеля ртом, чтобы заставить его снова работать. — Я пытался, — признаётся он. — Я вложил в маяк свой пот и тяжелый труд, ни на одну ночь его не покинув. И всё же... Сокджин согласно угукает. — Кажется, я понимаю. Юнги вопросительно наклоняет голову. — Дом — это место, где соединяются мосты, — мягко улыбаясь, объясняет Сокджин. — Семья, друзья, домашние животные. Те немногие вещи, которые тебе дороги в жизни. Твои желания и мечты. Дом — это место, где сплетаются все ветви тебя самого. Такое трудно найти. Юнги кивает, пристально глядя на Сокджина и галактики в его глазах. — У тебя есть дом в твоём времени? Сокджин светлеет и смотрит на звёзды, вздыхая и облокачиваясь спиной на окно. — Есть. Мне пришлось ненадолго оставить его, чтобы это понять, но да. У меня есть дом. Внезапно Юнги, не отрывая глаз от профиля Сокджина, приходит в голову, что тот продолжает подниматься. В первую ночь он обитал в комнате Юнги. Во вторую и третью был в диспетчерской. Теперь вот — фонарная. Интересно, поднимется ли Сокджин выше, к небу, к своему дому среди звёзд. Юнги думает, сможет ли он последовать за ним, или это то место, где они расстанутся. Мин останется на вершине маяка, а Сокджин воссоединится с небесами.

~~~

Лодка Юнги — это всего лишь кусок дерева с прикреплённым к нему мотором, но она держится на воде, и смотритель кажется очень уверенным, что она доставит их целыми на материк. Но Сокджин всё равно с сомнением залезает на борт. Море относительно спокойно, но они покачиваются из-за потока воды. Сокджин крепко держится за борта лодки и напоминает себе, что он хороший пловец. Он смотрит на море и видит, как солнце ярко освещает воду, создавая иллюзорные звёзды, запертые под поверхностью. Это созвездия посреди голубого океана, маскирующегося под небо. Всё это, конечно, просто богатое воображение, но Сокджин зарабатывал себе на жизнь талантом воплощать свои фантазии в слова. И он знает, что под слоем выдуманных идей и повествований всегда сокрыта правда, понятая ещё долго после окончания истории. «Падающие звёзды должны куда-то приземляться», — думает он, улыбаясь и неосознанно ослабевая хватку. Юнги выключает мотор и гребёт к берегу, пока весла не касаются песка. Он кладёт их обратно в лодку и кивает Сокджину. — Придётся идти вброд, — говорит он, уже вылезая наружу. Вода плещется вокруг него, когда его ноги касаются дна. Несмотря на то, что Сокджин закатал штаны так высоко, насколько это было возможно, всё равно они намокли, прилипая к бёдрам, из-за чего ему неудобно и неприятно. Он помогает Юнги вытащить лодку на берег. Сокджин жалуется Юнги, спрашивая, почему до сих пор не построили пристань. На острове есть пирс, так почему здесь нет. — В этом нет необходимости, — ворчит Юнги, пытаясь протащить лодку по мокрому песку, когда они добираются до пляжа. — Мы скоро высохнем. Сокджин согласен. Солнце уже припекает, испаряя тяжёлую воду из ниток штанов. Писатель считает, что он ощущает себя так странно, потому что никогда раньше не был в мокрой одежде. Он плавает в плавках и пользуется в дождь зонтиком. Как и все, ну или почти. Интересно, почему это раньше не приходило ему в голову. Логично, ибо это неудобно, можно испортить ковёр, да и просто потому что так легче. И ведь сколько ещё вещей он не познал, живя только ради комфорта. Минут десять они взбираются на густо поросший растительностью холм, с разбросанными кустами и деревьями. Сокджин улыбается нетронутому жилыми застройками и замысловато спроектированными парками и скверами виду. Они проходят поляну, и затем Сокджин замечает дом, похожий на рисунок из учебников по истории. Жилище эпохи Чосон, которое он, возможно, лепил из пластилина в начальной школе. Это невысокое L-образное строение с крышей из коры, минималистичной конструкцией, напоминающей крыльцо, которая проходит вдоль передней части помещения. За углом к задней части дома в ряд стоят большие керамические горшки. Сокджин чувствует себя так, как будто он пришёл в традиционную деревню, но ту, которая меньше заботилась о том, чтобы выглядеть чистой и опрятной для посетителей, и больше беспокоилась о функционально работающем сообществе. — Нуна! — кричит Юнги. — Бонхи-нуна. В доме слышится шорох, прежде чем дверь открывается, и из неё выходит женщина, недоумённо улыбаясь. У неё круглое лицо и маленькие карие глаза, слегка кривой нос и широкие губы. Её густые чёрные волосы искусно собраны в длинную косу, спускающуюся по спине. На ней простой ханбок, выцветший от солнца и стирки. Она выглядит вполне обычно, совсем не как шаманка. — Юнги, — говорит она с очевидным удивлением, но в голосе проскальзывает оттенок тёплых отношений между ними. — Не думала, что увижу тебя так скоро. Она бросает взгляд на Сокджина и замирает, скользя по нему глазами и останавливаясь на лице. Женщина разглядывает его тихо и неподвижно. — Нуна, это... эм... Ким Сокджин, — начинает Юнги, указывая на мужчину рядом. — Он... — Мин поджимает губы, не в силах подобрать слова. Он поворачивается к Сокджину за помощью. Сокджин вздыхает и дружелюбно улыбается. — Я из будущего, — говорит он. И это предложение звучит странно даже для его собственных ушей. С Юнги было иначе. Он чувствует, что может сказать Мину всё, что угодно, любую странную и необычную вещь, и Юнги ему поверит. Бонхи кивает. — Вижу, — тихо говорит она, не отрываясь от Сокджина. Он съёживается под её взглядом, но не сводит глаз с женщины. — Юнги, — наконец говорит Бонхи, резко вдыхая и переводя на него взгляд. Ким тяжело выдыхает, как будто всё это время не дышал. — Пожалуйста, дайте нам минутку поговорить наедине, — ласково, но твёрдо просит она. Юнги хмурится, сводит брови к переносице и открывает рот, чтобы возразить. Бонхи качает головой, глядя на него. — Сокджин будет волен поделиться с тобой всем, что я ему скажу. Но это будет его выбор, и только его, — она машет рукой и головой в сторону, указывая Юнги отойти от дома. — Наедине, пожалуйста. Юнги смотрит на Сокджина, приподняв брови, как будто спрашивая разрешения или, так убеждает в том, что он сделает всё, что пожелает Сокджин. Ким слегка кивает ему, и смотритель, засунув руки в карманы, уходит в том направлении, в котором они пришли, пока не оказывается достаточно далеко. Он присаживается на корточки и начинает играть с травинкой. — Иди сюда, Сокджин, — приглашает Бонхи, усаживаясь на вроде как крыльцо. Ким присоединяется к женщине, осторожно садясь в нескольких футах от неё. Теперь, когда он так близко к ней и может разглядеть её глаза, то понимает, что ошибался. Она выглядит шаманкой. Эти блики в её глазах, словно морские волны. Бонхи тепло улыбается и говорит: — Так ты, значит, из будущего. Сокджин кивает. — Да. — Из какого года? — 2018, — отвечает Сокджин и улыбается, когда Бонхи удивлённо моргает. — Гораздо дальше, чем я ожидала, — говорит она. Сокджин слегка смеётся. — Да я как-то тоже. Бонхи поджимает губы, в её глазах мелькает понимание. — Ты не знал, — скорее утверждает, чем спрашивает. Сокджин мотает головой. — Мне подарили бутылку вишнёвого вина. На этикетке было написано «1933 год», но я даже не думал... Бонхи придвигается к нему ближе. — Кто дал тебе вино? — Бабушка. Я знаю её только как госпожу Кан. Бонхи хмурится и бормочет себе под нос: — Эта маленькая хулиганка. Сокджин подтверждает свои подозрения. — Она ваша дочь? — Вино не должно раздаваться вне семьи. Я приношу свои извинения от её имени, — говорит Бонхи. — Не стоит, это было весёлое приключение, я счастлив это испытать. Просто, — Сокджин делает паузу, хмурясь. — Просто обычно я возвращаюсь в своё время, когда засыпаю. Но я всё ещё здесь. — Сколько раз ты путешествовал? — Это уже третий. Бонхи кивает. — Сколько вина ты выпил? Глаза Сокджина расширяются. — От объёма зависит, как долго я здесь пробуду? — Умный мальчик, — Бонхи одобрительно улыбается. — Я выпил около трети бутылки, — говорит Сокджин, наклоняясь вперёд. — И как долго это продлится? — В зависимости от того, как тело отреагирует. Может две недели, может три. Вся бутылка даёт около двух месяцев, — она наклоняет голову. — Обычно выпивается всё сразу, но я так понимаю, ты не знал. Должно быть, Сукчжа действительно была той ещё озорницей. Сокджин делает паузу. Он не думает, что в тот день в глазах госпожи Кан было озорство. Это было что-то ещё, что он до сих пор не может точно определить. — Там были полки с бутылками, — говорит он, рисуя в воздухе рукой воображаемую полку. С тысяча девятьсот пятнадцатый по тысяча девятьсот сороковой года. — Я знаю, — вздыхает она. — Мне сказали, что в тысяча девятьсот сороковом будет моя последняя партия, — она ухмыляется, когда видит любопытное и нерешительное выражение лица Сокджина. — Хочешь знать, как я его делаю? — она качает головой и смеётся. — Процесс очень похож на изготовление любого другого вина, но с добавлением магии. С детства я делала по одной бутылке, как и моя мать до меня. А до неё была её мать, — улыбка женщины смягчается. — Всё закончится на мне. Сукчжа — дочь своего отца. Никакой магии. К моему большому облегчению. Она вздыхает и откидывается назад, глядя на поле и на Юнги, который пытается сделать вид, будто не смотрит на них. — Ты вернёшься в своё время через две недели, не волнуйся. А теперь! — она протягивает руку и гладит Сокджина по колену. — У тебя есть ещё вопросы, которые крутятся в голове. Какие они? Сокджин смотрит на Юнги и ловит его взгляд. Тот быстро отворачивается, как будто внезапно заинтересовался грязью. Ким хмурится и медленно говорит: — Когда я возвращаюсь в своё время, то ничего не помню. Ни где я был, ни как сюда попал. — Ты и не должен помнить, — легко отвечает Бонхи. Сокджин сжимает губы. — Но это неправильно. Бонхи улыбается. — Ты не помнишь, когда научился ходить, но ноги знают как. Ты не помнишь, когда научился говорить, и всё же используешь слова. Нам не нужно помнить, как время формирует нас. Иногда нам просто не дано знать, а только испытать. Сокджин смотрит, как солнечный свет освещает чёрные как смоль волосы Юнги, выделяя шелковистые пряди. Сокджин хочет знать, такие же они мягкие на ощупь, какими выглядят. — Юнги помнит меня, когда я исчезаю? — Да, — подтверждает она. — Зачем? — спрашивает он, не найдя другого способа выразить беспорядочно порхающие в голове мысли. Зачем, если он не может остаться. Зачем, если он не может его удержать. Зачем, если Юнги может только гадать, куда он пропал. — Мы неосознанно или специально оказываем влияние на жизнь других людей. Каждая волна не помнит каждую песчинку, которую она выбрасывает, несёт и швыряет. Но песок движется, потому что движется море. Сокджин хмурится, и Юнги поворачивает голову, снова встречаясь с ним взглядом. Ким сжимает ладонь в кулак и выдыхает. — А что будет, когда я допью бутылку? — спрашивает он, всё ещё смотря на Юнги вдалеке. — Значит, время продолжит свой ход. И ты вернёшься к своей жизни. Сокджин сжимает кулак чуть сильнее. — А что, если я выпью из следующей бутылки? Из тысяча девятьсот тридцать четвёртой? Я смогу вернуться? — Не вздумай, — говорит Бонхи неожиданно резким и властным тоном. — Никто не берёт больше одной. — Мы все берём, — говорит госпожа Кан. — Но только одну. Больше нельзя И вот опять подтверждение конца. Знание, что несёт печаль.

~~~

Юнги хочет спросить, что Бонхи сказала Сокджину. Ему нужно знать все секреты, которые они обсуждали, пока он смотрел издалека, как наблюдает за надвигающейся бурей на горизонте. Он не может сказать силу ветра или его размах, но он знает, что будет ливень. Он предполагает, что Бонхи сделала волшебный самогон. В её глазах и ушах — море, а в кончиках пальцев — время. Как думаешь, что сильнее: приливы или время? Сокджин, наконец, присоединяется к Юнги, задумчивый и молчаливый. Мин смиряется с тишиной, и они без единого слова возвращаются на остров под шум мотора, ветра и плеска воды о борт лодки. Они причаливают к плоским скалам прямо под маяком. Юнги выходит, чтобы привязать верёвкой лодку к выступающей скале. Сокджин остаётся сидеть на месте, покачиваясь вместе с плещущимися волнами. Юнги переминается с ноги на ногу, но, похоже, Сокджин всё ещё погружен в свои мысли. Наконец, он делает глубокий вдох и говорит: — Сокджин? Тот вздрагивает и поднимает взгляд на смотрителя. Пелена задумчивости спадает с глаз. — Ты идёшь? — Ой, — Сокджин кивает и встаёт, выбираясь из лодки. — Извини, я тут задумался. Они идут нога в ногу, поднимаясь к маяку. — Бонхи-нуна обычно так влияет на людей, — задумчиво произносит Юнги, растягивая губы в улыбке. Сокджин резко поворачивает голову в сторону Юнги, внезапно оживившись. — Скажи же. Как она это делает? Смотрит на тебя так, как будто видит твоё будущее. Как будто знает всю Вселенную и рассказывает тебе о ней только загадками. Юнги фыркает. — Да. Это точное описание, — он облизывает губы и спрашивает как можно более непринуждённо — А она сказала тебе, как вернуться в своё время? Сокджин хмыкает. — Время. — Или тебе придётся ждать восемьдесят лет? Ким внезапно смеётся и бьёт Юнги по плечу. — Нет. Количество выпитого мной вина определяет мой срок. Я застрял здесь на две недели. Юнги делает паузу, его глаза скользят по Сокджину, его дыхание становится неровным. — Две недели? — повторяет он. Нечто похожее на счастье трогает его губы. Писатель пожимает плечами. — Плюс-минус день, — он разворачивается на пятках и встаёт прямо перед Юнги. — Итак, не против потерпеть соседа по комнате ещё немного? Юнги моргает. С языка срывается решительное: «Да». Он поджимает губы. — Что за сосед по комнате? Сокджин улыбается. — Ну это когда два человека живут вместе в одном помещении, — он наклоняется вперёд и заговорщицки продолжает, — так сложно найти действительно хорошего. Юнги ухмыляется. — Конечно мы можем быть соседями по комнате. Но ты должен помогать по хозяйству. Ненавижу мыть посуду. — Идёт! — радостно говорит Сокджин, снова поднимаясь на холм. Две недели, думает Юнги, следуя за Сокджином. Это больше, чем он ожидал. Две недели с Сокджином. Его сердце стучит от предвкушения, или же из-за плохого предчувствия. Он уже не может отличить.

~~~

Сокджин хорошо приспосабливается к любым обстоятельствам, относясь ко всему с позитивом и непреодолимым желанием добиться успеха. Результаты, как правило, приводят к процветанию. Сокджин считает, что прошлое ничем не отличается, и поэтому он прилагает все усилия, чтобы хорошо жить и в полной мере насладиться двумя неделями — плюс-минус день — подаренными ему богами сомнительного самогона. Он застрял, столь медленно погружаясь в болото, что не осознал, насколько глубоко увяз. Он был растерян и испытывал кризис вдохновения, из-за которого забыл, почему вообще начал писать. Он пишет, потому что жив, потому что ему это нравится, ровно как хорошая еда, приятная компанией и удачные игровые дни. Оторванность от своего времени и небольшая передышка, похоже, перезагрузили его. Юнги учит Сокджина повседневным вещам: как стирать без машинки, как ухаживать за небольшим огородом. Они даже начинают строить причал для лодки Юнги у маяка. Дела, кажется, успокаивают Сокджина, придают ему больше внимания и вдохновения. Такие, казалось бы, обычные вещи не были доступны для Кима. Сейчас он мог отбросить все мелочи жизни и вспомнить, каково это — снова дышать. Юнги — самая странная часть всего приключения в прошлое, потому что он обычный. Всё остальное — набирание воды из колодца, работа по дому без помощи техники, фонари вместо привычных ламп — заставляет испытывать чувство новизны. Различия очевидны, и они постоянно напоминают о давно ушедшей эпохе, исчезнувшей на рубеже веков. Но Юнги не кажется частью прошлого. Он живой, реальный и захватывающий. Юнги милый, когда неосознанно дуется и стесняется. Юнги внимательно слушает, делает всё успешно и уверенно. Он хитроумный, весёлый и сообразительный, владеющий словом так, что писатель в Сокджине одновременно благоговеет и завидует. С Юнги чувствуешь себя как дома. И эта тревожная мысль сковывает Кима. Если бы это было его время, его мир, то Сокджин бы уже пригласил Юнги на свидание, на концерт, в поход или на ночной рынок, где они бы выискивали лучших продавцов и ели манго, смеясь и держась за руки. Но всё вокруг Сокджина напоминает ему, что это прошлое, а он всего лишь гость. Ким не может так просто влюбиться в Юнги. Особенно, когда он знает, что не вспомнит широкую улыбку, тихий смех или то, как он прикасается к губам, когда нервничает. Это несправедливо ни по отношению к нему, ни по отношению к Юнги, поэтому Сокджин гасит в себе чувства и напоминает, что он просто турист. И турист хочет повеселиться. — Опять? — слегка раздражённо говорит Юнги, отвлекаясь от своих дел и глядя на Сокджина, сидящего на кровати со скрещенными ногами. — Тебе не кажется, что это перебор? Мы ходили туда всю неделю, каждый день. Ким на мгновение задерживает взгляд на руках Юнги, которые закрепляют, проверяют и ещё что-то делают с грузом, что проходит по всей высоте маяка. Его тонкий столб торчит из небольшого люка, который Юнги сделал специально для обслуживания. На фоне этого маленького отверстия и без того большие руки смотрителя кажутся ещё больше, с выделяющимися длинными пальцами. Сокджин прочищает горло и притворяется, что его уши покраснели из-за жаркого полуденного солнцем. — Жарко же, а тут совсем рядом. Не понимаю, почему ты до меня сам этим не пользовался. Ты живёшь прямо на пляже, и здесь никого нет. В моё время это стоило бы целое состояние, — ворчит Сокджин. — И у тебя нет больше дел после... — он машет рукой в сторону Юнги, — этого. Юнги вздыхает и возвращается к своей работе. — Хорошо, — уступает он. Сокджин ухмыляется, свесив ноги, чтобы поставить их на край кровати, и ждёт, когда Юнги закончит. Его взгляд снова блуждает по рукам Мина, по предплечьям, закатанным рукавам. Ким повторяет себе, что он турист, ему можно смотреть. Сокджин хватает плед, а Юнги — соломенную шляпу с широкими полями, в которой он работает в саду, и они спускаются по винтовой лестнице. Сокджин проводит рукой по стене, тщетно запоминая неровности в каменной кладке. Он не запомнит, забудет о щели на четвёртом пролёте, об уплотнении на втором. И всё же его рука это почувствовала. Он всё равно хочет помнить. Сокджин радостно кричит, когда они выходят из маяка. Он бежит к пляжу, как будто это его первый раз, кричит о море и песке и разворачивается, чтобы улыбнуться Юнги. Тот вздыхает и пытается выглядеть очень обиженным и сварливым, но у него плохо получается. Ким видит улыбку на губах смотрителя и нежность в его глазах. Сокджин расстилает плед и сразу же раздевается до боксеров, аккуратно складывая одежду и кладя её на угол. — Иди сюда! — кричит он и кидается в воду. И сразу же сожалеет о своем решении, потому что, несмотря на ужасную жару, море всё равно ледяное, из-за чего он взвизгивает и бежит обратно на раскаленный песок. Юнги смеётся, открывая рот, показывая десны и щуря глаза. Потрясающий вид. — Ты делаешь это каждый раз! — кричит он, снимая обувь и стягивая рубашку через голову. Взгляд Сокджина скользит по груди Юнги, по его тонкому, но удивительно мягкому животу, прежде чем Ким берёт себя в руки. Он снова осторожно возвращается в воду. — Я всегда надеюсь на лучшее. Юнги фыркает и подбегает к Сокджину, чтобы встать там, где волны ударяются о песок. — Пора было уже научиться, — поддразнивает он. Сокджин угукает, сцепив руки за спиной и проходя глубже в воду. Он отводит ногу назад, стараясь сделать это так незаметно, как только может, делает взмах и обливает Юнги ледяной морской водой вплоть до живота, истерически смеясь с его криков. Ким снова бежит вперёд, не обращая внимание на холод, пока Юнги кидается за ним, угрожая возмездием. Сокджин пытается перестать смеяться, но Мин восхитительно прелестно дуется. Солнце печёт, и лишь они, Юнги и Сокджин, занимают весь пляж, который можно назвать раем. Морское дно неровное, и Сокджин всё ещё дрожит от еле сдерживаемого смеха, пятясь назад. Неудивительно, что он спотыкается и теряет равновесие. Ким приземляется с большим всплеском на дно. Ледяная вода колет живот, но он продолжает смеяться. Писатель поднимает глаза и видит, что Юнги тоже не лучше: его волосы мокрые, а вода стекает по его бледной груди и рукам. — Как так, упал ты, а волосы мокрые у меня? — жалуется он, проводя рукой по чёлке, чтобы убрать её со лба. Сокджин пытается включить мозг, но только улыбается и говорит: — Прости, — он протягивает руку Юнги. — Поможешь подняться? Юнги выгибает бровь, поджимает губы и приседает. Сокджин недоумённо смотрит на растущую на губах Мина улыбку. Но уже слишком поздно, потому что в следующее мгновение на него обрушивается поток воды, накрывающий его волосы и шею. Он закрывает глаза из-за этой атаки и смеётся, выплёвывая солёную воду. Он трёт глаза и успокаивается. Юнги всё ещё сидит перед ним и ухмыляется. Вода бусинами приклеилась к его щекам, ресницам и над верхней губой. Его тёмно-карие глаза опьяняют на таком расстоянии. Сокджин думает, Юнги в свете слишком жаркого солнца, с блеском воды на коже, с нежно-розовыми щеками, с мокрыми растрёпанными тёмными волосами — теперь его фаворит среди всех видов Мина. Он подаётся вперёд, забывая, что можно только смотреть. Туристам трогать нельзя, независимо от того, как сильно хочется. Губы Юнги мягкие, тёплые и на вкус как морская соль. Глаза Сокджина закрываются, когда он мягко прижимается к Мину, соединяясь в поцелуе. Ким слышит прерывистое дыхание Юнги, чувствует, как тот медленно выдыхает. Волны толкают в спину, и Сокджин желает, чтобы прилив прекратился хотя бы на мгновение. Он не хочет двигаться, не хочет прерывать этот момент, даже чтобы сделать вдох. Потому что, стоит им закончить, он больше не сможет притворяться, что не влюбился в Юнги. И он всё забудет, когда вернётся в своё время.

~~~

— Почему ты никогда не приходил сюда один? Юнги щурится. Он нацепил на лицо соломенную шляпу, но тёплый оранжевый свет всё равно проникает в маленький открытый участок. Он лежит на одеяле, закинув руку за голову, и сушится под жарким полуденным солнцем. Мин приподнимается на локтях, шляпа соскальзывает с лица на грудь, а рубашка, которую он надел сразу после купания, больше не прилипает к коже. Юнги смотрит на Сокджина, который сидит рядом, положив руки на согнутые колени, и сосредоточено смотрит на бьющиеся у берега волны. О поцелуе они не говорили, просто вытащили друг друга из воды и легли на плед чтобы высохнуть. «Нечего сказать», — думает Юнги. Они оба знают, что время Сокджина уходит и не вернётся назад. Ким смотрит через плечо на продолжающего молчать Юнги, вопросительно изогнув брови. Смотритель хмурится, глядя на море. — Как-то не думал об этом. Не то, чтобы я не видел воду с маяка. — Ты никогда не плавал? — не сильно хмуро спрашивает Сокджин. Юнги пожимает плечами. — Одному — совсем не то. Сокджин плотно сжимает губы и снова смотрит на море. Юнги показалась печаль в глазах собеседника. Это расстраивает его больше, чем он ожидал. Юнги садится рядом с Сокджином, облокотившись на руки, вытянув ноги перед собой и скрестив лодыжки. — Расскажи мне о своём времени, — просит он, желая вернуть искру счастья в голос Сокджина, чтобы он снова улыбался. — Что ты хочешь узнать? Юнги качает головой и урчит. — Что-нибудь. — Люди красят волосы в разные цвета. Юнги усмехается. — Например, в какие? — В розовый. Он фыркает, пытаясь представить это. — Ты меня обманываешь. — Нет! — возмущённо говорит Сокджин, смотря на Юнги. — Люди правда красятся в розовый. Юнги радуется оживлённому Сокджину. — Что ещё у вас есть в будущем? Сокджин поджимает губы. — Даже не знаю, как описать тебе Интернет. Это когда люди со всего света могут общаться друг с другом в реальном времени. Юнги хмыкает. — Ещё есть микроволновка. Она почти мгновенно разогревает еду, — продолжает Сокджин, немного поворачиваясь к Юнги. — Ещё космический корабль запустили на Луну, — он опускает глаза и грустно улыбается, хотя, Юнги рассчитывал сделать его счастливым. — Мы потеряли звёзды в городе. Юнги хмурится. — Как можно потерять звёзды? Они всегда там, наверху. Сокджин игнорирует вопрос Юнги, оглядываясь на него. — Я забываю тебя, когда возвращаюсь в своё время, — внезапно признается Ким с тяжёлым сожалением в голосе. — Когда просыпаюсь, то ничего этого не помню. Это откровение — резкий и болезненный удар, хотя Юнги понимает, что оно не должно иметь значение. В любом случае, Сокджину здесь не место. Он знал, что не сможет удержать его. Но мысль, что только он будет всё помнить, заставляет его сердце болеть. Одному — совсем не то. — Почему? — тихо спрашивает он, не уверенный в звуке собственного голоса. — Бонхи-нуна сказала, что есть вещи, которые нам не суждено помнить, — Сокджин хмурится. — Мне жаль. — Ты ничего не можешь с этим сделать, — говорит Юнги, глядя в сторону, на море, которое принесло Сокджина с приливом, оно же и заберёт, унося из его разума все следы этого места. — Мне всё ещё жаль. Юнги сжимает губы. — Мне тоже.

~~~

Три дня спустя Сокджин поднимается наверх, чтобы вымыть линзу фонаря, и больше не спускается. В конце концов, время сильнее любого чувства.