Бездарь внутри любовной трапеции

Гоголь выдыхает, бросая уставший взгляд на отчет по сбыту наркотиков, который надо было отправить Достоевскому еще вчера. Но тот ничего не говорит по поводу опоздания, поэтому Николай еще раз проверяет цифры. В глазах двоится после успокоительных, тело невыносимо клонит в сон, но мужчина лишь поворачивает голову, хрустнув шейными позвонками, после чего возвращается к работе. Его отвлекает звонок в прихожей. Кто-то за дверью давит на кнопку слишком настойчиво, отчего мелодия не прекращается, ударяя по больным вискам. Блондин закатывает глаза, после чего поднимается и шатаясь идет открывать незваному гостю. И ему хочется сказать пару ласковых на русском, но его перебивают бессвязным набором матов, за которым вваливается Достоевский, нервно стаскивая с себя меховую накидку. — Я больше так не могу, — с выдохом бросает в Николая Федор, после чего утыкается тому носом в грудь. — Просто не могу, у меня нет никаких сил терпеть это все. Гоголь с минуту молчит, затем нерешительно кладет широкую ладонь на черную макушку. Федор не двигается, лишь шумно дышит, словно стараясь сдерживаться. — Фе… — Николай пытается подобрать слова, но его резко перебивают. — У меня правда больше нет сил, — голос Достоевского дрожит, срывается на хрип, сам Достоевский трясется еще сильней, давясь кашлем. — Я не хочу больше это терпеть. Его тащат в комнату, аккуратно усаживают на диван и проверяют пульс. Федор нервно выдыхает, наблюдая за Гоголем, который роется по ящикам, затем ставит на тумбу аптечку и бутылку. — Я не знаю, чем тебе помочь сейчас, — Николай резко переходит на русский, что заставляет Достоевского вздрогнуть, но затем улыбнуться. — Но у меня есть это. Он разворачивает бутылку к молодому человеку. На ней красуется серебристая этикетка и надпись на родном и могучем. «На березовых бруньках». Федор кривит улыбку, потирая вспотевшими ладонями острые плечи, затем медленно стягивает с себя ушанку и бросает к бутылке. — Идеально, — усмехается Гоголь, ставя на тумбу дополнительно две чашки. — Прости, рюмок нет. — Ничего страшного, — тихо отвечает брюнет, после кивает, когда Николай открывает бутылку. — До половины. Водка горчит. Обжигает горло, заставляет морщиться. Закуски нет, отчего Федор со слезами на глазах утыкается носом в рукав и резко вдыхает, чтобы перебить спирт хотя бы немного. Николай смотрит на него молча, внимательно. Не останавливает, когда Достоевский резко поднимается и дергано жестикулирует. — Отвратительно, — выдыхает брюнет, запрокидывая голову и убирая волосы со лба назад. — Это все настолько отвратительно, что мне просто хочется обо всем забыть. — Забудь. Федор поворачивается, вопросительно смотря на Николая, который так и сидит с пустой кружкой в руках. — Его невозможно забыть, — это звучит больно для обоих людей в комнате. — Просто невозможно. Он пропитал собой все мое нутро. А мне больно, понимаешь? Гоголь кивает в ответ, ставя кружку на тумбу. Он смотрит за пьяными движениями Достоевского и готовится в любой момент рвануть с места и поймать того, если вдруг худое тело потеряет равновесие. Но Федор изящен даже сейчас, дергая нервными пальцами воротник рубашки и прокусывая до крови губу. — Я не хочу, понимаешь? — голос брюнета звучит тише. — Чего не хочешь? — Николай спрашивает осторожно, боясь ранить или как-то задеть молодого человека, но тот словно не слышит или не хочет слушать собеседника вовсе. Бледные пальцы сжимают белую рубашку на груди, тянут вниз так, что скрип ткани слышит даже Гоголь. — Я не хочу умирать, — Федор спотыкается на последнем слове, после чего резко зажимает рот ладонью. Дрожащее тело подхватывают мгновенно. Николай ощущает судороги в груди Достоевского. Тот давится кашлем, отмахивается свободной рукой, после чего теряет равновесие и падает, стуча острыми коленями о затертый паркет. На темное дерево мятым букетом падают бутоны пирексии. Лепестки, перемешанные в крови, больше похожи на остатки отмерших внутренних органов. Федор давится, кряхтит, нервно разрывая воротник и царапая худую шею. Кожа забивается под ногти, пальцы пачкаются в красное. Достоевского трясет, а его глотка продолжает давить из себя целые смятые цветки. Гоголь подхватывает ослабшее тело и тащит в ванную комнату, пытаясь бормотать хоть какие-нибудь слова утешения, хотя прекрасно понимает — это все бессмысленно. В груди щемит и режет от каждого хрипа, что издает Федор, а глаза отказываются смотреть, как бледные пальцы сжимают ободок унитаза. Достоевского тошнит. Цветы, только что выпитый алкоголь, сегодняшняя еда — все это единой массой рвет глотку, вымазывает дрожащие губы и выжимает из измученных глаз слезы. Кашель усиливается, заставляя складываться пополам, выворачивать себя практически наизнанку. — Отвратительно, — усмехаясь, хрипит брюнет, когда приступ рвоты останавливается. — Я отвратителен. Он чувствует, как чужие пальцы заботливо убирают пряди черных волос за ухо, как прохладная ладонь собирает пот со лба. Он поворачивается и видит болезненную улыбку. Он опускает голову, не в силах выдержать на себе взгляд Гоголя. — Ты прекрасен, — шепчет Николай. — Всегда. Был и будешь прекрасен. Смятые цветы смываются вместе со рвотой. Федор обессиленно наблюдает за этим, пока Гоголь мокрым полотенцем вытирает его лицо. Теплые руки прижимают к себе, и Достоевский тянется к ним, позволяет донести себя до дивана и аккуратно уложить. Он кутается в старый плед, прячется под толщиной ткани от всей боли вокруг, от мира, сворачивается эмбрионом, нервно подрагивая плечами. Николай пытается его успокоить, но все попытки бесполезны. Он прекрасно понимает, кто именно сейчас нужен Федору. Но этот человек никогда не придет на помощь. Этот человек просто не способен помочь. — Коль… — тихо шепчет брюнет, медленно вытаскивая из-под пледа тощую руку и хватая Гоголя за кисть. — Коль, поцелуй меня. Блондин на секунду застывает, пытаясь понять, чем именно руководствуется Достоевский в данный момент. Но его рука леденеет, дрожит и настойчиво сжимает пальцы, притягивая мужчину ближе. Федор осторожно приподнимается на локтях, запуская вторую руку в светлую шевелюру, тянет на себя, заставляя Николая наклониться ниже. Дыхание молодого человека рваное, с хрипами. Блондин буквально физически ощущает, насколько больно сейчас Достоевскому дышать, насколько сильно в легкие врастают кусты цветка-убийцы. Губы Федора отдают кислотой и обреченностью, отвечают на поцелуй слабо. Рваное дыхание прорывается в рот Николая, согревая язык. Гоголь прижимает к себе Достоевского ближе, дрожит вместе с ним, сжимая веки и стараясь держаться. Невыносимо, слишком невыносимо наблюдать за тем, как этот человек умирает. Долго, мучительно и молча, никому не говоря о своих болях, никому не сообщая о своих проблемах вообще. — Спаси меня, — хрипит сквозь поцелуй Федор, сжимая суетливыми пальцами ткань рубашки на спине Николая. — Пожалуйста, спаси меня. Гоголь молчит. Он не знает, что отвечать, не знает, как помочь. Разрывает поцелуй и отводит взгляд, не поворачивается, когда холодные пальцы гладят его бледную скулу. Не может смотреть в глаза Достоевскому, понимая, что говорить ему нечего. Федор льнет к нему, ластится, утыкается острым носом в ключицы, обнимает, кутая в согретый собственным теплом изнутри плед. Засыпает в заботливых руках, в которых всегда было и будет безопасно. — Я постараюсь помочь, — шепчет Гоголь, перебирая черные как смоль волосы. — Я сделаю все, чтобы ты жил. В ответ лишь хриплое сопение. Достоевский расслабляется в руках, дышит ровно, слегка приоткрыв рот. Его лицо спокойно, словно выточено из мрамора. И только изредка подрагивает уголок брови. Николай с минуту сидит так, рассматривая и запоминая вновь каждую черту молодого человека, пропитывая себя его красотой. Федор действительно красив. Разблокировать телефон Достоевского не составило никакого труда. Тот спит всегда крепко из-за больного организма, который хоть так пытается восстановить себя. Гоголю стыдно и неприятно, но в груди нарастает нервное волнение и злость на этого японца, который так просто и так удачно подбил Федора, сделав того фактически инвалидом. В их переписке нет ничего стоящего. Односложные сообщения от Достоевского и такие же ответы и Осаму. Никакого флирта. Никаких выяснений отношений. Вообще ничего, за что можно было бы зацепиться. Гоголь никогда бы не подумал, что по итогу Федор испытывает к этому иностранцу такие сильные чувства, если бы однажды брюнет не подавился лепестками прямо на его глазах. Достоевский скрывал все это долго и упорно, отказывался от помощи, обещал, что все это лишь временное. Убеждал скорее всего себя в том, что ничего страшного не произойдет. Но сегодня они оба видели уже смятые бутоны. Целые цветки. Они заполоняют грудную клетку русского, убивают, но тот ничего не делает с этим. — И не собирается делать, — сквозь зубы бормочет Николай, копируя телефон Осаму себе в записную книгу. У него есть несколько вопросов к этому человеку. Сам он никогда его не видел, но наслышан достаточно. Теперь время пришло поговорить лично. Его отвлекает болезненный хрип. В руках чувствуется дрожь от чужого тела. Кашель оглушает, а перед глазами испуганный мертвенный взгляд. Федор хватается скрюченными пальцами за плечи Гоголя, пытается подняться, но лишь падает спиной на диван, продолжая давиться. Крови течет из уголков губ по щекам, бурлит в глотке, отчего молодой человек начинает захлебываться, нервно раздирая ногтями шею. Гоголь знает, что это такое. Резко хватая острую челюсть, он раскрывает рот Достоевского сильнее и просовывает пальцы. Бутон застрял в горле, отчего перекрыл возможность дышать. Приходилось рвать его прямо там, доставать аккуратно испорченные лепестки и выбрасывать их в пепельницу на полу около дивана. Федор выгибался в спине, задыхался, беспорядочно царапая обивку дивана, но Гоголь не обращал на это внимания, лишь сильней фиксируя голову брюнета и продолжая вытаскивать бутон из сокращающейся глотки. Когда Достоевский делает первый шумный вздох, Николая начинает трясти. Он вытирает салфетками вспотевший лоб, смотрит на бледное лицо Федора и молчит. Никаких слов сейчас не надо. Никому из них больше слова не нужны. Посиневшие губы брюнета шепчут что-то неразборчивое, а Гоголь просто закуривает, смотря куда-то сквозь стены. Произошедшее сегодня происходило много раз до этого и произойдет еще. И они оба понимают это.