Бездарь внутри любовной трапеции

Вязкий воздух топит в себе тиканье часов где-то в коридоре. Тот переплетается с шумом труб под раковиной, гулким, давящим на голову и настойчивым. Вся эта какофония пляшет в голове, натягивая нервы сильней, до быстрого пульса в висках. А светлые глаза безучастно бегают от одного белого угла комнаты в другой, пропуская мимо мебель и украшения интерьера. Пальцы противно болят на сгибе, сообщая о содранной коже, руки подрагивают в такт пульсу в голове. Душно, словно тело заперто в пакете и вот-вот потеряет последние кубы кислорода, благодаря которому живет. Но это не вызывает никакой паники, наоборот, перед глазами все еще белая стена, в которой растворяется все, а какофония звуков все продолжает выплясывать в голове, усыпляя последние ноты сознания. Накахара чувствует, как подбородок становится влажным от вязкой слюны. Ощущает, как на него оседает пыль с дивана и как это все волнует его совершенно никак. Пальцы вновь вздрагивают, словно в ответ этой странной мысли внутри пустой головы. Сознание не желает возвращаться обратно, отчего тело, предоставленное самому себе, дергается и рвано дышит. Личность в вакууме прячется от боли, что совсем недавно так настойчиво ковыряла грудь, но сейчас внутри — лишь холодная пустота, сменившая калейдоскоп чувств, окрашенных бензином. Сейчас белое перед глазами успокаивает, а шум где-то за пределами воображаемого пакета лишь не дает окончательно уйти в небытие. Такое состояние не пугает, оно вообще не вызывает никаких эмоций или чувств, все сгорело в психоделическом бензине неопределенное для Накахары время назад. Где-то шумит сотовый, катаясь по паркету на силе вибрации. Экран мигает, настойчиво сообщая о нескольких пропущенных, но Накахара слишком занят тем, что сосредоточен на собственном подбородке, влажном от слюны. Время топчется на месте, теряется среди белизны стен, прячется по углам, но никак не хочет, не желает идти. Оно застряло в звуке настенных часов, циферблат которых не меняется. Накахара слышит, как секундную стрелку заедает, как пружина ломается, и больше круг не будет закончен. В этом времени теряется и сам Накахара, послушно давясь слюной и утопая в вязкости воздуха. В пальцах холод, в висках — практически тишина, ее заполняют звуки вне головы. Мыслей больше нет, и Чуя фактически готов прощаться с белой стеной перед бесцветными глазами, небеса из которых давно ушли, утопились в слезах. Сотовый не так далеко. Руки все еще могут двигаться, а взгляд фокусируется на красивом наборе цифр, высвечивающимся на экране. Не стоит отвечать, потому что будут последствия, но Накахара тянется дрожащими пальцами и ведет по экрану, пропуская вызов. Голос в динамике бархатный и низкий, льется по венам и разбавляет наркотик, засевший глубоко в крови. Человек на том конце что-то спрашивает, повторяет несколько раз, и Накахара готов поклясться, что в этом голосе есть ноты беспокойства. — Помогите мне, — шепчет поверх чужого голоса Чуя, чувствуя, как в груди волнами хлестает судорога. — Пожалуйста, помогите мне. В ответ молчание. Не долгое, в пару секунд. — Адрес. Накахара путается в словах и цифрах, в надежде, что его речь разберут, но в ответ получает короткое «скоро буду» и гудки, резкие, в такт пульса в висках. Они бьют больно молотком по затылку, выбивают в глазах рябь. И теперь белое больше не является белым, оно тонет в шумах, которые распространяются по всему вокруг. Накахару накрывает паника, кутает в колючей проволоке, не давая выбраться, сколько бы худое тело не билось на диване в истеричных попытках прийти в себя. Сознание вернулось в голову слишком резко, вернулось с чужим голосом, полным беспокойства и сочувствия, тех самых чувств, которые были так необходимы Накахаре именно сейчас. Тело в панике мечется по софе в попытках вернуть сознанию власть над конечностями, но тщетно. Наркотик силен, он вяжет узлами сосуды и нервные окончания, перетягивает удавку на шее, заставляя Чую хватать сухими губами осязаемый воздух. Тот клубами, болезненно, проталкивается в легкие, рвет их на части, хрустя грудной клеткой. Где-то все еще топчется на месте время, бьется головой о циферблат, разбивая череп до крови, заливает ею белые стены, мебель и самого Накахару. Холодно, слишком холодно, отчего просто невозможно более держаться и быть кем-то живым и реальным. Чуя травится собственной слабостью, что ртутью течет по венам. Наркотический приход бьет меж лопаток, больно и безжалостно, отчего молодой человек с грохотом ударяется коленями о светлый паркет, царапает дерево сломанными ногтями и сплевывает. Много. Мажет одежду в собственную слюну, давится желчью и тем, что ел совсем недавно. Накахару тошнит. Все его нутро поджимает желудок, вывернувшийся наизнанку. Горло дерет до хрипоты и противной боли. Во рту горчит, язык противно вяжет слюна, а пальцы липнут к полу. Ладони размазывают рвотную массу по белому паркету, рукава намокают при каждом движении. Вдалеке бьет по стенам дверной звонок. Затем удары переходят на железо двери. Накахара пытается подняться, но безрезультатно. Шум затихает, лишь холод вваливается на кухню с наглостью, сгоняет рябь со стен. С этим холодом входит высокая фигура в черном пальто. Чую поднимают рывком, встряхивают и обнимают. Достаточно крепко, чтобы утонуть на пару секунд в запахе дорогого парфюма и прийти в сознание от холода, который сохранился в верхней одежде. Накахара давится, кашляет, а длинные пальцы перехватывают его подбородок и жмут между зубами, заставляя открыть рот шире. — Дыши медленно, — голос Огая успокаивает и подчиняет. Молодой человек выдыхает через рот шумно, жмурится, пытаясь сфокусировать взгляд. Его тащат к софе, кутают в плед и что-то говорят, также спокойно и размеренно. Нет агрессии или злости, нет осуждения, которого так боится Накахара, нет. Рубиновые глаза Огая смотрят спокойно, с ноткой тревоги в красной радужке, но без желания обвинить в чем-то. Попытки что-то сказать в ответ терпят фиаско, и Чуя лишь протяжно стонет, когда в голову ударяет резкая боль. Реальность с треском падает на затылок, давит на кости, и вот уже белые стены не такие белые — на них есть картины и пятна от разбитой посуды, а комната не пустая — здесь есть мебель и, что важно, еще один человек, который бережно сжимает хрупкое запястье, считая пульс. — Мне забрать тебя? — тихо спрашивает Мори, едва сжимая дрожавшие пальцы Накахары. Тот кивает в ответ неразборчиво, сам не понимает, хочет ли, чтобы его забрали отсюда. Квартира все еще хранит угрозы Осаму, они сидят в стенах, наблюдают, чтобы в любой момент ударить в спину фантомными болями. — Он сделал тебе больно? — Чуя вздрагивает от вопроса. Ловит на себе серьезный взгляд и опускает голову, скрывая резанувшую глаза соль. Он делает больно всегда, каждый чертов раз, когда Накахара дает слабину перед ним. Когда не может справиться, сдается, ползет следом на сломанных ногах в надежде наконец схватить за холодную руку и держать, держать крепко, мыть эти длинные пальцы в собственных слезах и просьбах о прощении. О прощении за собственную слабость, за чувства перед Осаму, за преданность подстреленной собаки. Накахара хочет сорвать поводок, он тянет дрожащую ладонь к Огаю, чувствует тепло его щеки, но не может рассмотреть расфокусированным взглядом красивые черты. Нет, перед потухшим небом глаз лишь одно лицо, надменное и жестокое. Лицо человека, которого слишком больно любить. Интересно, а любит ли Федор Осаму также сильно, как и он, Накахара? В горле противно горчит, а тошнота приходит с новой волной, но застревает где-то в груди узлом. Сердце пропускает удар, но все возвращается в реальность, когда Огай осторожно протирает бледное лицо Накахары влажным полотенцем. — Если хочешь, я могу остаться сейчас с тобой, — голос Мори терпкий, он согревает и гонит кровь по организму, заставляет вдохнуть полной грудью сквозь боль. Накахара тянется к этому голосу, к рукам, которые так осторожно гладят его скулы. Огай — безопасность, которая так необходима сейчас Накахаре, то, к чему хочется прижиматься всем телом. С него стаскивают пуловер, чтобы вытереть руки, обнимают крепче, чтобы тело успокоилось и пришло в норму, несут в спальню, чтобы опустить на диван и бросить в ноги сумку. — Скажи, какие вещи тебе необходимы. — Что? — Накахара на секунду теряется, мотая головой. — Какие вещи тебе необходимы на первое время, — медленно повторяет Огай, открывая шкаф у стены. — Тебе не стоит оставаться здесь сейчас. Будешь какое-то время под моим наблюдением. — Но… — Тебе необходима помощь нарколога, — голос Мори становится тверже. — Осаму после того раза ведь так и не обратился к нему, верно? Чуя сглатывает, медленно качая головой. Босс прав. После того, как Дазай узнал о зависимости Накахары от наркотиков, его с его заботой хватило лишь на короткий промежуток времени. Далее все как обычно: измены, побои, давление. Накахара может противостоять. Сильнейший из членов мафии, он может противостоять Дазаю, но каждый чертов раз, когда тот повышает голос — Накахара пасует. Не может, не поднимается рука. Морально тяжело и больно, удавкой на шее и булыжником в груди. Невозможно терпеть и не хочется. Эта слабость сидит слишком крепко между ребер, но сейчас, именно сейчас ее втаптывают в землю, сбрасывая с полок вещи в сумку около дрожащих ног. — Разве от этого не будет хуже? — едва слышно бормочет Накахара, давясь словами. — Хуже будет, если Осаму окончательно убьет тебя, — кривит губы Огай, резким движением закрывая сумку. — А то, что происходит сейчас — вынужденная мера. Чуя молчит, наблюдая за действиями босса. Глаза режут слезы, а тело все еще дрожит, не имея сил вернуться в нормальное состояние. Накахаре страшно, слишком страшно думать о том, какие последствия будут у данного поступка, но его лишь тянут за руку и обнимают, достаточно крепко, чтобы сердце в груди успокоилось. — Все будет хорошо, — шепчет Мори в рыжий висок, отчего Чуя вздрагивает. — Спасибо, — падает с бледных губ куда-то вниз, разбивается за ненадобностью своего существования, потому что и без слов все понятно. Чуя готов рыдать в голос от этого теплого чувства внутри, от ощущения заботы, от всего того, что он так ждал от Осаму. Обида выворачивает наизнанку, но не режет более душу, потому что мужчина, обнимающий за плечи, слишком старается все сделать правильно. И Накахара чувствует эти старания. Звук поворота ключа в замке заставляет все рухнуть вниз, а холод в пальцах обжечь кожу до синевы. Сюда прийти мог только один человек. Его Накахара ждет всегда и надеется, что никогда не дождется. Но Осаму возвращается, как в первый раз, шурша крафтовой бумагой, в которую завернуты любимые цветы Накахары. Он не готов видеть то, что происходит в спальне. Не готов к осуждению рубиновых глаз и щемящему чувству в груди. Не готов к собранным вещам Чуи. — Чуя, я… — голос Осаму обрывается. Сумка в ногах Чуи прекрасно говорит за всю ситуацию в целом. И высокая фигура у открытого шкафа — тоже. — Огай? — Давно не видел тебя, Осаму, — медленно отвечает Мори, поворачиваясь к бывшему подчиненному. — Вижу, подготовился для разговора. — Что ты здесь делаешь? — Ты можешь угадать с первой попытки, — кривит губы Огай, бросая взгляд на трясущегося Накахару. Тот не поднимает глаз, лишь шатается, нервно сминая пальцами подол домашней кофты. Осаму выдыхает, аккуратно кладя букет на кровать подле Чуи, затем осторожно делает шаг назад, видя, как худое тело напряглось. Накахара боится, это ясно всем в комнате. Боится последствий, боится самого Осаму. И просто не хочет, чтобы было еще хуже. — Значит, забираешь его? — бросает с усмешкой Дазай, оборачиваясь к мужчине. — Тебя предупреждали. — Ты не посмеешь. — Тебе он не нужен. — Откуда знаешь? — плюется Осаму, складывая руки на груди. — Что ты вообще знаешь, чтобы вот так приходить в мою квартиру и забирать Чую? Или ты думаешь, что трахнув его, ты теперь имеешь на него права? — Тебе лучше заткнуться, — спокойно отвечает Огай, опуская руки в карманы брюк. — Либо следить за своими словами. Хотя бы потому что Накахара все слышит. Дазай шипит, бросая чайный взгляд на бледную фигуру. — Чуя, это твой выбор? — он говорит медленно, словно пытается вбить каждое слово в рыжую голову. — Ты сам решил уйти? В ответ молчание. — Отвечай. — Не дави на него, — резко перебивает Огай. Накахара прячет бледное лицо в холодные ладони, горбится, пытаясь спрятаться от пугающей атмосферы. Он ощущает давление Осаму на свои плечи, на спину, на голову, физически ощущает, через боль и страх. И эти чувства гниют внутри, заставляя кровь вскипать. — Отлично, — тихо бросает Дазай, не дождавшись ответа. — Значит, ты все же предал меня. — Не тебе его в предательстве обвинять. — Не твое дело, Огай. — Как раз-таки мое, — голос мужчины твердеет. — Именно из-за тебя Чуе стало хуже. Он тебе не нужен. — Нужен. — Не ври. Дазай давится своими словами, хрипит, но делает шаг назад. Краем глаза видит — Накахара поднимается, закидывая сумку на плечо. Не поднимает взгляда, лишь рвано дышит, сжимая ремень на плече. Внутри все падает, разрушается до основания, а глаза не могут смотреть на Чую. Нет сил, невыносимая боль. И мысли, муравьями бегающие в черепной коробке. «Быть может, это к лучшему.» — Прости, — тихо бросает Накахара, проходя мимо. — Это твой выбор, — сквозь зубы отвечает Осаму, смотря в сторону, в угол комнаты, куда угодно, лишь бы в поле зрения не попадала рыжая шевелюра. Он чувствует нутром, как Огай обнимает Чую за худые плечи. Слышит, как открывается входная дверь. И сердце пропускает удар. С Накахарой уходит и та самая часть Осаму, которую, вроде как, зовут душой. Чувствами, всем тем, что Осаму так бережно хранил в себе и старался, пытался дарить Чуе, неумело и неправильно, но пытался. Руки дрожат, хватаются за ткань рубашки, сжимают ее на груди, а плечо глухо бьется о стену. Молодой человек захлебывается воздухом и не находит ничего лучше, кроме как разбить костяшки в кровь о дверной косяк. Еще раз. И еще. Дерево под рукой трескается, а кожа саднит. Осаму концентрируется только на этой боли, игнорируя боль, выжирающую изнутри его тело. Накахара оставил за собой шлейф того самого парфюма, который подарил ему он, Осаму. Оставил букет нетронутым на смятом покрывале. И разбросанные шприцы на кухне. Все это хранит в себе фантом Накахары, его историю и его дыхание, такое терпкое и сладкое, обжигающее кожу. Накахару трясет, когда Огай усаживает его на переднее сидение. Его бьет истерика, когда авто покидает двор жилого комплекса. Поток слов вперемешку со слезами рвется наружу, бьется, ищет выход хоть куда-то, но разбивается о спокойствие Огая. — Вдруг я поступаю неправильно, — давится Чуя, утыкаясь в боковое стекло лбом. — Вдруг все будет хуже. — Некуда уже, — отвечает Мори, тормозя на перекрестке. — Не бойся, я покажу тебя своему знакомому наркологу, также с тобой поработает психиатр и… — В этом есть необходимость? — глаза Накахары слишком наивны, слишком чисты даже сейчас, что заставляет Огая закипать от ненависти ко всей ситуации в целом. — Да, — отвечает мужчина, поворачивая руль. — Спасибо. Хочется выдохнуть без боли в груди, без тяжести, которая тянет на дно. Чуя ловит себя на мысли, что просто хочет жить, без этих сложностей, без мучений. Но не без Осаму. Этот человек слишком глубоко клеймил чувства Накахары. Монохромное небо нещадно льет на Йокогаму дождевую воду, заливает дороги и здания, делая серость более насыщенной. Топит в себе, слезы жителей города, их боль, прибивает каплями пыль ничтожных мыслей и планов на этот вечер. Ничто не имеет важности. Поток воды рвется на тротуары, топит в себе незатейливых прохожих. Ветер выкручивает зонты, срывает шарфы, безнаказанно нарушая личное пространство каждого, кто рискует сделать шаг на улицу. Он бьется в стекло автомобиля в надежде ударить по щекам Накахару, привести в чувство, но тот лишь вновь давится истерикой от жуткого чувства тоски. — Простите меня, — шепчет Чуя, осторожно хватаясь за рукав Огая. — Пожалуйста. — Все хорошо, — мужчина перехватывает тонкую руку своей и несильно сжимает. — Обещаю, что постараюсь помочь тебе. Накахара пытается найти ответ, почему. Почему Мори настолько добр, откуда все это и почему именно к нему, к Накахаре. Но ладонь слишком теплая, чтобы вырывать свою руку, а пальцы не сжимают больно, не делают ничего опасного или пугающего. И Чуя прижимает ее к щеке, смачивает своими слезами. — Не переживай, — продолжает Огай, не отвлекаясь от дороги. Автомобиль мягко въезжает на парковку на цокольном этаже небоскреба штаба Портовой Мафии. Мори что-то быстро набирает в сотовом, морщится, после чего вновь обращается к Накахаре, который за это время уже успевает немного прийти в себя. — Ты не против, если с тобой поговорят сейчас? Чуя поднимает уставшие глаза на босса, после осторожно расстегивает ремень безопасности. — Психиатр? — Да. — Хорошо. Они поднимаются на нужный этаж молча. Темные стены штаб-квартиры успокаивают, Накахара готов поклясться, что даже его сердце в груди постепенно начинает успокаиваться, проникаясь атмосферой длинных коридоров. Огай ступает по бардовому ковру мягко и уверенно, Накахара же плетется следом, обнимая себя за плечи. Сумку ему не отдали — ее несет босс, отчего Чуе не комфортно. — Все нормально? — Мори оборачивается к подчиненному за пару шагов до двери кабинета. Накахара в ответ лишь рвано кивает. Сюда несколько лет назад привел его Осаму. Здесь он влюбился. Здесь его жизнь изменилась и стала тем подобием, которое мучает его сейчас. Эти стены помнят все, каждый его нервный вздох, когда Дазай отталкивал его в стену, больно, умело ударяя словами по ранам в груди. Скрип двери вытаскивает из воспоминаний за шкирку, носом тычет в реальность, и Чуя нервно выдыхает, заходя за боссом в прохладный кабинет. — Мы думали, вы задержитесь, Мори-сан, — незнакомый голос ударяет по ушам, и Накахара ежится, чувствуя какой-то необъяснимый дискомфорт. — Нет, мы все успели, — Огай бросает сумку Чуи на диван посреди кабинета, после чего кивает в сторону самого Чуи. — Вот пациент. Оплата так, как мы и договаривались. — Чт… Накахара пытается сказать, но за место слов с губ срывается удивленный вздох, а руки пронзает резкая боль в плечах. Молодой человек шипит, дергается, но чужие руки держат слишком сильно. — Он безобиден? — незнакомый мужчина с тонкими чертами лица бросает взгляд на взъерошенного Накахару, потом снова обращается к Огаю. — Наслышан о его способностях. — Наркотики притупляют способности, — выдыхает Мори. Руки скручивают сильней, отчего Чуя дергается вперед, ближе к боссу, который, почему-то, слишком спокоен в данной ситуации. — Что происходит? — испуганно подает голос Накахара и вздрагивает, когда рубиновый взгляд устремляется в него. В нем нет ненависти или желания сделать хуже. Накахара готов поклясться, что эти глаза не пугают его. Но в них столько обреченности, что молодой человек начинает ощущать ее физически, сгибая спину под натиском чужой силы. — Так будет лучше для тебя, — тихо отвечает Огай. — Какое-то время ты проведешь в лучшей клинике страны. Это необходимо, чтобы ты пришел в себя. — Но… — Так будет лучше. Накахара еще раз безуспешно дергается вперед. — А как же Осаму? — Тебе лучше забыть о нем.