Бездарь внутри любовной трапеции

Николай смотрит на две фигуры, что подходят к автомобилю. Одна из них — бесспорно, принадлежит Накахаре. Его плечи накрывает черное пальто на пару размеров больше. Мужчина рядом — никто иной, как Мори Огай, глава Портовой Мафии. Тот самый человек, наглости и дерзости которому удивляется даже Федор. Гоголь сплевывает на светлый асфальт и прячет озябшие руки в карманы ветровки. Автомобиль в скором времени трогается с места, но мужчина не собирается его преследовать. У него совершенно иная цель, и она как раз сейчас так удачно спускается со ступенек крыльца вниз, нервно закуривая. Осаму не бежит спасать своего ненаглядного, что даже у Николая оставляет неприятные ощущения в груди. Мерзкий человек, пропитанный ртутью и ложью. Тот замечает непрошеного гостя практически сразу, как только блондин делает шаг ближе. — Удивлен, — бросает сухо Дазай, роняя под ноги недокуренную сигарету. — И что тебе надо? — Если честно, — Николай подходит ближе, но чайные глаза Осаму отказываются выдерживать прямой взгляд. — У меня была цель поговорить, но, вижу, ты сам очень удачно испортил себе жизнь. — Лучше следи за своим Федором, — нервно усмехается японец, закуривая снова. — От тебя это слышать мерзко, учесть тот факт, — Гоголь проходит мимо и, не оборачиваясь на соперника, добавляет: — Ведь за Накахарой ты уследить не смог. Осаму с ненавистью смотрит вслед уходящему Николаю, а тот лишь улыбается, самодовольно и с полным удовлетворением от происходящего. Все шло именно так, как он задумывал еще тогда, когда встретил убитого горем рыжего мальчишку в одном из местных баров. Ему было плохо и больно, он выпил уже изрядно, чтобы покрасневший язык начал заплетаться, а глаза теряли фокус вокруг себя. Такие люди очень податливы на любой диалог, и это был его, Николая, шанс повлиять на ситуацию. Сейчас Достоевский стонет в руках Осаму, чтобы потом подавиться режущими горло лепестками. Накахара пьет и нервно курит, пряча слезы под рыжей челкой. А Николай сидит рядом и ведет по липкой столешнице бара пакет с порошком. — Что это? — хрипло спрашивает Накахара, но все же сжимает целлофан в ладони. — Это то, что поможет тебе забыться, — тихо отвечает Гоголь, подпирая ладонью подбородок. — Тебе ведь плохо? — Очень. Это ясно и так. От мальчонки исходит гнилой запах обреченности, и пусть он не болен ханахаки, пусть этот чертов Осаму любит его, все равно этому мальчишке осталось совсем недолго. Не умрет физически, так сдохнет морально. Гоголь кривит губы, доставая еще несколько упаковок наркотика. Его план до отвращения ужасен, он пал ниже, чем это было вообще возможно. Но Осаму Дазай должен, обязан почувствовать на собственной шкуре, что такое терять любимого человека, видеть его закат и не иметь никакой возможности помочь. — Что мне, — Чуя давится словами. — Что мне с этим делать? — Три куба, разводить либо холодной водой, либо аскорбиновой кислотой. И в вену, пережать руку выше укола не забудь. Накахара слушает, кажется, без особого интереса, но пакеты убраны во внутренний карман пиджака. Этого ему должно хватить для того, чтобы баловство превратилось в привычку. И после мальчишка сам выйдет на связь и попросит еще. — Сколько с меня? — тихо спрашивает рыжеволосый, доставая бумажник. — Забей, — качает головой в ответ Николай, протягивая бумажку с номером. — Вот, звони, когда нужно будет еще. Со второго обращения договоримся о цене. Бумажка с номером тоже спрятана в карман пиджака. Накахара с минуту молчит, закуривая последнюю сигарету из пачки. Словно взвешивает, насколько его поступок логичен и правилен. Гоголь не спешит продолжать разговор, в данной ситуации лучше дать жертве самостоятельно согласиться с тем, что она все делает правильно. И Накахара действительно все сделал правильно. Его слабость сыграла на руку, отчего сейчас Николай улыбается, теряясь меж бетонных коробок безликого города. Он оставляет позади разбитого вдребезги Осаму, почти мертвого Чую, и спешит вперед, к Достоевскому, которого еще можно спасти. Николай надеется, что все еще можно. Федор игнорирует вопросы, когда мужчина заходит в его квартиру, не отвечает, не желает разговаривать. Гоголь бросает стопку отчетов на журнальный столик возле дивана в гостиной, затем роется по карманам. — Вот, — хрипит Николай, протягивая Достоевскому записную книжку. Молодой человек забирает ее будто нехотя. Безучастно листает, всматриваясь в списки и цифры. — Что это? — Доноры на продажу органов, — поясняет Гоголь, усаживаясь в кресло. — Ты просил еще пару месяцев назад собрать подробную информацию о торговле органами здесь, это полный список. Если мы предложим сотрудничество, то это даст нам дополнительную почву и мы сможем… — Не интересно, — отрезает Федор, бросая записную книжку на груду отчетов. — Что? Ханахаки душит изнутри, буквально сводит с ума. Уже несколько месяцев Достоевский, поднявший на уши всю Йокогаму, просто чахнет и гниет на глазах, оставляя все в руках Николая. Тот пытается держать все, вести переговоры, собирать необходимые данные и руководить людьми, но именно того дерзкого и целеустремленного Федора, которого он, Николай, знает еще с их совместной службы в армии, так сильно сейчас не хватает. Гоголь был уверен, что хотя бы тема с черным рынком немного встряхнет молодого человека. — Ты ведь знаешь, что я слишком слаб, — пожимает плечами Достоевский. — Больше не в состоянии вести людей за собой. — Не обязательно иметь физическую силу, чтобы повести за собой толпы. — И все же. — Хотя бы согласись на переговоры. Босс со стороны потенциальных союзников заинтересован встретиться конкретно с тобой. Достоевский колеблется. Это видно по напрягшимся острым плечам и хмурым бровям. Он сам желал войти в ряды торговцев черного рынка Азии, занять устойчивые позиции и с помощью связей пускать в ход свои щупальца и пробираться к верхушке. Через черный рынок — в политику. Далее — на самый верх, чтобы свергнуть неугодного. Но сейчас все амбиции столь сильного и уверенного человека сузились до одного лишь Осаму, который сломал стержень внутри Достоевского. Николай порывается обнять босса. Прижать худое тело к себе ближе, успокоить, дать хотя бы немного своего тепла. Он чувствует, как хрипит Федор, как сквозь стебли в легких с трудом проходит воздух. От Достоевского пахнет медикаментами и горьким кофе. Его слабость дрожит в сильных руках Николая, который бережно касается пальцами выступающих позвонков на спине и шумно выдыхает в плечо. Где-то в груди ноют досада и ненависть к себе за эту противную слабость. И пусть Осаму будет страдать, пусть ему будет больно за потерю Накахары, это все не вернет Федора к нормальной жизни. От прикосновений с дрожащих губ срывается нервный вздох. И Гоголь ищет эти губы, чтобы накрыть своими, почувствовать эту горечь обреченности снова, пропустить ее через себя. Достоевский отвечает на поцелуй слабо, сжимая тонкими пальцами широкие плечи Николая. И оба прекрасно понимают, кого именно представляет в своей голове брюнет. И как сильно сейчас ноет его сердце. — Ладно, — выдыхает Достоевский, отстраняясь. — Выкладывай все, что узнал. Николай облизывает покрасневшие губы, но послушно отступает, хватая со стола кипу документов. — Трансплантация органов, — откашлявшись, начинает он, протягивая несколько бумаг присевшему на диван Федору. — Ты просил узнать, кто этим заправляет в Японии и я узнал. Есть человек, который сделал целый бизнес на этом. Его люди крадут бездомных, проституток, детей из неблагополучных семей и далее по списку в этой же категории… — Сбыт идет в Европу? — Европу, Израиль и Турцию. Федор шарит пальцами в тумбочке около дивана и выуживает оттуда кейс с очками. Шумно выдохнув на стекла, он протирает их, всматриваясь в таблицы на бумагах, затем надевает аксессуар и поправляет на переносице. — Что делается с излишками товара? — Трансплантируют по максимуму, — пожимает плечами Гоголь, протягивая еще один документ Достоевскому. — Все остатки в утиль. В живых никого не остается, свидетели никому не нужны. — Штаб в Токио? — Нет, здесь, в Йокогаме. Федор усмехается, пробегаясь глазами по ценам. Одна подобная операция в среднем стоит примерно сто тысяч евро. Естественно, среди доноров есть процент добровольцев, которые отдают свои почки добровольно, надеясь на оплату. Но никто никому никаких денег по итогу не платит. Зачистка проходит всегда идеально, судя по документам. Ни одной ошибки, все четко, человека буквально разбирают, как куклу, на множество частей. Детская трансплантация также имеет место быть, ее Гоголь выделил отдельно желтым маркером. — Как они скрывают продажу детских органов? — Детские дома, — отвечает Николай. — Думаю, у них везде связи. Есть информация, что их босс лично проводил нелегальные операции вышестоящим чиновникам или же их семьям. Этот человек имеет хорошее влияние, нам это сотрудничество было бы очень выгодно. — Он будет использовать наших людей как ищеек доноров, — кривит губы Достоевский. — Нет, ему интересны финансовые вложения и торговый путь на черные рынки России. Федор вопросительно посмотрел на подчиненного. — А у нас есть связи на черных рынках в России? — Нет, но это нюансы. Федор поправляет очки, после чего просит жестом подать ему записную книжку, что раннее показывал Гоголь. — А это что? — Списки потенциальных доноров. Возраст, пол, местонахождение, примерная цена с одного тела. Но все относительно, перед операцией каждый донор проходит полное медицинское обследование. — Понял, — Федор сгреб в охапку все документы и, пошатнувшись, прошел к шкафу у стены и разбросал по полкам все листы. — В цифровом варианте информация имеется? — Две флешки, записи с видео камер, записи операций, также все электронные адреса заказчиков. — Скинь все мне, я ознакомлюсь, — Достоевский нервно потер подбородок, сдерживая приступ кашля. — И договорись о встречи на сегодня на вечер или на завтра. Гоголь вопросительно повел бровью. — Так скоро? — Тянуть бессмысленно, тем более я хочу узнать все подробности лично, — пожимает плечами брюнет. — Также мне нужен снайпер и оружие. И какое-нибудь публичное место в центре города. Пистолет в руках щелкает, когда Достоевский ставит оружие на предохранитель. Спрятав портупею под пиджак, молодой человек долго перебирает блистеры в аптечке в поисках обезболивающего. В горле дерет перексия, вызывая приступ кашля. Переговоры никогда не проходят быстро, а в последнее время ханахаки сильней сжимает легкие Федора, отчего тот не может находиться в нормальном состоянии больше получаса. Эта болезнь — слабость, которую ни в коем случае нельзя показывать. И пусть человек, с которым предстоит сейчас встретиться Достоевскому, потенциальный союзник, все равно доверять нельзя. Никому и никогда. Федор вздрагивает, вновь касается пистолета в кобуре, что висит на груди, затем застегивает пиджак. — Пушкин уже на месте, — информирует Николай, бросая смартфон на диван. — Четко напротив ресторана, столик у западного окна. Он будет готов стрелять в любую секунду, как только заметит опасность. — Не пристрелите его просто так, — выдыхает Федор. — А то я знаю Пушкина, при мне просто руку поднимут, а он уже на курок жмет. — Не беспокойся, я буду с ним находиться. В ответ кивок. Достоевскому всегда было спокойнее, если всем заправляет Николай. Доверие к самому близкому из всех подчиненных проносится уже через много лет и, возможно, он бы мог назвать Гоголя другом или кем-то немного ближе. — Ты совсем не изменился, — бросает молодой человек, делая шаг ближе к мужчине. — А шрам все еще как доказательство, что… — Что сделало нас такими, — кивает в ответ Николай, застегивая куртку. — Напомни мне выпить за третью дивизию. — Напомни мне выбросить к чертям ту армейскую форму. — Обязательно. В ресторане безлюдно, что неудивительно, середина недели ведь. Федор проходит к нужному столу спокойно, без нервов или волнения. Ему не в первой проводить подобные переговоры, тем более, где-то напротив в окно общепита смотрит дуло калашникова. — Не думал, что у русских принято опаздывать, — голос мужчины, что сидит за забронированным столиком, прошит бархатом. — Но я рад, что мы пришли к согласию. Достоевский кивает в ответ и садится напротив. Человек не располагает к себе, да он и не обязан. Их встреча — формальность, вряд ли после они вообще будут пересекаться. — Я готов выслушать все ваши предложения, — Достоевский упирается локтями в столешницу. — Как мне вас… — Мори, — сразу же отвечает мужчина. — Мори Огай. Босс Портовой Мафии. Не повести бровью от столь неожиданной информации оказалось сложно. Федор громко откашлялся в кулак, опуская глаза на темную скатерть. Мори Огай. Тот самый Огай, под которым долгое время работал Осаму. Тот самый, за которым гоняется ВДА. Тот самый чертов Мори Огай, который подмял под себя половину правительства Японии. Так вот почему Николай так настаивал на этой встрече. — Значит, вы хотите выйти на черный рынок России? Или вам нужны доноры? — Доноров у нас достаточно, — спокойно отвечает Огай, открывая папку, что все это время лежала перед ним на столе. — Мне прекрасно известно, чего конкретно хотите вы и зачем вы приехали в Йокогаму. У нас с вами много общего. Поэтому я и предлагаю сделку: я вам прочищаю путь к политической верхушке страны, а вы мне — связи на черном рынке России. С кем лучше сотрудничать, какие условия, куда идут поставки. Конечно, процент мы обговорим, я даже готов уступить. В воздухе витает терпкий запах парфюма, а сам босс Портовой Мафии создает вокруг себя атмосферу какого-то нескончаемого шика. Дорогое пальто, кольца на изящных пальцах, скуластое лицо — все это притягивает к себе взгляд и буквально за глотку вытаскивает из недр души восхищение. Все слишком эстетично, слишком вкусно и далее десяток эпитетов с этой приставкой «слишком». Достоевский нервно сглатывает, ловя себя на том, что пальцы суетливо стучат по столешнице. Волнение плывет по венам нагло, делая невозмутимый вид, словно так и надо. Это выбивает из колеи, заставляет думать слишком много, и в один момент молодой человек запинается, теряясь под прямым взглядом рубиновых глаз. Черт. — У меня есть к вам предложение, — все также спокойно и бархатно говорит Огай, закрывая папку и протягивая ее русскому. — Мне прекрасно известно, что я сейчас на прицеле у ваших людей. Федор невозмутимо ведет бровью в ответ. — Вы тоже, к слову, — продолжает Мори, улыбаясь. — И это напрягает, не так ли? — Не буду отрицать, — хрипя, отвечает Достоевский. Люди у входа в ресторан зашевелились, но спустя пару секунд вышли, и теперь в зале не было никого, кроме двух мужчин, сидящих за столом у окна. — Думаю, это не последняя наша встреча, — выдохнул Огай, протянув Федору свою визитку. — Есть много вещей, которые я бы хотел обсудить в менее формальной обстановке, потому что ваш пистолет под пиджаком меня все же напрягает. Достоевский в ответ лишь кривит улыбку. — Как и ваш под плащом. — Надеюсь, вы позвоните мне, чтобы мы договорились о следующей встрече, — проигнорировав резкий ответ, продолжил Мори. Молчание длится буквально пару секунд, Достоевский всматривается на свой страх и риск в рубиновые глаза оппонента, пытаясь найти хотя бы один изъян, уцепиться за что-то, что в последствии можно будет использовать против босса Портовой Мафии. — Вы, — протягивает Федор, перехватывая пальцами визитку из рук Огая. — Просто хотите узнать мой номер телефона? В ответ улыбка. В ней нет угрозы или чего-то опасного, но эта улыбка буквально переворачивает все внутри, заставляя продолжать сидеть, когда Огай поднимается со стула и лишь для формальности бросает в Достоевского слова прощания. Тот не отвечает, не находит, что ответить.