Бездарь внутри любовной трапеции

Здесь пахнет бетоном и медикаментами. Белые стены иногда двигаются, углы ломаются в трех местах, затем комната складывается, как бумажный лист, идет множественными трещинами по белой гладкости, но стоит мотнуть ноющей от боли головой, и все сразу возвращается в первоначальный вид. Накахара считает свои выдохи, чтобы не сойти с ума, считает медленно, про себя, меняя свой внутренний голос, чтобы добавить в рутину белых дней в палате хоть немного разнообразия. К нему часто приходит его лечащий врач, приходит лично, потому что Огай все оплатил. Чуе меняют капельницы, проверяют пульс, приносят на подносе таблетки разной формы и цветов. Они горчат, оставляют неприятный привкус на корне языка, но это нормально, так надо. Мори приходит раз в два дня, чтобы погладить по голове и сказать, что все будет хорошо. Его руки -теплые, взгляд не пугает и не заставляет тело сжиматься в ожидании боли. И белые стены не такие давящие, как кажется в первые дни. Накахара считает свои выдохи, проводя отросшими ногтями по рельефной поверхности бетона, стучит по железу кровати и считает, едва шевеля пересохшими губами. Настоящая жизнь превращается в нечто маленькое. Словно рождественский домик в хрустальном шаре, который можно трясти, создавая метели. Накахара держит свой хрустальный шар слишком слабыми руками, видит каждую трещину, но продолжает трясти, словно метель из обломков чувств и боли вокруг его жизни сможет что-то изменить. Где-то в коробках серых домов остался Осаму, молча смотрящий куда-то дальше, отпускающий без тени сожаления. Там же остались все воспоминания. А сам Накахара заточен в белой коробке, пропахшей медикаментами. — Здесь безопасно, — ласково говорит ему Мори, заправляя за ухо рыжую прядь. — Твои показатели в норме, скоро тебе станет лучше, — бодро подводит итоги лечащий врач, имени которого Чуя так и не запомнил. — Ты жалок, — эхом по стенам бьет голос самого Накахары, смотрящего на пациента с осуждением. Этот Накахара другой, на его лице нет синяков, его кожа не отдает серостью, а руки не исколоты иглой. Возможно, он даже счастлив, но сейчас его синева глаз с отвращением смотрит на Накахару, который сидит на железной кровати, упершись лбом в стену. Между ними двумя — пропасть, которую уже никогда не преодолеть. — Ты счастлив? — голос Накахары-пациента сух, он режет горло и хрипит где-то на языке. — Счастливее, чем ты, — ответ звучит твердо и уверенно. Между ними огромная разница. И имя этой разнице — Осаму Дазай. Человек, который мог бы не только сжать горло, но и ударить в грудь волной чистого воздуха. — Он нужен мне, — шепчет Накахара, сжимая дрожащими пальцами руку, заклеенную пластырями. — Нужен. — Он моя жизнь. — Он моя смерть. Чуя оборачивается, но в палате нет никого. И никого не было. И только ему одному известно, какую именно из этих фраз он произнес. За окном, возможно, поют птицы, но ставни плотно закрыты, а за стеклом — витые решетки. Но зелень красиво искрится в лучах полуденного солнца, отражается бликами в уставших глазах, тянет к себе ближе. Накахара слезает с неудобной койки, босыми ногами бредет по холодному кафелю ближе к подоконнику. Утыкается также, как и в стену, лбом в холод стекла. Нет, не холод. Оно нагрето лучами, оно хранит за собой в том самом хрустальном шаре жизнь, такую яркую, с пестрой зеленью и бликами, что пляшут в зрачках. И в руках у Накахары нет своего шара — он сам в нем, это он закрыт под стеклом, словно экспонат на витрине, который ежедневно осматривают врачи. Звон стекла оглушает, бьется где-то в висках, а сам Чуя вскрикивает, одергивая руку. Стекло разрывает кожу нещадно, окрашивает белую кофту в красное, кровь льет под ноги, на разбитые осколки, на кафель, мешается со слезами, что градом идут из потускневших глаз. Накахара дергается куда-то к разбитому окну, словно хочет вылезти, выпрыгнуть наружу из стеклянного шара, куда угодно, лишь бы не задыхаться здесь среди безличия стен. Кровь пачкает пол и ноги. Осаму нервно поднимает разбитый стакан, вновь случайно раня дрожащие пальцы. Боль застывает под кожей, пульсирует, выдавливая красное из побледневшей кожи. Он никогда не разбивал посуду вот так, не любил кровопускание, а пораниться так сильно парой осколков — смешно и нелепо. Но в ногах багровые капли, а пальцы неумело зажимают раны на ладони. Бинты на руках пачкаются, впитывают цвет в себя, наконец справляясь со своей функцией и более не имея статус нелепого аксессуара. Квартира пусто хранит в себе запах Накахары. По углам прячутся воспоминания о его улыбке, в шкафу мнутся остатки одежды, а посреди кухни — Осаму, самое болезненное, что связанно с Чуей. Голова слишком сильно болит, чтобы думать, сердце в груди тянет в сторону двери, стучит ритмом желание пойти и что-то сделать. Все ведь можно поменять, можно исправить, сам Дазай понимает это, но руки почему-то просто пачкаются в красное, а ноги вяло плетутся по паркету. Молодой человек зажимает себя в бетоне стен, изолирует от всего вокруг, не обращая внимание на звонки телефона, который брошен где-то в коридоре. Коробка квартиры — безопасность, которая так была нужна им обоим, но Накахары больше здесь нет. И там, где он находится сейчас, ему лучше. Осаму вздыхает, вновь смотря на дрожащие пальцы. Огай ведь может сделать Чую счастливым. Он может все, у него куча связей, он вылечит своего подчиненного, даст сильное плечо и опору, которые так необходимы были все это время Накахаре. Так будет лучше. Это единственный верный выход из ситуации. Но сердце барабанит по клетке ребер с удвоенной силой. На работе становится еще более невыносимо. Под ухом постоянно жужжит Атсуши, его голос достаточно высок, чтобы периодически дергать и без того натянутые нервы. Осаму пытается работать, впервые действительно вникает в бумаги, в цифры на них, пишет отчеты один за другим, берется даже за старые архивные документы и дела, которые могут быть связаны с теми, что фигурируют сейчас. Куникида несколько раз упоминает имя Достоевского, требуя от Дазая новый отчет о проделанной работе, на что тот лишь со вздохом протягивает флешку. На ней — база номеров, съемки со скрытых камер, и все материалы по сделкам русских здесь, в Йокогаме. Все то, что Федор хранит в своем ноутбуке. — Интересно, — хмурится Доппо, подключая носитель к своему компьютеру. — Что-то еще смог достать? — Одна из записных книжек, — безучастно отвечает Осаму, гладя трофей на стол коллеги. — Достоевский достаточно расторопен, если дело касается меня. — Почему? — Он мне… — Дазай медлит, пытаясь подобрать слова. — Доверяет. Сильнее, чем остальным агентам. Мужчина в ответ кивает, не отрываясь от экрана монитора. — Да, от других толку мало. — Мне продолжать? — Нужны информации о новых сделках. Дазай в ответ кивает, возвращаясь на свое рабочее место. Там его ждет беспорядок из кучи бумаг и растерянный Накаджима, что-то очень нервно пытающийся найти среди цифр и букв. — Что-то не так? — медленно спрашивает Осаму, опускаясь на стул. — Меня смущают несколько цифр в отчетах, — сбивчиво отвечает юноша, протягивая молодому человеку несколько бумаг. — Словно опечатка или ошибка, но здесь в левом столбце один набор цифр повторяется несколько раз. Выглядит все так, словно кто-то намеренно вбил неправильный набор цифр, чтобы создать путаницу и добавить работы. Только не совсем ясно, кому и зачем подобное нужно. Словно эти кипы бумаг вообще что-то решают. Или это для того, чтобы… — Осаму, — вновь подает голос Куникида. — Поступила информация о том, что русские заключили сделку с Портовой Мафией. — О, — усмехается Дазай, откладывая бумаги в сторону. — Не знал, что моего бывшего босса тянет на русских, не знал. — Но зачем Достоевскому сделка с Портовой Мафией? — неуверенно спрашивает Атсуши. — Разве Федор не хотел избавиться от всех эсперов и… — Слишком поверхностная цель, — выдыхает Осаму, складывая руки на груди, затем смотрит в сторону Куникиды, который оторвался от экрана монитора и щелкнул включатель факса. — Известно, какова была цель сделки? Доппо молча вытягивает из факса бумагу, затем минуту ее изучает. — Нет, — пожимает плечами мужчина. — Думаю, ты с этим справишься. Осаму кривит лицо в ответ, но не возражает. Работа убивает время и отвлекает, но не на долго, а сам Достоевский — неплохая отдушина, поддатливая и послушная. Задание втереться в доверие к главарю русской банды, проникшей в Йокогаму в какой-то момент вышло из-под контроля. Сам Осаму не помнит, что конкретно стало причиной их связи, но ясно помнит, как они впервые оказались в одной постели. Федор был интересен, его акцент приятно щекотал слух, а умение вытягивать наверх даже самый обреченный диалог поражало. Этот русский был изящен, его прикосновения действительно доставляли удовольствие, а это именно в тот момент было необходимо Осаму. Когда конкретно и, главное, почему Достоевский влюбился и был сражен ханахаки — Дазая не особо интересовало. И никаких светлых и теплых чувств он к русскому, естественно, не питал. Но шли дни, недели, месяцы, сильный русский эспер терял все, чах на глазах и совсем не следил ни за своим ноутбуком, ни за документами. Осаму удалось достаточно много информации предоставить Детективному Агентству за все это время, но русские крысы продолжали балансировать благодаря напарнику Достоевского, который был достаточно мощной занозой в плане Дазая. Этот шизик совершенно не поддавался никакому анализу, что выбивало молодого человека из колеи. Номер русского — в быстром наборе. Осаму слушает гудки недолго — Достоевский пропускает его звонки очень редко. Голос Федора — усталый, слабый. — Я соскучился, — давит из себя Дазай, прикуривая на крыльце агентства. — Я тоже, — шумно выдыхает в трубку Федор. Помехи мешаются с дыханием, скрипят где-то внутри черепа. Молодой человек молча курит, слушая, как дышит русский на том конце провода. — Приезжай, — коротко бросает Достоевский, а Осаму в ответ просто сбрасывает. Они оба знают, что он приедет. Рабочий день не тянется, а идет размеренным шагом по бумагам и отчетам, но Дазай не заставляет себя ждать до самого конца, а скидывает остаток работы на наивного Атсуши и убегает по переулкам дальше к метро, чтобы затеряться в толпе и поехать по знакомому адресу туда, где его всегда ждут. Совесть неприятным комком сидит в горле, но молодой человек лишь сглатывает, закуривая на станции. Квартира Достоевского находится в другом конце Йокогамы, это примерно по шесть остановок с двумя пересадками. Достаточно, чтобы подумать о том, что делать в итоге дальше. Федор в итоге умрет — это лишь вопрос времени. Мори, скорее всего, заберет по итогу всех, кто останется от русского, к себе под крыло. Цель их встречи, несомненно, что-то связанное с контрабандой или торговлей чем-то незаконным. В документах, что Осаму смог заполучить у Достоевского, говорилось что-то про достаточно большие партии наркотиков. Дазай морщится, выбрасывая окурок в урну, и ступает на пружинистый пол только что подоспевшего поезда. Он не помнил, чтобы Мори с большим удовольствием работал с наркодилерами. Скорее наоборот, подобные сделки его бывший босс избегал, отдавая предпочтение торговле людьми и органами, реже — сбытом драгоценностей и валюты. Наркотики Мори считал слишком чем-то несерьезным, если это недорогие лекарства, запрещенные в ряде стран мира. — Сейчас каждый малолетка может делать закладки в парке, — морщился Огай, откладывая предложения о сотрудничестве от наркобаронов. — Вот пускай с ними и работают. И никто особо не спорил с этим, потому что бессмысленно. Мори умел избавляться от тел, умел прятать своих людей по всей Японии. Осаму до сих пор не знает, сколько людей крышует босс Портовой Мафии в правительстве, а от скольких уже давно избавились. Скорее всего, на Достоевского вышел сам Огай, предложил тому сотрудничество. Что конкретно нужно ему от русского — загадка, Дазай не припоминал, чтобы Федор имел весомые связи в России, по-крайней мере ничего об этом в документах его ноутбука не говорилось. Кто-то из них явно блефует, осталось только понять, кто и с какой целью. Дазай на секунду отвлекается от своих мыслей, смотря в окно поезда. За стеклом мелькают безликие дома, на перронах — пестрые люди, ожидающие чего-то важного в своей жизни. Осаму в очередной раз ловит себя на мысли, что, возможно, в обычной и размеренной жизни нет ничего плохого. Накахара мечтал всегда о подобной жизни, стремился к ней и пытался расположить к этому и самого Дазая. Он же не сопротивлялся, но и не особо старался помочь как-то обустроить что-то личное и важное им обоим. Как-то их отношения все же не задались с самого начала. Слишком сумбурно, слишком ломано и неумело. Они оба были слишком неопытны. — А я все гадал — ты это или не ты, — слышит японец позади себя. Этот акцент он теперь узнает всегда. От этого акцента в животе что-то вязкое, подобное тошноте, рвется наружу с язвой и ядом. Желание плюнуть носителю этого акцента в лицо и после этого смеяться, долго смеяться, смотря, как слюна, пропитанная ненавистью и ядом, разъедает лицо. — Ладно, — выдыхает Осаму. — Логично, что я могу встретить тебя в этом поезде, ведь вы с Достоевским живете в одном районе. Гоголь в ответ тихо смеется, подходя к Дазаю практически вплотную, вдавливая того лицом и грудью в дверцы вагона. Дать отпор — проще простого, Николай не на много больше Осаму, но молодой человек лишь хмурится, ощущая между лопатками что-то твердое. — Какого черта, — слегка оборачивается японец. — Ты меня пристрелить прямо здесь собрался? — Нет, — медленно отвечает Николай. — Но так ты будешь сговорчивее, я думаю. — О, интересно, — кривит улыбку Осаму, но все же голову поворачивает обратно к окну. — И о чем ты хотел поговорить? В вагоне достаточно людно, никто не будет обращать внимания на двух фриков возле самого крайнего выхода. И достаточно шумно, чтобы расслышать, о чем те разговаривают. Дазай осторожно осматривается, выискивая пути отступления, но дергаться с места не спешит — черт знает этого русского, может он взрывчаткой себя обвесил и решил поиграть в смертника. Лишние трупы на шее Детективного Агентства сейчас будут ни к чему. Гоголь молчит целую остановку, вдавливая между позвонками Дазая ствол пистолета. Японцу хочется верить, что все это — лишь одно из заданий, но что-то подсказывает Осаму, что Николай позволяет личным причинам вести эту игру. Ревность гнилью заполоняет весь вагон, заставляя морщиться и кашлять. Молодой человек предпринимает попытку дернуться, но ему лишь заламывают руку. — Зачем ты едешь к Федору? — Он сам позвал меня. — Думаешь, я не понимаю, что тебе нужно от него? — шипит сквозь зубы Гоголь встряхивая худое тело Осаму. Тот шумно выдыхает от резкого удара. — Да какая разница, — усмехается японец. — В любом случае, меня Достоевский позвал сам. В ответ тишина. — И если ты его так любишь, — продолжает Дазай, хаотично соображая, как можно сейчас избавиться от столь назойливой проблемы. — То тебе стоит просто оставить нас в покое. Пока Федор контактирует со мной — ханахаки не прогрессирует так активно. Это была ложь. Наглая, но этого хватило, чтобы Гоголь отступил, отпуская худую руку японца. — Какой же ты ублюдок, — бросает в спину Дазаю Николай. — Я лично избавлюсь от тебя, если Федор умрет. — Да ты что. Но ответа больше не последовало. Черт знает, куда этот русский в итоге делся, но Осаму не смог разглядеть его в толпе пассажиров вагона. Но запах гнилой ревности все еще режет в носу. Тошнота скребется в горле, оставляя на корне языка неприятный привкус. Все же русские отвратительны. Достаточно отвратительны, чтобы носить прозвище крыс. Дазай кривит лицо, вновь отворачиваясь к окну в двери вагона. Левая рука все еще ноет в предплечье — все же этот дружок Федора достаточно силен. И очень надоедлив. Выйдя из вагона, Осаму вновь курит. Он не раз и не два задавался вопросом, стоит ли курение считать медленным самоубийством, но потом оставлял эти мысли, приходя к выводу, что Накахара все же курит в разы чаще, чем он. Сигареты, кстати, тоже его — забыл на тумбочке в коридоре. Табак отвратителен, но много воспоминаний. До дома Достоевского — квартал. Тот его ждет, очень ждет, а Осаму слишком зол, чтобы игнорировать это. Крыса. Интересно, можно ли всю ситуацию вывернуть таким образом, что конкретно эта крыса виновата. Можно ли сделать так, чтобы именно она просила прощения за все. Дазай не раз и не два отыгрывался на слабости Федора перед ним, вкушая с большим удовольствием его любовь. Все же влюбленные безответно — самые слабые люди. А Достоевский слаб вдвойне. И смотрит очень преданно и спокойно, когда открывает дверь своей квартиры перед Осаму. И не дает отпор, когда вместо сухого «привет» получает прямой удар в челюсть. — Мне не стоит спрашивать «за что»? — выдыхает Достоевский, вытирая пальцем кровь с губы. — Тебе стоит говорить только тогда, когда я разрешу, — отвечает Осаму, хватая русского за воротник рубашки и натягивая вниз, заставляя того наклониться. Достоевский в ответ кивает, чувствуя резкую боль в груди от шипов перексии. Взгляд японца заставляет вздрогнуть и почувствовать собственную слабость слишком отчетливо. Где-то на периферии сознания пытается подать голос гордость, но ее душит страх, щупальцами оплетая больное сердце. — Вылизывай, — приказным тоном бросает Осаму, наступая ногой на плечо Достоевского. Тот наклоняется ниже, упираясь одним коленом в светлый паркет, но голову не опускает. Мертвенные глаза смотрят в чайные с вызовом, но вскоре его сменяет покорность, так как Дазай уже давит подошвой лакированной туфли на макушку русского. — Я не буду повторять дважды, — голос японца пробивает на дрожь, лезет щупальцами под кожу, заставляя кровь кипеть. Федор молча наклоняется ниже, черные волосы падают на лицо, скрывая стыдливые глаза. Унизительно. Носок лакированной туфли покрыт дорожной пылью, которую Осаму не стал вытирать специально. Пытка была мерзкой, она раздавливала саму сущность Достоевского, ломая хребет его уверенности в себе. Словно жалкая псина, он на коленях перед Дазаем, высовывая язык, повиновался каждому жесткому слову, срывающемуся из любимых уст. Слюна капает на лакированный носок туфли, смачивает капли грязи, покрывавшие всю поверхность, стекает и собирается у шва подошвы. Язык обжигает холод с улицы, фантомом осевший на обуви. Вкус пыли вызывает приступ тошноты, подступающий к истерзанному горлу. Хочется спрятаться, но Достоевский лишь поджимает плечи, сводя на спине торчащие через ткань рубашки лопатки вместе. Ногти нервно царапают паркет, а глаза прожигает стыд, солью капающий на черноту обуви. На голову тяжестью давит вторая нога, заставляя вздрагивать. Федор ощущает сверху властный взгляд, он знает, что Осаму наблюдает за ним, оперевшись острым плечом о темную стену в прихожей. — Целуй, — слышится сверху, а давление на затылок усиливается, заставляя русского буквально носом уткнуться в обувь. Дрожащие губы проводят по лакированной поверхности, собирая в потрескавшихся складках остатки влажной пыли. Грязно. Больно. Мерзко. Достоевский выдыхает, сжимая нервные пальцы в кулаки до белизны в костяшках. Но не находит в себе смелости подняться. Язык все также послушно скользит по носу туфли, очищая его, возвращая былой блеск, спускается к линии подошвы, собирая губами прилипшую грязь. Тошнота сводит скулы, заставляет часто сглатывать, отчего в животе все вяжет узлом. Отвратительно. Унизительно. — Какая же ты крыса, — раздраженно бросает Дазай, замахиваясь ногой. Щека чувствует резкую боль от удара подошвы. Федор заваливается на бок, упираясь локтем в стену. Взгляд теряет изображения, отчего молодой человек жмурится, потирая второй рукой уставшие веки. Челюсть ведет от ушиба, и русский вскрикивает, когда его подбородок резко поддевают тонкие пальцы, дергая голову вверх. Перед глазами — чайные, манящие и прекрасные. С узором цвета мокрого асфальта. Федор смотрит не отрываясь, забывая про боль и унижения, забывая вообще про все. Он чувствует дорогой парфюм Осаму, ощущает его дыхание на покрасневших щеках, нервно хватает грязными губами воздух, но не смеет отвести взгляда. — Поцелуй меня, — голос Достоевского дрожит, а бледные пальцы хватаются за изящную кисть, держащую острый подбородок. Но Дазай в ответ лишь морщится, выпрямляясь и резко поднимая за подбородок Федора. — Я не целую грязных крыс, — усмехается японец, толкая молодого человека в открытую дверь ванной комнаты. Достоевский упирается ладонями в раковину и чувствует, как ему давят на шею, сжимают ее, заставляя наклониться. Губы чувствуют чужие пальцы, бесцеремонно проталкивающиеся дальше и давящие на язык. Тошнота вновь сводит глотку. Мыло. Оно пенится во рту, мешается со слюной. Осаму резко проводит по деснам, оттягивает щеки, перехватывает дергающийся во рту язык и сдавливает его. Мерзкий вкус сводит все нутро Федора, и тот в панике бьет дрожащими ладонями по раковине, дергается назад, но хватка Осаму оказывается слишком сильна. Когда тонкие пальцы покидают рот, Достоевского тошнит. Непереваренная еда вместе с пеной выходит наружу, разрывает горло и выплескивается в раковину. Дазай наблюдает за происходящим молча, сделав шаг назад, позволяя Федору смыть с подбородка остатки мыла и блевотной массы. Пальцы дрожат, ногти нервно царапают скулы, а из сиреневых глаз льются слезы, которые уже невозможно сдерживать. Достоевский дрожит, сгибается пополам над раковиной, опуская голову, чтобы не видеть своего позора. Осаму наблюдает за русским с упоением, закусывая губу и чувствуя убогость того буквально физически. Федор жалок. Сейчас, вымазывая раковину в собственной крови, он настолько жалок и отвратителен, что ему хочется свернуть шею. И Дазай на секунду понимает, что ему ничего не мешает это сделать. - Ты отвратителен. Достоевский в ответ лишь качает головой. - Помоги мне, пожалуйста. - Чем мне тебе помочь? Слова застревают в горле, а мертвецкие глаза режет соль. - Я не знаю, Осаму.