Бездарь внутри любовной трапеции

Осаму пинает входную дверь их общей квартиры. Бьет ее кулаком, хватая дрожащим ртом воздух. Со стен слезает одиночество, спрутом обвивает уставшее тело и сжимает сильней в попытках задушить. Здесь был Накахара. Он снимал свое пальто и вешал на второй крючок справа от входной двери. Он делал ровно два шага до дивана в их общей комнате и просто опускался на него. Лежал так минуты две, чтобы после встать и пойти сделать себе крепкого чая. Он всегда смотрел в окно, считал прохожих, рассказывал последние новости с работы и обжигал горло кипятком, смеясь на все попытки Дазая отучить его пить слишком горячие напитки. В сливе ванны все еще торчат рыжие волосы, полотенце, нестираное, пахнет кожей Накахары. Шатен сглатывает, утопая лицом в густом ворсе, вспоминает худые плечи и выступающие ключицы, рисует в голове их изгиб, напряжение при вытянутых вперед руках. Мысленно касается этой едва заметной родинки в ямке между ними. Той самой, которую он всегда целовал. Эта квартира хранит в себе рыжеволосый фантом, водит его по углам, а он и не против, не выгоняется сам и не дает выгнать себя другим. В шкафу все еще множество вещей на пару размеров меньше. Зубные щетки в ванной комнате все еще две. Это все еще квартира Накахары. Осаму беззвучно плачет в углу коридора, не находя в себе сил войти в их спальню. Воспоминания песком сквозь пальцы сыпятся куда-то вниз, выцветают. Остается что-то омерзительно грязное в груди, ядовитое и выедающее легкие до основания. Это чувства, те самые чувства, которые шатен так жестоко дарил своему солнцу. И сейчас его солнце потухло, отвернулось, и вернуть его невозможно. Права на солнце сгорели вместе с доверием и несбывшимися обещаниями. Он все потерял, потерял сам, полностью отдавая себе отчет в том, что происходит. Прости, Накахара, так, возможно, лучше для всех. Нет, не лучше. В груди ревет одиночество, бьется с разбегу о треснутые ребра. Бешеной псиной срывается с поводка и вырывается наружу через горло истерикой. Накахара необходим на физическом уровне, это рыжее создание слишком глубоко. И сейчас его вырывают с мясом, раздирая волокна мяса, сдирая на живую кожу, пуская кровь на пол без возможности ее остановить. Дрожащие руки сами находят документы, сворованные из квартиры Достоевского. Несколько конвертов напичканы флешками, некоторые бумаги помяты или порваны, но все это сейчас притягивает к себе разбитого Осаму, который просто встает с пола и идет, читает, роется в полученной для работы информации. Что-то в голове гудит уверенным роем, что он, Осаму, сейчас все делает правильно. Это поможет, это сделает лучше. Надо только понять, что именно не так. И это «не так» находится среди списков десятков имен, привязанных к коротким номерам. Имя Чуи среди этого списка с жутким набором цифр. И приписка к этому документу почерком Огая — потенциальный товар. Дазай хмурится, швыряя бумаги на барную стойку, затем щелкает чайником и стаскивает на ходу с себя пальто. Истерика заглушается в момент, выпуская вперед сосредоточенность, которая берет на мушку все остальные слабые стороны шатена. В висках щелкает предохранитель, и дальше пути назад нет. Молодой человек хмурится, вновь смотря в наборы цифр около множества имен. Накахара выделен красным маркером, около его имени не указана дата, нет цены, он просто имеет порядковый номер и все. Включив ноутбук, Дазай чертыхается, видя шапке документа фамилию «Кодзима». Старый знакомый Мори, достаточно мутный по своей натуре, Осаму запомнил этого человека, как странного шизика, приносившего Портовой мафии круглые суммы денег. И внушительная часть с списках, что Дазай украл у Федора — пациенты наркологической клиники имени Кодзимы. Стоп. В голове ярко всплывает картинка с воспоминанием, совсем свежим, это ведь было буквально пару недель назад. Накахара, забитый и испуганный, шприцы на кухне и Огай, медленно опускающий на плечо рыжеволосого руку. Пазл с грохотом падает на свое место, в дрожащие губы бросают в пустоту нецензурные слова, растворяющиеся в шуме кипящего чайника. Этот ублюдок продает своих подчиненных, навариваясь на них, избавляется от неугодных, подделывает документы о смерти, а его дружок из медсферы помогает все сделать красиво. И сейчас Накахару засунули в наркодиспансер как раз для того, чтобы проверить состояние его органов. И покинуть стены больницы можно будет в итоге только одним способом. Холод хлестает по светлой коже, отрезвляя рассудок. Дазай нервно царапает шею, зажимая нужную комбинацию клавиш. Необходимо всего лишь взломать личную почту главврача. Там будет вся необходимая информация и все документы, все, что нужно для того, чтобы вытащить Накахару. Стрелка настенных часов стремительно бежит за полночь, растворяя время в усыпляющей тишине. Свет тухнет в маленьких комнатах, забирая цвет со стен и приглушая свечение монитора. Осаму хрипит, потирая уставшие веки, но продолжает перебирать пак документов, которые ему удалось добыть при взломе почты. Всего этого будет достаточно, чтобы показать Накахаре, что именно хотят с ним сделать. Этого должно быть достаточно, чтобы вернуть его. Он должен вернуть его. Одиночество давит на плечи тяжелыми камнями, погребает в могиле тишины и убийственного спокойствия. Рыжеволосый фантом растворяется в темноте, уходя далеко за пределы маленькой квартиры, когда-то давно наполненной теплом и уютом. Это было недолгое время, слишком короткое, если сравнивать со всем временем, что Осаму и Накахара пробыли вместе. Но ведь тогда они действительно были счастливы. — Что это? — Накахара смотрит на стопку бумаг, что швырнули ему на покрывало. — Это то, что происходит на самом деле, — медленно отвечает Осаму, осторожно присаживаясь рядом с кроватью Чуи. В палате и на самом этаже клиники достаточно тихо. Было в принципе удивительно, что его пустили к Накахаре без каких-либо проблем, даже не спрашивая особо, кто он и зачем. — И? Кожа рыжеволосого выцвела, натянулась на костях, глаза утонули в синеющих кругах, а волосы растрепались. Накахара будто иссох, перестал быть живым. Его дыхание, едва уловимое, пропадает в пустоте воздуха. Парень не дает прикоснуться к себе, прячет дрожащие пальцы под белым покрывалом, опускает глаза, избегая взгляда чайных глаз и нервно кусает нижнюю губу каждый раз, когда Осаму начинает говорить с ним. Дазай ощущает в груди едкое чувство замешательства, он растерян, не понимая, как конкретно ему следует вести себя с перепуганным Чуей. — Пожалуйста, прочитай то, что я принес тебе, — терпеливо вздыхает шатен, облокачиваясь на спинку стула. — А после мы с тобой уже поговорим. Чуя не отвечает, лишь послушно открывает желтую папку и берет дрожащими пальцами первый лист документа. Затем второй. Изучает, быть может, без особого интереса или энтузиазма, но Осаму предугадал это, выделив маркером все важные части, на которые Чуе необходимо обратить свое внимание. — Если у тебя есть какие-то вопросы, то я могу на них ответить, — осторожно вбрасывает Дазай, пытаясь расслабиться. Обстановка в палате напрягает, белые стены, словно сужаясь, давят на сознание и больные от недосыпа виски. Закрытое ставнями окно создает в замкнутом светлом пространстве некий вакуум, кажется, словно за пределами этих пугающих своим безличием стен нет вообще ничего. Накахара замкнут в этом вакууме, задушен тишиной, имеющей белый цвет и практически убит постоянным одиночеством. Сливаясь с обстановкой, он становится практически незаметным, и кажется, словно его силуэт вот-вот смешается с белизной известки на стенах. И Осаму боится, панически боится этого, резко подаваясь вперед и хватая исхудавшую руку рыжеволосого. Молчание в несколько секунд. Прямой взгляд небесных глаз, чья лазурь растворяет в себе все гнетущие чувства в груди. И в этой лазури хочется утонуть, захлебнуться ее чистотой и стать лучше. Стать лучше конкретно здесь и сейчас, с этой самой секунды, как только стало возможным еще раз посмотреть в любимые глаза. — Отпусти, — холодно произносит Накахара, но не отстраняется. И взгляд не отводит. Осаму не хочет. Потому что ледяные костяшки хочется целовать, хочется просить прощения, хочется выкрасть свое солнце, забрать от этих жестоких людей, что окружают его. — Жестокий здесь только ты, — отвечает Чуя, и только сейчас Осаму понимает, что все его мысли были произнесены им вслух. — Прости. — Нет. Это предсказуемо. Хотя бы потому что под тонкой футболкой Накахары прячется шрам. Потому что эти следы на руках — дело рук его, Осаму. И здесь Накахара находится только по его вине. — Пожалуйста, — тихо проговаривает шатен. — Просто прочитай все, что я тебе принес. — Зачем ты мне это принес? — Чтобы спасти тебя. Молчание напрягает, но Накахара будто не собирается отвечать вовсе. — Пожалуйста, не молчи, — голос Осаму проваливается в середине фразы. — Что ты хочешь услышать от меня? — голос Накахары же спокоен, пугающе спокоен. — Огай собирается продать твои органы. — Я знаю, — выдыхает Чуя, медленно складывая все бумаги обратно в желтую папку и протягивая ее обратно Дазаю. — Я сам предложил ему это. Внутри что-то пугающе рушится. Осаму ощущает это слишком отчетливо, словно вырывают сердце и мнут его, мнут нещадно руками, даже не режут, нет, просто сжимают до невыносимой боли. — Почему? Этот остается без ответа, как и все последующие. Накахара просто отворачивается, не реагируя больше на слова Осаму, словно того больше нет в его белом мире из четырех стен и ставней на разбитом окне. Кричать нет смысла — голос разлетается по углам и душится тишиной в ответ. И сейчас Накахара где-то очень далеко, не здесь, сейчас его словно больше не существует. Чуя игнорирует то, что болит сейчас слишком сильно. Игнорирует прикосновения Осаму к его рукам, игнорирует слова и чувства, так предательски быстро и ясно цветущие в груди. Этого не должно больше быть, их с Осаму больше нет и не будет. Они сами сломали все, что так долго строили. Предложение о продаже собственных органов поступило от Чуи еще когда Осаму покинул мафию, не сказав ни слова. Тогда он видел в этом единственный выход. Тогда он и подписал документы на согласие использование своего тела как будет угодно его боссу, если сам Накахара просто придет в негодность, как сотрудник. А он, Чуя, больше всего боялся перестать быть нужным, перестать быть кем-то значимым. Так пусть хоть его тело станет чем-то полезным, пусть за него получат круглую сумму, пусть будут использовать, как образец для опытов. Что угодно, только сделайте его нужным, пожалуйста. Ком в горле душит слишком сильно, на фоне все еще звучит голос Осаму, дрожащий и переживающий, и Накахара верит ему, верит, опускаясь вновь перед ним на колени, вновь соглашаясь с тем, что говорит ему Дазай. Ярлык тряпки вновь висит на худой груди камнем утопленника. Чуя сам загоняет себя обратно в эти объятия, полные любви и невыносимой боли, которая убьет его при первой же возможности. — Я хотел быть нужным, — шепчет рыжеволосый, позволяя шатену прижать себя ближе, погладить по голове и поцеловать в макушке. — Я просто хотел быть нужным. Эти слова режут по живому, сопровождаются всхлипами и тем, что разрушает белизну вокруг них, стирает со стен вакуум, избавляет Чую от пугающего одиночества, которое забирало из него душу. — Я не хочу, чтобы ты так закончил, — всхлипывает Осаму, утыкаясь носом в рыжие волосы. — Я не знаю, что сделать, чтобы стало лучше, но я не хочу, чтобы ты так закончил. — Я знаю. Где-то за стенами — мир, в котором им стоит начать все заново. Сломать еще сотни и тысячи дров, но стоит попробовать. Осаму вновь клянется себе, что сделает все лучше, Накахара вновь слепо верит этим словам, прижимаясь ближе к человеку, который разрушил его до основания.