Бездарь внутри любовной трапеции

Японские аптеки — пожалуй, самая непонятная вещь в Йокогаме, с которой Николаю вообще приходилось сталкиваться. Здесь непонятно вообще ничего, даже беря во внимание факт того, что местный язык Гоголь знает в принципе достаточно неплохо. — Мне нужно обезболивающее, — неуверенно тянет блондин, когда к нему подходит аптекарь. Девушка в ответ улыбается, делая пару шагов назад и демонстрируя витрину с кучей коробочек разных цветов. — Вам нужно что-то определенное? А черт его знает, что нужно, растерянно думает про себя Николай, пытаясь объяснить симптомы, которые мучают Федора уже вторую неделю. Вместе с болью в легких пришла еще и лихорадка, изводящее слабое тело брюнета. Врача искать тот все еще отказывается, а Гоголь не слепой и видит, что Достоевскому осталось совсем недолго. Ткнул в несколько пачек, в описании которых было что-то про острые боли, Николай на кассе быстро пробежался глазами по расписанию на мониторе телефона. Сегодня еще одни переговоры, буквально через пару часов. Пушкин уже заминировал нужный столик и выставил снайпера ровно напротив. Мори Огай не вызывает никакого доверия, тем более после той информации, которую удалось достать Николаю. Прошлый глава Портовой Мафии скончался при странных обстоятельствах, его смерть констатировал как раз это самый Мори Огай, будучи врачом и заинтересованным лицом в захвате власти. У него под боком был мальчишка, ныне известный как тот самый Осаму Дазай, по каким-то непонятным причинам покинувший группировку без ущерба для себя. Его даже не пытались убрать. Его бывший напарник, Чуя Накахара, является правой рукой нынешней главы Мафии. И тот готов ради этого мальчики, судя по всему, на многое, учесть то как сейчас Накахару активно лечат от наркотической зависимости. Среди секретных документов клиники есть документ, подписанный Накахарой на согласие по продаже его органов, но вряд ли Огай позволит что-то сделать с мальчишкой. Хитрый, умный и достаточно влиятельный Мори Огай является не только удобной партией для заключения окончательного договора, но и опасной фигурой для группировки Федора. Не стоит отрицать, что людям Огая ничего не будет стоить разнести почти всех русских в Йокогаме без особого ущерба для себя, вряд ли сила Достоевского поможет противостоять им. Гоголь подхватил двумя пальцами пакет с лекарствами и вышел на крыльцо аптеки. Его лоб резали морщины, а голова гудела от рассуждений о том, насколько он поступает правильно, сталкивая Федора и Огая вместе лицом к лицу. Сейчас те самые светлые планы на сотрудничество на чёрном рынке уже не кажутся такими светлыми. Но Огай врач. Николай резко останавливается посреди улицы, пиная носком туфли камень под ногами. Мори Огай является одним из лучших хирургов Йокогамы, он оперировал многих из верхушки. И он мог бы помочь. — Нет, — спокойно отвечает Достоевский, затягивая портупею на груди. — Я уже говорил тебе — я не буду никого просить о помощи, это бессмысленно. Николай вздыхает, опускаясь на кресло у выхода из комнаты. — Ты даже не пытаешься бороться с этой болезнью, ты разве готов вот так умереть здесь? — Нет, — Федор щелкнул предохранителем и убрал пистолет в кобуру на груди. — Но сейчас у нас есть план, и мы придерживаемся этому плану, не так ли? — Переговоры в ресторане — формальность, вы просто еще раз обменяетесь документами и подпишите договор… — Знаю. — И дальше просто будет оговариваться план того, как японцев выйти на российский рынок, что конкретно поставлять, ну и еще мы отдадим часть своих людей Портовой Мафии и… — Коль, — со вздохом перебивает напарника Федор, натягивая на острые плечи пиджак. — Я знаю, как проходят переговоры. Он сейчас слишком слабый. Не смотря на свой высокий рост и на то, что пережил — Достоевский сейчас слишком слабый. Гоголь нервно сглатывает, смотря на впалые щеки и бесцветную кожу, на высушенную смоль волос и мертвецкий цвет глаз. Этот человек пять лет назад тащил его на себе по окопам, с каждым шагом выбивая из Николая обещание, что тот будет жить. Этот человек рыдал в голос, когда случайно попал в воробья и не повел бровью, когда впервые убил врага на поле боя. Федор всегда был чем-то вдохновляющим, вызывающим чувство восторга и необъятной гордости за то, что вообще можешь с ним разговаривать. Он вел за собой, обещая и выполняя обещания, он стоял за своих до последней капли крови. Тогда их рота уменьшилась почти втрое и оставшиеся выжили только благодаря ему. — Коль? — Федор хмурится, делая шаг навстречу, но мужчина лишь качает головой. — Все нормально, просто задумался. — Ты переживаешь, — резюмирует Достоевский. — Это плохо? — Это лишнее. Они оба понимают, что разговор ни к чему не приведет. Часы на стене тактично напоминают о времени, и Федор нервно закусывает губу, собирая волосы на затылке. — В этот раз постарайтесь записать разговор, — бормочет он, жуя зубами резинку для волос. — Что-то мне в этом японце не нравится, но я не могу понять — что именно. — Один из официантов — наш человек, — кивает в ответ Николай, протягивая Достоевскому серое пальто. — Не думаю, что с этим возникнут проблемы. Проблемы в любом случае возникнут, надо только понять, с чем конкретно. И они возникли раньше, чем Достоевский мог предположить. — Сука, — шипит молодой человек, сплевывая в раковину уборной одного из самых дорогих ресторанов Йокогамы. — Какого черта. В зале за изящным столиком его ждет статный мужчина, один из самых страшных людей Японии, тот, кто почти поставил свою подпись на их соглашении о дальнейшем сотрудничестве. Федор со вздохом смотрит на свое бледное отражение и небрежно вытирает кровь с дрожащих губ. Перексия рвет легкие в клочья, лезет наружу, норовясь испортить сегодняшнюю встречу. Нельзя, нив коем случае нельзя, чтобы Огай увидел слабость русского, потому что это чревато новыми проблемами. Уязвимость на переговорах — ошибка, которую Достоевский никогда не простит себе. А Мори Огай не тот человек, перед которым следует показывать свою уязвимость. Федор не тупой и понимает, что он также на мушке японца, что на него также смотрят десяток автоматов в пределе ресторана, что, возможно, почти весь персонал ресторана — люди Мори, так как тот сделает все, чтобы обезопасить себя. Николай не раз делал акцент на том, что этот человек слишком осторожно относится к новым людям в своем окружении, очень сильно бережет свою жизнь и поэтому всегда имеет достаточно внушительное сопровождение из лучших головорезов своей группировки. И сейчас ошибка просто невозможно. Жеванные лепестки забиваются в слив, не желают проталкиваться дальше, и Федор чертыхается, собирая их салфеткой и сминая дрожащими руками. Омерзительно. Время тянется струной, играя тарантеллу на тугих нервах. Федор вновь умывается, ведет челюстью, пытаясь придать себе хотя бы немного более живой вид, чем есть на самом деле. Проверяет оружие под пиджаком, хрустит костяшками, тянет руки к потолку, пытаясь наладить кровоток по телу. Бесполезно. Лучше не становится, цвет к коже не возвращается, а время все уходит. В какой-то момент его разрывает резкий стук в дверь, отчего Федор дергается к темному кафелю. — С вами все нормально? — слышит русский за дверью голос Мори. — Вам плохо? — Нет, все прекрасно, — хрипит в ответ Достоевский, еще раз вытирая лицо салфеткой, надеясь, что это как-то решит его проблему. Нависает пауза. Федор прекрасно понимает, что японец не уходит, ожидая от него хоть какой-то конкретики в данной ситуации. — Я сейчас подойду, — информирует молодой человек. — Пару минут еще, прошу прощения за столь долгое ожидание. — У меня есть к вам еще пара вопросов касательно вашего договора, — спокойно отвечает Огай. — Но я бы хотел предложить вам сменить немного обстановку, поэтому жду вас у выхода. Достоевский лишь кривит лицо, вновь смотря на свое отражение. Сплевывает еще раз в раковину, полощет рот проточной водой. Чуда, увы, не произошло, но деваться просто некуда. Швырнув салфетку в урну, молодой человек последний раз бросает взгляд на бледного себя в зеркале и открывает дверь, выходя в теплый зал ресторана. У входа его действительно ожидает высокая фигура Мори Огая. Тот плавно поправляет воротник пальто и кивает, отворачиваясь и делая шаг к дверям. Ему открывает дверь подбежавший официант, робко улыбается, заикаясь желая удачного дня. Достоевский просто молча проходит мимо, не поднимая глаз на хилого официанта. На Огая он тоже старается не смотреть, прекрасно понимая, что такое поведение лишь покажет его слабым человеком, но это лучший вариант из всех имеющихся именно сейчас. — В прошлый раз я уже говорил, что предпочитаю вести переговоры один на один, — протянул Мори, а его слова перекрыл звук отключающейся сигнализации. Достоевский в ответ лишь приподнял бровь, поправляя на шее шарф, затем перевел взгляд на черное авто на стоянке возле ресторана. Затем еще раз на босса Портовой Мафии. — Простите, что? Улыбка Огая заставляет что-то под лепестками перексии нервно дернутся. Этот человек пугает до холода в костях своей статностью и слишком вычурной идеальностью, словно он не является человеком вовсе. Достаточно сложно поверить в его существование, в его человечность и представить его в обычной жизни, даже когда Огай стоит перед Федором буквально в паре метров, открывая перед русским дверь и жестом приглашая на пассажирское сидение рядом с водителем. Федор медлит, рука сама по сете тянется к рукоятке пистолета под пиджаком, но молодой человек вовремя себя одергивает, приходя к выводу, что ситуация не настолько критична и страшна. Если они будут в автомобиле вдвоем, значит они будут на равных. А Достоевский имеет как минимум один козырь — силу, о которой нет информации ни у одной организации Йокогамы. В салоне пахнет дорогим парфюмом и кожей. Автоматом включается какая-то японская радиоволна с ненавязчивой музыкой. Мори устраивается на сидении водителя, после чего, бросив в Достоевского легкую улыбку, пристегивается. Атмосфера претендует на ненавязчивость, но намбу на заднем сидении явно мешает. В горле покоится ком, пальцы под плащом нервно сжимают пистолет, а глаза щурятся, пытаясь оценить обстановку. Огай изящными пальцами поворачивает ключ, и автомобиль плавно трогается с места. Достоевский явно волнуется, его состояние выдают нервные пальцы, прячущиеся под черной тканью плаща и шумное дыхание, которое слышно даже через мотор автомобиля. Русский пытается сообразить, на кой черт он вообще согласился на переговоры в такой атмосфере. Мори Огай лишь молча наблюдает за дорогой, сжимая тонкими пальцами кожаный руль. Костяшки изящно сгибаются, когда появляется необходимость повернуть на перекрестке. Куда они едут — черт знает. И Федор со всей своей уверенностью не рискует спросить. Лавандовый взгляд невольно опускается на вторую руку японца, что покоится на рычаге КПП. Пальцы напрягаются, тянут переключатель на себя, и тот меняет положение, заставляя шум мотора забивать собой все углы салона. Мори не смотрит на пассажира, ему словно вообще все равно. Словно эта встреча не является для них обоих важной, словно никто не владеет выгодной для другого информацией. И словно не он, не Огай предложил сейчас покинуть дорогой ресторан и продолжить переговоры один на один, без свидетелей в виде охраны. Шум мотора мурлыкает где-то в затылке, а Федор нервничает. А ещё Достоевский растерянно понимает, что Мори ведёт авто слишком красиво. Внутри узлом вяжет волнение, а томный взгляд пристально наблюдает за тонкими пальцами, аккуратно сжимающими руль. Запах бензина, смешанный с парфюмом Огая, дурманит, отчего Достоевский непроизвольно дёргает головой, судорожно сглатывая. В какой-то момент по телу волной проходит холод. Холод рубиновых глаз в зеркале заднего вида, направленный в сторону пассажира, сковывает по рукам и ногам, и Федору ничего не остаётся, кроме как ответить на это взгляд. Очередной перекресток, но теперь Огай смотрит не на дорогу, а на своего пассажира. Пристально, молча, все ещё сжимая изящными пальцами руль автомобиля. Достоевский принимает игру, смотря в пугающие своей притягательностью глаза, но невольно бросает взгляд на сжатые губы. Ошибка. Возможно, решающая исход этой встречи и этих переговоров. Это прекрасно понимает Мори, вновь отвлекаясь на дорогу. Это также прекрасно понимает Достоевский, нервно ерзая на пассажирском сидении. Где-то в груди напоминают о себе стебли перексии, а сам их обладатель задается вопросом, стоит ли дальше следовать за этими лепестками. Босс Портовой Мафии выглядит притягательно, а возможность перевести их переговоры немного в другое русло может помочь в укреплении их договора. Этот козырь можно будет использовать в дальнейшем, потому что, судя по информации Гоголя, Огай возможно имел связь с тем самым Накахарой, о котором упоминал часто Осаму. Достоевский нервно прохрипел, сжимая на груди рубашку. Не стоит. Просто не стоит. Мертвецкий взгляд вновь скользнул по изящной руке Мори. Он красив, бесспорно красив, что только добавляет всей ситуации абсурда и сложности. Федор не замечает, как Мори выходит на второй круг по центру города, не замечает перекрёстки. Вообще ничего не замечает, кроме этого солидного японца, который с таким пафосом ведёт свой автомобиль, что воздух просто застревает в глотке. Огай перетягивает на себя внимание, фокусирует на себе все мысли, и Достоевский поддается этому, отпуская куда-то воспоминания об Осаму, которые все еще болезненно оседают на шипах в легких. Нервно сглатывая, Достоевский хватает суетливыми пальцами нижнюю губу, мнет ее, оттягивает, внимательно следя за каждым движением изящных пальцев. — Как долго, — русский давится собственным голосом. — Будет продолжаться эта поездка? Мори не смотрит на Федора. Это пытка. И Достоевский готов поклясться, что это осознанная пытка, а сам Огай прекрасно понимает, что сейчас происходит. Атмосфера душит обоих, вздох мужчины, срывающийся с бледных губ, улавливает лиловый взгляд, с прищуром наблюдающий за водителем. — Я готов еще раз выслушать ваши предложения, — спокойно отвечает Огай, переключая скорость. — После чего выскажу предложения от Портовой мафии. — Сейчас? — Федор задыхается, скользя взглядом по широким плечам. Интересно, насколько будет нагло тащить этого японца в ближайший мотель, проскакивает в голове Достоевского. Собственные мысли пугали бы, если бы сознание не поддакивало, вероятно, просто больше не желающее зацикливаться на Осаму, от которого в телефоне все еще хранятся несколько пропущенных. Это необходимо для закрепления сделки. Оправдание на уровне дешевой шлюхи, которой постоянно клеймил Федора Дазай, сжимая его глотку. И тонкая шея все еще помнит эти болезненные прикосновения, а уши все еще слышат грязные слова. А чувства все еще живут лепестками в легких. — Сейчас, — отвечает Мори, вырывая своим голосом русского из омута беспорядочных мыслей. — Мне хочется узнать больше о прайсе на ваших рынках. И куда лучше отправлять товар. Вроде как, столицу вы обходите стороной, да? — Лучше брать ориентир на Сибирь, — хрипло отвечает Федор, потирая шею. — А Санкт-Петербург? — В основном трансплантация почек и печени, да и они сотрудничают с Турцией, — Достоевский хмурится, жуя губу. — С ними будет сложновато настроить контакт. — Интересно, — ухмыляется Огай, вновь бросая взгляд на русского. Достоевский сглатывает, не в силах унять дрожь. Этот человек чувствует свое влияние, он откровенно пользуется тем, что из них двоих именно Федор дает сейчас слабину. В груди горит, кровь кипит в жилах, отбивая в висках ритм в такт мотору. — Что вы хотели от меня, — осторожно говорит Достоевский. — Когда приглашали в свой автомобиль? — Поговорить, — невозмутимо отвечает Огай. — Я не мальчишка, — криво усмехается Федор. — Со мной можете не церемониться. Черт с этими условностями. Они оба прекрасно понимают, чем все закончится. Достоевский обречённо принимает свою слабость перед боссом Портовой мафии и хаотично думает, как заставить того остановить автомобиль. Умение убеждать у Федора отточено до идеала, а сейчас есть возможность вывести переговоры на более интимный уровень. — Номер ведь уже забронирован, я прав? — Именно. Сердце ударяет в висках и падает вниз. Откуда-то берется гнетущее волнение и необъяснимый страх. Федор судорожно осознает, что им овладевает странное чувство паники. Все было понятно с самого начала, и он, Федор, сам пошел по этому пути, подтверждая свое согласие. Тогда почему сейчас ему страшно настолько, что пальцы начинают холодеть. Автомобиль медленно сворачивает с основной дороги куда-то в спальный район, вероятно, именно там находится тот самый отель, который был подобран Мори специально для их переговоров. Почему этот мужчина сам пришел к тому, что с русским необходимо именно переспать — самого русского волновало меньше всего. А вот страх перед этим японцем действительно оказался серьезной проблемой. — Все нормально? — тихо спрашивает Огай, когда автомобиль останавливается около весьма презентабельного отеля. Достоевский в ответ лишь кивает, избегая взгляда мужчины. — Точно? — Точно, — нервно отвечает Федор, поправляя воротник плаща. — Это было ожидаемо. — Мы всегда можем вернуться к изначальной форме переговоров. — Нет, меня все устр… Слова падают на колени вместе со смятыми лепестками, а салон глушит рваный кашель. Достоевский нервно хватается за ручку двери в попытках ее открыть, но выходы, видимо, были автоматически заблокированы. Ладони нервно барабанят по бардачку, пока худое тело выворачивает кровью и цветами, падающими на ноги молодого человека. Слюна пачкает подбородок, склеивает волосы, хрип давит на уши, а грудная клетка болезненно содрогается в рвотных позывах. Где-то в глубине шипы режут легкие, а бутоны забивают глотку, заставляя Федора задыхаться. Сука. Зубы скрипят от стыда, глаза резала соль, но Достоевский просто не имеет возможности остановиться. Дрожащие пальцы ищут по карманам блистер с обезболивающим, но он предательски падает под ноги и проваливается куда-то под кожаное сидение, измазанное кровью и белыми лепестками. — Все… Нормально, — хрипит молодой человек, пытаясь ладонью вытереть губы. Его руку перехватывают, лицо ловят рукой в полотенце и молча вытирают подбородок. Чужие пальцы настойчиво давят на дрожащие губы, заставляя те открываться под натиском, и Федор морщится, ощущая на языке горечь таблетки. — Это обезболивающее, — спокойно поясняет Мори, зубами открывая бутылку воды. — Подействует минут через десять. К бледным губам аккуратно подставляют пластмассовое горлышко, и Достоевский подается вперед, делая первый глоток. Его лицо продолжают медленно вытирать от слюны и крови, где-то над головой витает спокойный голос, информирующий о том, что сейчас важно просто не паниковать и продолжать выплевывать все, если организм требует. — Ничего не отвечайте, — приказывает Мори, замечая, как Федор пытается шевелить губами. — Сейчас главное избавиться от всех бутонов в горле, просто продолжайте кашлять. Достоевский послушно хрипит, опуская голову. К нему на колени аккуратно кладут то самое полотенце. — Можете прямо сюда. О последствиях не беспокойтесь. Мертвецкие глаза вопросительно смотрят на человека, которого считают одним из самых страшных людей Японии. В голове роем вьются вопросы, но озвучивать их у русского просто нет сил. — У меня есть к вам интересное предложение, — нарушает нависшую тишину Огай, приоткрывая дверь авто со своей стороны. — И оно касается вашей болезни.