Бездарь внутри любовной трапеции

Истерика, подобно дикому зверьку в руках, рвется наружу, царапая кожу. Вгрызается зубами, рвет сухожилия и визжит, требуя свободы. Накахара царапает ладони, хватая ртом воздух. Смотрит в одну точку без каких либо резких движений, хватается взглядом за пятна на, казалось бы, белоснежной стене. За ней есть выход, но он не приведет домой, потому что у Накахары больше нет дома. Нет даже угла, куда можно было бы приткнуть свое худое тело, исколотое иглами. Пальцы кривятся до боли в суставах, выворачиваются, ногти рвут кожу, но тусклый взгляд, устремленный в одну точку на стене, не моргает и не движется никуда более. И тело самого Накахары находится в полном покое. Сердце в вакууме бьется о ребра, но Чуя будто не ощущает этого. Пульс утопает где-то среди вен, захлебывается грязной кровью и больше не бьется, а зверек в руках продолжает грызть слабые руки. Ладони мокнут, белые простыни окрашиваются в красное, но худое тело на койке все еще остается в покое. А где-то там, за стенами, жизнь, такая далекая и наполненная свежим воздухом, без примесей медикаментов и спирта. Где-то там Осаму, возможно, курит уже третью, задумчиво глядя на город. Его тащат по коридору, когда Накахара в очередной раз игнорирует вопросы своего лечащего врача и не смотрит на того. Тащат куда-то в процедурную, чтобы снова разорвать кожу на руке иглой, снова влить что-то успокаивающее нервы и забинтовать расчесанные руки. Накахара не сопротивляется, лишь протягивает руки, растопыривая пальца, улыбается, когда ему задают вопросы и закатывает глаза, ловя себя на мысли, что слишком сильно устал. Устал вообще от всего, что происходит сейчас и что происходило раннее. Ему хочется уйти, наверное, это единственное ясное желание за все дни пребывания здесь, и Накахара озвучивает его. Понимает, что скорее всего его не услышат, и он повторяет еще раз. До тех пор, пока его не отводят обратно в палату. И не обещают, что Мори скоро придет, и все станет лучше. А Накахара верит, вновь позволяя своему сознанию раствориться в бензине, размазанном на белых стенах. Дни тянутся мучительно медленно, если перед глазами несменяемая картинка собственных дрожащих рук. Одиночество сковывает их в цепи и тянет вниз, и Накахара наклоняется, прогибая спину, хрустит позвонками, падая ниц перед собственными слабостями. ему здесь плохо, но шар-сфера не треснет больше. За его пределами что-то прекрасное, но уже очень далекое, практически чужое, но почему Чуя все еще помнит чайные глаза и перебинтованные руки, нервно перебирающие документы о продаже органов на черный рынок. — Я заберу тебя отсюда, — говорил тогда Осаму, таща ослабевшего Накахару за рукав, но встречал лишь сопротивление в виде бледной ладони в грудь. — Уходи. — Я не уйду без тебя. Тогда Чуя избегал этого взгляда, потому что знал — он пойдет за ним, он убьет за этот взгляд, он похоронит себя сам ради этого взгляда. Дазай — это что-то слишком глубоко и это не вырвать с корнем никогда. Но это возможно закопать, запрятать в самые глубины души и никогда не заглядывать туда. Накахара избегал чайных глаз, чтобы те не просили больше идти следом, опускал голову, пряча лицо за рыжими прядями. — Я не пойду с тобой, — его голос хрипел от боли и чувства собственной слабости и безнадежности. — Хватит, Осаму. — Я не оставлю тебя здесь. — Хватит. Это «хватит» резанет глубже любого лезвия и Накахара знал это, повторяя раз за разом, пока теплые руки обнимали его. Он чувствовал мокрые щеки Дазая, но не смотрел, перебирая слабыми руками простыни. Его кожа синела от уколов, вены вспухли и угрожали прорвать прозрачный эпителий. Его жизнь билась с лиловых узорах, обнимающих кости. Его жизнь настолько ничтожна и настолько мала, стоит ли вообще ради нее что-то стараться изменить. — Чуя, — Осаму тянул за собой за белые ткани. — Пожалуйста, мы ведь заслуживаем лучшего. — Ты не заслуживаешь, — тихо отвечал Накахара. — Не со мной. В ответ тишина. Болезненная и тянущаяся густой кровью по венам. — Хватит, Осаму. Вы в тупике. Это конец. Их тупик заканчивался здесь и именно сейчас им обоим надо отвернуться и пойти в разные сторону. И Осаму тогда покинул палату молча, даже не прощаясь. И тогда Чуя впервые не разрыдался после того как любимый человек покинул его. И кажется, что с того момента Накахара больше не двигался вообще, потому что по венам все еще бежит его ничтожная жизнь, а в груди все так же тоска, прессом сжимающая легкие. Осаму действительно курит сейчас третью. Действительно смотрит на город, стряхивает пепел прямо в форточку и думает, морща вспотевший лоб. В голове сидит мигрень, бьющая по вискам и отдающая неловкой тоской в груди. Где-то в квартире все еще витает фантом Накахары, но это ненадолго, потому что больше ничего в той квартире не будет напоминать Осаму о его личном солнце. Личное солнце потухло в белых стенах и больше не будет сиять, так стоит ли вообще теперь цепляться за этот золотой свет, что освещал ему дорогу из темноты внутренних ужасов. Дазай чувствует, как снова теряется, как глаза слепнут и больше не видят дороги. И выхода больше нет, верно, Осаму? Сколько раз ты уже крутил эти бинты вокруг запястий, пережимал и прятал те шрамы, что остались в душе черно-белыми воспоминаниями из прошлого, без лиц и имен; скольких ты стер из своей головы, оставив лишь безымянную полоску на коже, хаотичную, не имеющую цели забрать свою жизнь. А сколько из них были глубже чем надо. И сколько ты еще способен сделать без своего солнца. Бинты падают в ноги, мнутся под тяжестью шагов. Руки противно покалывает от резкого притока крови в пальцы, кожа, кажется, даже приобретает цвет, но морщится в шрамах и царапинах. Дазай не смотрит, да ему и не нужно. Он помнит о каждом, словно это было вчера. И этот, самый свежий, которому, возможно, около полугода. Поперек запястья на левой руке. Тогда Чуя обещал уйти и больше никогда не возвращаться к нему. Тогда Чуя искал бинты по всей квартире, которые, как на зло, кончились. Тогда Чуя ехал вместе с ним в пункт скорой помощи и они оба придумывали тупую отмазку перед врачом, рассказывая о несчастном случае. Тогда это все было решено забыть, сделать в их воспоминаниях все действительно несчастным случаем. Удалить всю правду из их памяти. Но дыра в груди осталась, пробитая чувством непонимания и виной перед Накахарой за то, что это вообще произошло. Тогда они не услышали друг друга. Гранатовый браслет был лишь вопросом времени, а нервное «помоги» лишь той соломинкой, за которую необходимо было схватиться. Тогда между ними образовалась пропасть, через которую они упорно строили до последней встречи мост навстречу друг друга. Чуя все еще винит себя, Осаму понимает это даже сейчас, смотря на собственное безликое отражение в заляпанном зеркале. Чуя ненавидит себя за ту ситуацию до сих пор, выедая себя анализом ситуации и мольбами больше так не делать. Осаму понимает это, сжимая в тонких пальцах бритву, лезвие которой сверкает в тусклом свете лампы. И в груди нет ничего. Кроме любви, веры в лучшее и надежды на то, что все можно изменить. Ничего. Кроме боли, страха и одиночества. Когда лезвие вспарывает кожу — в голове пусто. Нет ничего, мысли самоуничтожаются, оставляя в черепной коробке оглушающую тишину. Взгляд потуплено смотрит на красные бусы, красиво украшающие бледную кожу. Боли нет, они приходит вместе с мыслями и сознанием через время. А сейчас, конкретно в эту секунду вокруг Осаму остается лишь немой вакуум, в воздухе зависает несказанное «прости» и где-то в глубине квартиры шумит минутная стрелка, по ощущениям замедляющая свой ход. Гранатовый сок заливает белый кафель, мешается с каплями воды в раковине, пачкает одежду. Рана начинает постепенно саднить, требуя вмешательства, но ее игнорируют. Коже не нравится, что над ней так издеваются. А памяти не нравится, что надрез идет поверх того самого шрама, который был оставлен полгода назад. Прости, Чуя. Он дергается от стены, словно обожженный. Хватается нервными пальцами за рыжие волосы, трет виски, пытаясь унять резкий страх, переполняющий грудь. Накахара давится воздухом, трясет головой, прогоняя бензин с белых стен, но состояние ужаса не проходит. Страх холодом хватает за глотку и душит, вырывая что-то из груди, что болезненно кровоточит. Молодой человек хватается за это, сжимает грудь бледными ладонями, рвет ткань, рычит, пытаясь сопротивляться. Где-то сейчас у него забирают что-то важное, и это чувство страха и нежелания отдавать это самое «важное» бьет арматурой по голове и загоняет ножи под ребра. Он хрипло кричит в сторону двери, прося помощи. Кидается к миниатюрной медсестре, трясет ее за плечи, пытаясь сказать, что что-то происходит именно сейчас, что-то очень страшное. Его перехватывает за плечо тот самый Кодзима, который, как понял сам Накахара, является его личным врачом и ответственным за состояние. — Свяжитесь с боссом, пожалуйста, — задыхается Накахара, нервно убирая со лба рыжие пряди. — Пожалуйста. — Что-то произошло? — Кодзима в ответ хмурится, усаживает пациента обратно на белые простыни и стучит в переносицу, заставляя Накахару дернуться. — Как вы себя чувствуете сейчас? — Пожалуйста, — нервно повторяет Чуя, суетливо перебирая простыни. — Свяжитесь с боссом, это важно. В горле застывают слова, которые сам Накахара не может понять для себя. — На данный момент Мори-сан находится на важных переговорах, — спокойно отвечает Кодзима, что-то подмечая в своем блокноте. — Я пытался с ним связаться ранее, когда вы просили. Но сейчас он не может посетить вас, сожалею. Обреченность волной накрывает слабое тело и Накахара лишь дрожит, позволяя себя окутывать бурей жутких чувств, взявшихся из ниоткуда. Сердце бешено рвется наружу, тянет куда-то прочь, за пределы этой квартиры, где Накахара сейчас просто необходим. Что происходит. Осаму шипит от боли, медленно оседая на холодный кафель. В груди протяжно ноют стыд и чувство вины за то, что происходит. Где-то там Накахара пытается жить заново, а он здесь вновь теряется в темноте собственных страхов. Перед глазами нет тех обещанных картинок жизни, вероятно, ему просто нечего вспоминать. Нет теплоты в груди от чего-то дорого, нет. Есть только черное чувство вины, гниющее, выедающее органы изнутри. Шатен криво усмехается, бросая взгляд на левую руку. Посиневшая кожа не вызывает ужаса. Возможно, этот исход можно считать лучшим из всех. Он не сделал счастливым никого, зато боли принес достаточно. Рыжеволосый фантом покидает эти стены, Осаму в бреду слышит, как хлопает входная дверь, и мысленно прощается в последний раз со своим солнцем. Осаму не знает, сколько нужно времени, чтобы окончательно забыться и перестать ощущать себя, но перед глазами белый кафель плывет, а рука все еще противно саднит, в надежде, что на нее обратят должное внимание. Где-то далеко слышатся шаги, и молодой человек лишь тянет улыбку, принимая бред, что рисует ему мозг в последние минуты. Осаму трясут недолго, он фактически не ощущает, как ему пережимают руку и как бьют по щекам, пытаясь привести в чувства. — Нет, я конечно все ожидал, но увидеть тебя жмуриком в мои планы не входило. Глаза складывают картинку воедино не сразу, а сознание еще долго обрабатывает само изображение, поступающее в мозг. И либо все происходящее — первоклассный предсмертный бред, либо Осаму просто не может никак себе объяснить, что в его ванной комнате делает Гоголь. — Чего… — Ничего, -пожимает плечами мужчина. — Думал, самый умный и что я не прознаю о том, что ты копаешь под нас? В ловких руках блондина материализовалась флешка, на которой Осаму хранил всю информацию по делу Достоевского. Так вот в чем дело. — Мне следовало бы все сделать тихо, - продолжает Николай, доставая из кармана пальто телефон. — Но ты слишком жалко выглядишь, да и твоя смерть сейчас совсем не кстати. Акцент у Гоголя ужасный, отмечает про себя Осаму, пока тот вызывает скорую. Голова все еще дико болит, дышать сложно, а состояние не желает нормализоваться. Дебри чувств и ощущений засасывают глубже. Русский сидит рядом молча, время от времени поправляя самодельный жгут на руке японца. — Мне следует сказать спасибо? — с усмешкой нарушает гнетущую тишину Дазай, поворачивая голову в сторону мужчины. — Мне похуй, если честно, — пожимает плечами Гоголь. — Я бы тебя с удовольствием добил сейчас сам, но ты сам все понимаешь. — Понимаю. Еще один пресс, который сдавливает внутренности. Осаму все еще потерян среди всех событий вокруг него. Он бы с удовольствием просто зацепился за отчаяние, либо за горечь, да даже за позорную жалость к себе, хоть что-то, но все держит его в невесомости и крутит колесом. Он ждет, пока вся эта неоднозначность чувств и событий четвертует его, доведет до последнего шага в пропасть, но почему ничего не происходит. Почему его возвращают, словно идя на беззвучный зов о помощи. Ему хочется спросить это почему-то именно у этого русского, который был бы больше всех доволен его смертью. Но тот теряется среди белых халатов, когда Осаму забирает скорая помощь.