Бездарь внутри любовной трапеции

Ее голос раздражает. Достаточно сильно, чтобы заставить появиться желанию заткнуть ее, но Накахара лишь продолжает сидеть, уставившись в стену напротив, в ответ на все вопросы лишь ведя уголком прокусанных губ. Она не собирается уходить без ответа, и Чуя это прекрасно понимает. Но именно сейчас внутри него истерит недовольство, вязкое и противное даже ему самому. — Ты хоть поздоровался бы, — вздыхает Кое, бросая недорезанное яблоко обратно в тарелку около койки Накахары. — Сам же просил, чтобы к тебе пришли. — Я просил, чтобы пришел босс, — процеживает сквозь зубы молодой человек. — Тебе вовсе было необязательно… — Да, я знаю, — перебивает его девушка. — Просто мне стало интересно, до чего ты себя довел. И, в общем, не скажу, что я удивлена. Нотации Одзаки всегда били молотком по темечку, достаточно метко, иногда даже отрезвляли и ставили на место, но Накахара был слишком упертым. Вставь бараном посреди поля, но не позволял себя увести, не позволял как-то влезать в свою жизнь, Чуя просто упирался рогом и игнорировал любые попытки как-то помочь ему. Одзаки смотрела на него с осуждением, он ощущал ее взгляд, ежился под ним. — И зачем ты пришла? — хрипит Чуя, все же встретим напряженный взгляд девушки. — Проверить, как ты, — пожимает плечами в ответ Кое, поправив изящной рукой челку. — И вежливо спросить, какого черта ты устроил этот цирк с продажей своих органов. — Это был мой выбор. — Да ты что. Накахара кривит лицо, но в ответ не спорит. — Этот уже был твоим выбором, — явный акцент на «этот» заставляет Накахару вздрогнуть. — Нет, серьезно, все закрыли глаза на то, что ты решил спокойно жить с этим предателем спустя два года, закрыли глаза на все, потому что… — Потому что я хотел быть счастливым, — парирует в ответ Чуя. В ответ вздох. Скорее уставший, чем раздражительный. — Никто не мешает тебе быть счастливым, ты же сам это понимаешь, — Одзаки отворачивается, смотря на заколоченное окно в палате Накахары. — Просто тебе уже давно не пятнадцать. Хватит себя вести так, словно твое развитие в этом возрасте и остановилось. Твои выходки с продажей органов и прочим никто не оценит, и продавать тебя тоже никто не будет. — Это был мой выбор, — раздраженно повторяет рыжеволосый. — Я сам решил, что это необходимо. — Да ты же прекрасно понимаешь, что не будет Огай тебя продавать на органы. Она осуждает намеренно, буквально вбивается в голову, пытаясь поставить на место хаотичные мысли и чувства Накахары. Рвет на части серые фотографии воспоминаний, не в первый раз ведь уже. Тянет за киноленту их совместной истории, режет ее ножницами, снова и снова показывая Чуе отрывки, яркие и сочные, демонстрирующие реальность. Вот здесь он затягивает себе на руке ремень, здесь он в очередной раз обрабатывает рану, здесь пьет, много пьет, ненавидя себя. — Я просто хотел быть счастливым, — шепчет Накахара в ответ на все эти попытки привести его мысли в порядок. — Счастливые наркоманами не становятся, — резюмирует в ответ Кое. Спорить не особо хочется, да и нет никакого смысла. Чуя лишь вздыхает, опуская взгляд на свои серые руки, исколотые иголками от капельниц. Он уже потерял счет дням и не понимает, сколько конкретно здесь находится. Мори говорил, что после реабилитации с ним будут работать лучшие психиатры, чтобы помочь принять ситуацию и жить дальше. Сам Накахара хочет найти силы идти дальше, не противится лечению, но что-то в груди все еще настойчиво тянет на дно. Чувства не умирают со временем, даже в полной изоляции они не умрут, и это проблема, действительно серьезная и не имеющая на данный момент никаких путей решения. Молодой человек все еще барахтается в омуте своих зависимостей, смотря на то, как ему один за другим люди в его жизни кидают спасательные круги, но он сам за них не хватается. — Когда придет босс? — голос Накахары хрипит и падает ему на ладони. — Не могу сказать, если честно, — Одзаки задумчиво жует губу. — Я сама его не особо часто вижу, так что, скорее всего сейчас я буду навещать тебя. Вот как. Чуя криво улыбается в ответ, медленно убирая волосы с лица. — Как Осаму? Он видит, как меняется лицо девушки. Как она нервно ведет уголками губ, как суетливые пальцы забираются в складки кимоно. Между ними никогда не было мирных отношений, сколько Накахара себя помнил. Когда Дазай покинул мафия — Кое была единственным человеком, кто высказал недовольство по этому поводу. Именно она тогда и окрестила Осаму предателем. — Не поверишь, тоже в больнице. — Чт… Вопрос падает обратно в горло, а сам Накахара лишь испуганно хватается за белые ткани простыней. — Попытка самоубийства, — монотонно продолжает Одзаки. — Как видишь, ничего нового. Действительно. Внутри все падает вместе с комом, что за секунду до застрял в дрожащем горле. Это предсказуемо, это понятно, это не ново, но все также бьет по ребрам чувством вины и невыносимой слабостью перед ситуацией. — С ним, — Чуя нервно сглатывает. — Все хорошо? — Да, — спокойно кивает в ответ Кое. — Его передал скорой какой-то молодой человек, так что, сейчас твой ненаглядный в безопасности. Молодой человек. Вот как. Накахара криво улыбается, вновь смотря в стену. Ему нашли замену достаточно быстро, что, в принципе, тоже довольно предсказуемо. Было глупо думать, что Дазай хотя бы попытается что-то сделать, не то, чтобы Накахара чего-то ждал, но надеялся, что он хотя бы запомнится. Но, видимо он просто один из тех, кого легко заменить, как затем Осаму заменит и этого молодого человека. Смешно до слез. До горьких слез, которые обжигают бледную кожу, заливают дрожащие ладони и режут глаза. Чуя плачет. Беззвучно, лишь дергая острыми плечами, ломается пополам под давлением одиночества. Ненужность бьет по щекам слишком больно, хлестает по спине, и уже вокруг никого не ощущается, Одзаки где-то пропадает за пределами вакуума из истерики и нервного срыва. Боль в груди выжигает клеймо с новым, вскоре слишком жестоким, воспоминанием в измученной памяти. Накахара понимает, как сейчас ему необходим этот отвратительный человек рядом, понимает, как болит без него и как хочется, как необходимо обнять этого человека. Обнять крепко, до хруста в костях, и рыдать, рыдать в голос на теплой груди, слушать бешенное сердце под торчащими ребрами. Это все то, что Накахара так бережно продолжает хранить, прикрывая жестокие моменты, заматывая изолентой чувств все плохое, потому что плевать на плохое, когда есть это теплое, это приятное и то, ради чего можно умереть, ради чего хочется умереть, почувствовав это тепло еще раз. Его трогают за дрожащее плечо, но юноша лишь дергается к стене, воет беззвучно в ладони, шепчет что-то неразборчивое даже для себя. — Пожалуйста, — срывается с мокрых губ. — Я могу просить о досрочной выписке? Кое на минуту теряется. — Если честно, я без понятия, но… Сияющие в слезах глаза смотрят слишком пронзительно из-под рыжей челки. — Пожалуйста, попроси о досрочной выписке. Одзаки в ответ лишь растерянно кивает, доставая смартфон и набирая номер босса. Телефон вибрирует фактически незаметно, приплясывает на углу тумбы в дорогом номере гостиницы Йокогамы. Достоевский нервно смотрит на мигающий экран, после чего переводит взгляд на его хозяина, который статно натягивает на тонкие пальцы резиновую перчатку и тянет русского за нижнюю челюсть, заставляя того открыть рот. Интерьер вокруг располагает к слегка другому продолжению этого вечера, отчего Федор лишь морщится, ощущая дискомфорт, когда чужие пальцы давят на корень языка, а японец наклоняется ближе, светя фонариком прямо в глотку молодому человеку. — Попытайтесь сглотнуть, — тихо требует Мори, прищуриваясь и внимательно рассматривая раны от шипов на миндалинах. Он молчит буквально две секунды, выдерживая паузу, наблюдая, как Достоевский с трудом напрягает мышцы шеи и пытается проглотить накопившуюся слюну с открытым ртом. Горячее дыхание Мори размеренно бьет по бледным щекам. А его глаза, кажется, впитали в себя кровь всех, кого убивал этот жестокий человек. Федор смотрит в них не отрываясь, послушно позволяя опустить челюсть еще ниже, нечаянно проходит языком по большому пальцу и сглатывает снова, ощущая, как сердце нервно подскакивает к глотке. — Да, не особо радужная ситуация, как я и знал, — резюмирует в итоге Огай, отпуская затекшую челюсть Достоевского и усаживаясь в кресло напротив. Резиновая перчатка с пошлым хлопком стаскивается с бледной кожи и летит на лакированную столешницу. — Если честно, — Федор хрипит, мнет побледневшими пальцами горло. — Не совсем понимаю, что происходит. Пару часов назад его вытащили из заблеванного им же автомобиля и буквально приволокли сюда, бросая всем вокруг приказы не заходить в номер и не задавать лишних вопросов. У самого босса Портовой Мафии в бардачке дорогого авто оказалась целая аптечка, и Достоевский в принципе потерял уже счет таблеткам, которыми его напичкали за все время пребывания тут. Глупо и наивно доверять такому человеку, пронеслось в голове русского, Николай бы не одобрил такое поведение, прочитал бы десяток нотаций, что Федор слишком опрометчив, но сам брюнет слишком слаб, чтобы вообще как-то сопротивляться помощи. Этот мужчина не внушает никакого доверия, вся его стать, все эти изящные движения — все пугает до дрожи на кончиках пальцев. Молодой человек смотрит, как Огай медленно достает из портфеля какую-то папку, перебирает бумаги, и все это — молча, не обращая внимания на него. От этого неуютно и странно, красные стены комнаты давят своей дороговизной и солидностью, и Достоевский ощущает себя каким-то слишком простым и лишним здесь, не смотря на предложение самого Огая продолжить переговоры здесь. Нервные пальцы мнут платок, что любезно одолжил мужчина, мертвецкие глаза внимательно следят за каждым красивым движением тонких рук Мори, а в груди отплясывает сердце. — Еще при нашей первой встречи, — медленно начинает Мори, подписывая какие-то бумаги. — Я заметил, что вы выглядите нездорово. Тремор в конечностях, рваное дыхание, испарина на лбу и пожелтевший белок глаз — все свидетельствовало о том, что вам как минимум нехорошо, как максимум — вы больны и достаточно серьезно. Достоевский в ответ лишь неловко кривит губы. — Думаю, вы в курсе, чем я занимался в прошлом, — продолжает мужчина, не отрываясь от бумаг. — Считайте это профессиональным интересом, не более того. Мне выгодно иметь с вами сотрудничество, я давно планировал выйти на российские рынки, но не имел связей и опыта в переговорах конкретно с русскими. Я наслышан, что вы достаточно экспрессивные. — Стереотип, — хрипло отвечает Достоевский, кашляя в платок. — Возможно, — кивает в ответ Огай, поворачивая голову на собеседника, и сердце Федора на секунду просто замирает. — Но я сам никогда не сталкивался с ханахаки, поэтому у меня есть к вам интересное предложение. Достоевскому протягиваются те самые бумаги, которые только что были подписаны боссом Портовой Мафии. Тот пробегается глазами, затем хмурится, всматриваясь в мелкий шрифт в самом низу. Японский язык в чтении все еще дается Федору достаточно сложно, поэтому разобрать, что конкретно написано в дополнительных пунктах, он не может. — Это договор о нашем сотрудничестве как лечащий врач и пациент, — поясняет Огай, замечая замешательство русского. — Внизу дописано, что в случае летального исхода после операции, я имею права забрать ваше тело для дополнительного изучения или продажи. Так вот как обстоят дела. Интересно. Достоевский криво улыбается, поднимая уставшие глаза на мужчину, который красиво расположился на дорогом кресле, положив ногу на ногу. — Где гарантии, что вы не имеете целей убить меня? — После вашей внезапной смерти во время лечения все ваши полномочия и все права автоматически перейдут на человека, который стоит после вас с вашей организации, — спокойно отвечает Мори. — Вы можете дописать его имя ниже, после чего поставив свою подпись и галочку в графе согласия на дальнейшее лечение и операцию. Достоевский в ответ молчит, все еще просматривая листы договора. — Это достаточно выгодная сделка, не правда ли? — голос босса Портовой мафии, как ни странно, успокаивает. — Вы, по сути, ничего не теряете, я лично берусь за ваше лечение и за вашу жизнь. Я помогаю вам побороть недуг, вы помогаете мне выйти на российский рынок. В случае вашей смерти контракт продлевается с тем, кого вы оставите после себя главным. Как по мне, идеальный вариант. И никто не в проигрыше. Тонкие пальцы проходятся по острому колену и дальше по бедру, после чего рука спокойно укладывается на кожаный подлокотник. Федор сглатывает, прослеживая весь этот путь мертвецкими глазами, смотрит на эти тонкие и изящные пальцы, невольно вспоминает, как они буквально недавно достаточно сильно и властно держали его челюсть. Договор подписывается, Достоевский даже не обращает внимания на сомнительные мысли в своей голове — все это улетучивается куда-то за пределы этой комнаты, а в этой комнате сейчас находится лишь он и мужчина, который заставляет забыть о дыхании при каждом зрительном контакте. — Мне все еще не ясно, почему вы решили вообще поднять вопрос моей болезни, — хрипло проговаривает русский, возвращая стопку бумаг обратно в изящные руки. В ответ Мори дарит улыбку, слишком пугающую и притягательную одновременно, вызывая в груди Достоевского панику. — Не каждый день встретишь человека, болеющего ханахаки. — Разве это причина? — Вы не хотите попытать удачу и выжить? Достоевский в ответ молчит. Он знает достаточно и прекрасно понимает, что шансов нет. А причина его болезни вряд ли станет причиной выздоровления. И этот замкнутый круг пугает. Как и пугает сам факт того, насколько убийственны могут быть чувства. — Мне очень интересно, почему в ваших легких выросла именно перексия, — Огай вновь натягивает перчатку, коих на столе около его кресла предостаточно. — Растение достаточно колючее, удивительно, как вы еще живы. Тонкие пальцы подхватывают небольшой пакет, в котором находится смятый бутон, недавно вылезший из глотки Достоевского. Тот морщится, отворачивает взгляд, когда Огай аккуратно вытаскивает бутон, держа его указательным и большим пальцем. Светит на него фонариком, долго рассматривает все более-менее сохранившиеся лепестки. — В любом случае, мне необходимы будут результаты томографии и рентген, чтобы понять, в каком состоянии ваши легкие, — задумчиво тянет мужчина, поднимая глаза на нервного Достоевского. — Дыхание по ночам не затруднено? — Затрудняется только после сильного кашля, — тихо отвечает молодой человек. — Дышать могу, но больно, поэтому пью обезболивающее. — Помогает? — Не особо. Мужчина в ответ вновь улыбается. — Удивительно. — Что конкретно? Пауза. Он встает между иностранцами и стоит долго, натягивая нервы и заставляя смотреть друг другу в глаза. Достоевский принимает взгляд Мори с трудом, чувствует алое давление, задыхается в нем, не понимая, что конкретно в этом мужчине заставляет нутро так остро реагировать на него. Огай же смотрит в ответ спокойно, изучающе, с неподдельным интересом. — Удивительно, насколько сильно вы полюбили человека, который убивает вас сейчас.