Бездарь внутри любовной трапеции

Йокогама давит на виски своей серостью, топит в холоде витых улиц, а Николай покорно позволяет себе блуждать по ним, нервно посматривая на часы в битом смартфоне. Достоевский все еще не отвечает, последнее сообщение от него говорит о том, что за автомобилем Мори ехать нет нужды, все под контролем. И с тех пор прошло уже четыре часа. Тревожность давит на грудь, сигареты не спасают от нервно дрожащих пальцев, а сам Гоголь просто пытается успокоить сам себя тем, что Федор просто не может все испортить. Он никогда ничего не портил. Они познакомились, когда их сформировали в шестую роту для осады Грозного. Оба срочники, оба по своей же глупости пошли по контракту, тогда Николай уже успел дослужиться до звания лейтенанта, а Федор все еще был простым сержантом, подающим надежды, хотя каждый из них прекрасно понимал, что всех контрактников сейчас направляют только в одно место — в Чечню. Достоевский нервничал, особо ни с кем не разговаривал, но отдавал честь стойко и ровно, когда Гоголь представлялся лейтенантом и добавлял к основному плану поправки. Сержант Достоевский слушал внимательно, иногда лишь нервно потирал кисти рук после снисходительного «вольно» от командира роты. Им было приказано отвоевать Грозный, потому что боевикам удалось прорваться из окружения раннее и пойти дальше в северо-восточном направлении. Необходимо было взять Шатой и идти дальше, не скорбя по убитому командиру, ожидая приход четвертой роты. Но высота 776 была опасной зоной, боевики окружили роту в петлю и ничего не оставалось, кроме как вступить в бой. Было страшно, а лавандовые глаза Федора пугающе смотрели из окопов на боевиков, что расстреливали его товарищей. Он не хотел убивать, он вообще не особо понимал, для чего здесь находится и почему согласился на контракт, но ему лишь кричали, что надо стрелять. Николай был рядом, смотрел на этого мальчишку, такого худощавого и запуганного выстрелами, и кричал ему, что все будет хорошо. — Ты обещал, что все будет хорошо, — кривил губы после боя Федор, сжимая в зубах беломор. — Только это «хорошо» сломало всем нам жизнь. — Но мы выжили, — смеялся в ответ Николай, поправляя пропитанную кровью повязку на глазу. Останется шрам, который будет им напоминать о том, как их рота, численностью в девяносто человек, вышла против двух с половиной тысяч боевиков. И выжило всего шесть человек. И они с Федором одни из тех, кто выжил. — Хороший ты парень, Федь. — Я могу после того, как мы вернемся, разорвать контракт? — не обращая внимания на похвалу, спрашивал Достоевский. — Можешь конечно. — А ты пойдешь со мной? Пойдет, и Николай уже тогда это знал. Федор тянул за собой, желая что-то сделать иначе в своей жизни, но терялся в поиске этого «иначе». Он трепетно относился к каждому, кто был с ним добр, он стрелял в затылки боевикам без тени сомнения, он был слишком правильным именно для Гоголя, который, пожалуй, понимал это слово по своему. После боя пахло порохом и кровью, которая пропитала собой всю землю вокруг. Грозный шумел с нотками уставшего возмущения от всего происходящего вокруг него. Слишком сильно тянуло лодыжки и поясницу от усталости, дико хотелось спать, но два военных все еще продолжали курить, сидя на треснутом от взрывчаток бордюре. Беломор резал горло, заставляя время от времени хрипеть в ответ на какой-то вопрос, а пальцы медленно сплетались в какой-то нервной попытке поддержать. Федор говорил о том, что хочет уехать из России, и, возможно, попробовать пойти по скользкой дорожке, потому что без разницы какой ты — плохой или хороший, ты все равно в итоге пропитаешь своей кровью землю. А доброта сослуживцев теперь похоронена под грудой дорожной пыли. А Николай влюблялся, смотря в живые глаза цвета сирени. Влюблялся в эти странные, но достаточно логичные рассуждения о жизни. В эти коротко стриженные волосы цвета смолы. В эти острые скулы. И в этот голос, спокойный, но очень красочный. Достоевский любил говорить много, анализировать все через слова, через скривившийся рот и не совсем лестные высказывания тем, кто его не устраивает. А Николай просто любил Достоевского. И пошел за ним, когда они вернулись из горячей точки обратно в Россию. Чтобы затем собрать свою группировку и поехать в Японию. — И проиграть какому-то слишком уверенному в себе японцу, которого необходимо было убить еще тогда, — хрипит сквозь зубы Николай, нервно ударяя кулаком в стену. Стена не реагирует в ответ. Соблазн убить Осаму преследует Гоголя все время с момента, как он узнал про ханахаки. Этот ублюдок ничего не сделает для того, чтобы Федор жил, да и вряд ли вообще сможет, даже если бы захотел, что-то сделать. Убить японца не сложно, более того, Николаю даже ничего не стоило выйти на его любовника, того рыжего, которого, судя по всему, Дазай тоже изводит. Этот Накахара был слишком податлив и разбит, когда ему предлагали наркотики. Барыжить порошками и таблетками в Йокогаме было достаточно легко — здесь не особо проверяли и не особо искали притоны, вероятней всего потому что вся верхушка была на короткой ноге с Портовой мафией. А Гоголю было необходимо просто втереться в доверие и поддержать несчастного, что так одиноко пил за липкой барной стойкой. Этот мальчишка рассказывал захлебываясь слезами и выпивая одну рюмку за другой, не замечая, как ему подмешивают в алкоголь порошок. А Гоголь лишь смотрел на то, как самое дорогое, что есть у этого проклятого Осаму, медленно умирает. И Накахара умирал, раз за разом возвращаясь в этот дешевый бар в поисках того странного мужчины с пепельной косой. Чтобы выкупить новую дозу и вновь упасть в бензин жгучих сознание ощущений. Николай наблюдал за ним, упивался этим опьяняющим чувством мести, потому что Осаму забрал у него самое дорогое. Федора не спасти, с этим приходится уже просто смириться и лишь помогать ему проживать последние месяцы без мучений. А Дазай будет жить дальше, будучи любимым этим мальчишкой, который позволяет себя убивать. Гоголю было жалко этого паренька, ему даже как-то хотелось просто поговорить, пусть на ломанном японском, пусть даже не особо понимая, что бормочет пьяный язык в ответ, но просто поговорить по душам и поддержать, а затем сказать прямо о том, что неплохо было бы бежать от этого чудовища, коим был Осаму. Но эти слова застревали в глотке, а желание мстить было слишком велико. Дазай Осаму не заслуживает быть счастливым. И он, Николай, заберет у него его счастье, как Осаму забрал у него Федора. В голову резко ударяет звонок смартфона, информируя о входящем вызове. Мужчина нервно одергивает куртку, видя на экране знакомые инициалы. — Как все прошло? — Я не вернусь сегодня, — голос Федора на том конце звучит подозрительно спокойно. — Адрес, куда надо приехать, я скину тебе в сообщении. Все подробности тебе расскажут, когда ты прибудешь в штаб-квартиру. Достоевский молчит пару секунд, получив одобрительный ответ от Гоголя, после чего сбрасывает звонок. — Вы меня оперировать у себя в штаб-квартире будете? — Весь цокольный этаж оборудован под больничное отделение с операционной, — спокойно отвечает в ответ Мори, поправляя пальто. — До операции еще далеко, сначала надо пройти обследование и найти донора. — Донора? — Достоевский приподнимает одну бровь. — Донора, — кивает Огай. — Или вы думали, что ваш кустарник я смогу вырезать? Федор переводит взгляд на лакированные туфли мужчины и о чем-то пару минут думает, не проронив ни слова. — А будет ли возможным найти мне подходящего донора? К нему наклоняются достаточно близко, отчего у молодого человека сердце подскакивает к горлу и лишает способности вздохнуть. Перед глазами — алый взгляд, все такой же манящий и загадочный, светлая кожа и совершенные скулы. Достоевский теряется, смотрит в эти глаза, ощущает, как чужие пальцы медленно проходят по его напряженной кисти, осторожно ныряют в рукав рубашки. — Вам не стоит переживать, — улыбка, которая завязывает нервы узлом. — Моих связей достаточно, чтобы найти вам подходящего для вас донора. Бархатный голос Огая отдает дорогим коньяком, опьяняет, заставляя нервно сглатывать, облизывая пересохшие губы. Это слишком, это лезет куда-то вглубь цветника в легких, заставляет замирать, поддаваться глазам цвета крови, вслушиваться в гипнотизирующий голос и чувствовать это легкое прикосновение на коже. — Спасибо, — голос Достоевского падает вниз. — Вам говорили, что вы прекрасны? — бархат с коньячным отливом медленно опускается до приятно ласкающего шепота. Дрожь пробивает насквозь, стрелой в грудь и паникой в сердце. Достоевский продолжает смотреть в эти глаза, которые слишком близко, он ощущает чужое дыхание на собственной коже, чувствует дорогой парфюм, так приятно смешивающийся с запахом медикаментов. — Нет, — голос предательски спотыкается в горле. — Очень жаль, — улыбается в ответ Огай, резко отстраняясь. — Собирайтесь, вы способны перетерпеть поездку до штаб-квартиры в автомобиле? Федор в ответ нервно мнет платок: — Но ведь ваш автомобиль… — Его уже должны были привести в порядок, не переживайте. Дорога до штаб-квартиры Портовой мафии обнимается вечером, настойчивым и холодным. Достоевский не смотрит на Мори, отворачивается к окну, обращая внимание на мигание вывесок и дорожных знаков, наблюдает на перекрестках за суетливыми японцами. Этот мир ему не знаком и вряд ли он когда-либо познакомится с ним, но сейчас в его груди поселилось нечто теплое, что у него на родине называют надеждой. Надеждой на то, что, возможно, все станет лучше. Огай о чем-то строго говорит по телефону, иногда бросая взгляд на пассажира, а Федор с какой-то детской неловкостью ощущает себя на своем месте, ощущает комфорт и странную безопасность рядом с этим человеком. — С вами все хорошо? — нарушает молчание, сопровождаемое монотонным мотором. Достоевский в ответ кивает, вновь отворачиваясь в окну. За столько времени пребывания в Йокогаме он не особо ее даже рассмотрел, а сейчас его везут через центр, через яркие огни, красивые улицы и невероятные витрины. — Вы с таким интересом все рассматриваете, словно не видели, — подмечает с усмешкой Огай, плавно переключая скорость. — Если честно, — медленно тянет Федор. — Это так и есть. Автомобиль резко дергает на очередном перекрестке. — У меня не было возможности посмотреть город. Мужчина в ответ молчит, лишь стучит пальцем по магнитоле, из которой через секунду зазвучит добрая грусть, успокаивающая и добавляющая атмосферы в эту странную и слишком комфортную поездку. Достоевский дышит в платок, ощущая едва заметную, противно ноющую боль под ребрами. Но она уже что-то родное и привычное, то, что стало его частью за эти долгие месяцы. Странно ощущать это спокойствие сейчас, странно пытаться это принимать сейчас не как конец всего, а как что-то проходящее. Словно сейчас действительно есть какая-то возможность все решить. — Я все еще не понимаю, зачем вы помогаете мне, — со вздохом нарушает добрую грусть Федор, оборачиваясь к Мори. — Вы говорили, что в вас играет профессиональный интерес, но разве вы в своей практике не сталкивались с подобным? — Ханахаки достаточно редкая болезнь, — Огай не отвлекается от дороги. — Практически всегда болеющий ханахаки умирает, это достаточно печальный факт. Но не раз и не два я слышал, что пересадка легких спасала дело, либо операция на ранней стадии, когда есть возможность удалить корни. Ханахаки вообще странно работает, я знаю, что цветы по итогу поражают дыхательные пути и пациент умирает от удушья. Но при этом все как один живут с цветником в груди достаточно долгое время, некоторые живут годами. Эксперименты показывали, что если человек, болеющий этой болезнью, контактирует с тем, кто стал причиной, то болезнь развивается медленнее. Также она не заражает тех, кто имеет взаимную любовь или кто психически нездоров, отчего не может принимать свои чувства. Федор в ответ кривит губы, а в голове невольно всплывает образ Осаму. Он помнит, как этот японец появился в его жизни, как произошла первая перестрелка и стычка, как Осаму ходил вокруг и всячески пытался найти общий язык. Тогда его ум и проницательность подкупили Достоевского, и тот согласился на первую встречу на нейтральной территории. Для обсуждения дальнейшего плана действий. Русский прекрасно понимал, на кого именно работает этот человек, но ВДА не вызывало никаких опасений, более того, они были максимально бесполезны, их попытки как-то выйти на людей Достоевского не увенчались ни разу успехом, а Осаму только смеялся за чашкой кофе, рассказывая Федору, с какими недоумками он работает. Федор прекрасно знал, что ему пускают пыль в глаза, что японец сливает только то, что можно сливать, и что информация, которую он приносит — не имеет никакой ценности. Но что-то в нем было такое притягательное, что хотелось его слушать, проводить время с ним, замечать эти незамысловатые прикосновения и пристальный взгляд. Осаму шел в наступление, шел уверенно, а Достоевский оказался слишком слаб перед ним. Этот проигрыш было слишком сложно признать, даже когда сердце впервые екнуло при виде этого высокого шатена — Достоевский лишь про себя отмахнулся, считая это не приемлемым для себя. Он не способен на любовь, он не знает, что делать с болезненно зависящим от него Николаем, но он даже к нему не испытывает никаких чувств, хотя этот человек спас его не единожды на поле боя, пошел за ним и помог ему создать то, что он сейчас имеет. Дазай Осаму был другим. Эгоистичным и самолюбивым, он прогибал под себя, перехватывал инициативу и давил, заставляя поддаваться. И в первую ночь Достоевский ощутил это на себе, ощутил телом и сердцем, что так неловко екало при каждом поцелуе, жарком и собственническом. Осаму целовался всегда остервенело, словно это последний поцелуй в его жизни, рвал губы в кровь, упивался стонами, слушал их, перехватывая челюсть тонкими пальцами и фиксируя ее. Он упивался телом, дышал им, позволяя себе все, без стыда, без каких-либо заминок. А Достоевский отдавался, захлебываясь этим потоком страсти, что дарил ему японец. И это все выглядело просто красивой интрижкой врагов, чем-то ядовитым и вкусным одновременно, опьяняющим, чему отдавались оба без остатка. Пока однажды Осаму не пришел к нему с бутылкой и предложением просто поговорить. Тогда Федор и узнал о том, что есть некий Накахара, тот, кого любит Дазай всем сердцем и тот, кто никогда ему не достанется. Русский никогда не спрашивал Осаму о том, какого тот любит человека. Не лез, даже не пытался и не думал о том, что будет вставать между ними третьим. Осаму не говорил о том, что у него есть какие-то отношения, и это была единственная причина, по которой Федор продолжал пускать его к себе в постель. Пока однажды не екнуло до боли и первого цветка в горле. — С вами все хорошо? — голос Мори резко вырвывает Достоевского из потока воспоминаний, отчего тот вздрагивает и шарахается в дверцу автомобиля. — Вы выглядели сейчас очень разбито. — Нет, — Федор давится собственным голосом. — Все хорошо. — Мы практически приехали, — информирует мужчина, снова переводя взгляд на дорогу. — Вы думали о человеке, которого любите? Достоевский не отвечает, лишь опускает голову, пряча лицо за черными прядями. Автомобиль выезжает на парковку и спускается вниз на цоколь, под огромный и внушительный небоскреб, и уже у Федора появляются вопросы о том, почему мафия, которая как минимум идет против закона, как максимум — внушает страх и ужас, и за ней должна идти охота, так смело находится чуть ли не в самом центре Йокогамы. — Лучший способ спрятаться — быть у всех на виду, — словно прочитав мысли русского, поясняет Мори, останавливая авто. — Мы приехали, как ваше самочувствие? — Все хорошо, — хрипит Достоевский в платок. — Немного болит, но не страшно. Огай не дослушивает его ответ, выходит из машины молча, открывая пассажиру дверь и протягивая руку. Русский на секунду теряется, смотря на изящную ладонь перед собой, но все же протягивает руку в ответ, чувствуя, как его с силой вытаскивают из автомобиля и аккуратно придерживают, не давая потерять равновесие. На стоянке пахнет резиной и бензином, но этот запах перебивает стойкий запах дорогого парфюма от босса Портовой мафии. Тот ведет себя учтиво и галантно, позволяя схватиться за свой локоть. Ведет ко входу, попутно объясняя, что сейчас конкретно будет сделано. — Сейчас необходимо сделать КТ легких и посмотреть, что вообще с ними творится, — выдыхает Огай, открывая входную дверь в коридор и пропуская Достоевского вперед. — Думаю, вас лучше всего сегодня будет оставить здесь.