Бездарь внутри любовной трапеции

В нос ударяет запах медикаментов, и Осаму морщится, постепенно проявляя перед глазами картинку белой палаты. Левая рука уныло ноет, принимая в себя капельницу, в груди протяжно побаливает, а само тело чувствует себя невероятно усталым. Хочется подать голос и позвать кого-нибудь, но на горло будто наступили, отчего молодой человек издает лишь жалкий хрип, на который, естественно, никто не реагирует. Память медленно выстраивает кадр за кадром картинку произошедшего, от которой в груди начинает еще более противно тянуть. Воспоминания рисуют пепельные волосы и эту неприятную, отталкивающую улыбку Гоголя. И его слова о том, что он не даст ему, Дазаю, сейчас умереть. Японец шумно выдыхает, кривя лицо от боли, медленно двигает пальцами левой руки и пытается до конца собрать себя в кучу, чтобы начать как-то взаимодействовать с внешним миром. — Вы очнулись? — где-то сбоку слышится писклявый голос, вероятно, медсестры. Осаму в ответ опять хрипит, все еще не в силах столкнуть себя фантомную ногу, что стоит на его горле. — Это хорошо, что с вами сейчас все в порядке, — продолжает лепетать светленькая медсестра, опуская на выдвижной к кровати столик поднос с таблетками. — Чуть позже к вам заглянет наш психиатр, чтобы поговорить. также через время мы сможем отдать вам ваш телефон, чтобы вы смогли связаться с родными. Мы проинформировали вашего опекуна, думаю, он скоро появится. Под опекуном она, скорее всего, имела ввиду Мори Огая, потому что только он был указан в медицинской карточке Осаму как тот, кого необходимо в случае чего предупредить о чрезвычайной ситуации. Дазай в ответ на лишь слабо кивает, все еще пытаясь прийти в себя. Ему убирают капельницу и взбивают подушку, и он задается вопросом, с каких пор с суицидниками так обходительно обращаются, но останавливает себя, вспоминая, что, по сути, никогда не попадал в больницу с попыткой самоубийства. А сейчас, видимо, придется и с психиатром поболтать, и доказать свою вменяемость, и на учет встать. Невесело. Совсем не весело. — Через сколько, — хрипит Осаму, когда девушка собирается уже уходить из палаты. — Вы говорите, отдадите мне мой смартфон? — А, — его одаривают улыбкой. — Сейчас вам принесут еды, после, думаю, можно будет уже попросить. Молодой человек кивает в ответ, отворачиваясь к окну, которое буквально в метре от его кровати. За окном пасмурно, вероятно опять будет дождь. Солнце вяло пробивается сквозь пепел туч, в жалких попытках подарить земле хоть какое-то тепло. В Йокогаму постепенно приходит зима, неспешно опуская показатели термометра ниже нуля и кутая жителей в темные куртки. Интересно, как там Чуя? В груди противно ноет одиночество, и Осаму с горечью принимает на себя чувство вины за то, что не остался лежать там на белом кафеле истекая кровью. Это был бы лучший исход для всех и вряд ли сейчас его кто-то сможет в этом убедить, потому что смысла больше нет и… — Твою мать, ты совсем рехнулся? Галлюцинации от медицинских растворов, вероятно, обычное дело, и сейчас Дазай просто оборачивается к ней, смотря на худощавый силуэт в дверях. Рыжая копна волос, будто он вообще ни разу не расчесывался, впалые щеки и серая кожа. И небеса, наполненные слезами. — Ты обещал мне, что ничего не сделаешь с собой, — галлюцинация говорит слишком четко, но пошатывается в попытках подойти ближе. Небрежно наброшенный на острые плечи халат каждый раз при движении норовит свалиться, отчего силуэт лишь нервно дергает его за воротник обратно. Осаму внутри себя лишь благодарит этот самый медицинский коктейль, который намешали ему раннее в капельницу, потому что настолько качественную галлюцинацию надо еще умудриться поймать. Он слабо улыбается прекрасному лицу, и уже готовится сказать что-то приятное, но галлюцинация достаточно реально и с характерным звуком ударяет по ледяной щеке. — Я ненавижу тебя, — голос Накахары дрожит, а Дазай лишь ошалело касается горящей от пощечины кожи. — Ты, — голос падает обратно в глотку, отчего шатен кашляет, пытаясь вернуть себе способность нормально разговаривать. — Как ты узнал? И что ты здесь делаешь? Чуя в ответ лишь нервно вздыхает, опускаясь на край кровати. — Одзаки сообщила, — он говорит сбивчиво, заикается. — Она же меня и привезла сюда. Считай, взял ее измором. До босса дозвониться невозможно, а я слишком буйный, вот она и взяла под свою ответственность разрешение увезти меня на несколько часов. Чтобы я тебя, уебка, увидел. — Вот как. — Какого хрена ты тут устроил? — голос Накахары срывается. — Зачем? Да ты ведь сам прекрасно знаешь, зачем, думает про себя Осаму, отворачиваясь снова к окну. Смотреть в небеса, наполненные слезами — больно. Невыносимо и, что самое мерзкое, стыдно. Эти небеса не заслужили ничего из того, что сейчас происходит. Руки Чуи исколоты множеством капельниц, его пальцы дрожат, а голос потерял свою звонкость и красоту. Рыжеволосы иссох, фактически умер и теперь существует лишь трупом на инстинктах. И его холод чувствуется даже сейчас. — Зачем? — повторяет Накахара. — Без тебя невыносимо, — шепотом отвечает Осаму, поворачивая голову обратно и все же пытаясь смотреть в глаза своему солнцу. Солнцу, которое потухло из-за него. — Ты даже не представляешь, насколько невыносимо. — Представляю, — сглатывая, отвечает Чуя, опуская голову. Он неловко и нерешительно тянется к руке Осаму, аккуратно и медленно переплетает свои пальцы с его, холодными и бесцветными. Их пальцы холодные, они не могут подарить друг другу тепло, потому что в них его просто уже не осталось. И Накахара подавляет в себе порыв обнять того, кто сломал его, а Дазай проглатывает слова любви тому, кого он потерял. — Почему ты пришел? — Разве ты на моем месте не пришел бы. Они оба не могут найти объяснения тому, что происходит между ними, и оба не знают, что будет дальше. И каждый из них боится что-то сделать, шаг вперед означает шаг в жерло вулкана, который испепелит в итоге не оставив ничего. И каждый из них боится стать пеплом. Потому что обожглись, потому что больно, потому что безопаснее быть отдельно друг от друга. Но в груди протяжно ноет, а сердце стучит навстречу другому, такому родному и нужному. Эти удары в унисон тянутся магнитами, притягивают ближе, и Накахара находит в себе силы пододвинуться ближе, сплетая пальцы. — Я скучаю, — его голос падает до шепота, едва уловимого, но понятного. — Я тоже, — шепчет в ответ Осаму, слабо сжимая худую ладонь. Тишина между ними не напрягает, она не висит над молодыми людьми грузом и не бьет под дых. Никто не рвется искать тему для разговора, оба — просто молчат, утопая в этом молчании, позволяя воспоминаниям окутывать себя заново. Они оба ошибутся в итоге, сделают все неправильно, но сейчас даже эти мысли с позорным проигрышем отступают назад. И вроде хочется что-то сказать, но слова застревают в глотке и отказываются быть озвученными. Но небесные глаза смотрят в чайные, смотрят с какой-то слепой надеждой, а страх в груди утихает, перерождаясь в какое-то слишком теплое доверие. Накахара тянется к этому человеку, ведет пальцами по бледным скулам, утыкается своим лбом в чужой, нежно, осторожно, прикрывая глаза и вдыхая этот запах, любимый запах, который он никогда ни с кем не спутает. Осаму слишком родной, слишком свой, чтобы отказываться, чтобы идти куда-то дальше, где не будет этого родного и своего, где все чужие, где не будет сил строить все заново. Зачем строить заново, если можно починить то, что есть. — Возвращайся, — шепчет Дазай, словно читая мысли Чуи. — Я жду тебя. Очень жду. — Я не могу, — голос рыжеволосого дрожит. — Я не могу вернуться. Где-то за пределами их мира кричат голоса воспоминаний, больно бьют кулаками в стену непонимания, срываются на хрип, но не останавливаются, изводя себя до последнего вздоха. Что-то страшное стоит за спинами и проталкивает между ребрами лезвие одним рывком, чтобы боль была с одним глухим стоном, упавшим с бледных губ. Руки сжимаются сильней, пальцы переплетаются, а голоса вокруг все громче кричат, разрывая души, болезненно ставшие паразитами друг для друга. Осаму хватает ртом воздух, чувствуя, как в голове начинает шуметь, Накахара сглатывает сухость в горле, но их тела теплые, они тянутся друг к другу, их плечи — острые и дрожащие, они нуждаются в ласке. Чуя все еще помнит запах этой истерзанной шрамами кожи, Дазай все еще отбивает своим сердцем ритм любимого сердца. Они оба чувствуют, как их снова тянет на дно, но их объятия от этого становятся лишь крепче до боли в хрустящих костях. Задохнуться вместе, утонуть или выплыть, но вместе. Все ведь можно решить вместе, ведь можно остаться и попробовать еще раз. Накахара убеждает себя, послушно завязывая себе глаза снова, в очередной раз делая шаг навстречу пропасти под названием Дазай Осаму, а Осаму протягивает руку и в очередной раз сжимает худую кисть в попытках удержать свое солнце над пропастью рядом с собой. Накахара не дает положительного ответа, лишь молча уходит через несколько минут, не оглядываясь. Осаму не смотрит вслед. Они оба прекрасно понимают, что поводки на их шеях снова затянулись, и только они сами в силах избавиться от гнета своих проблем и травм ради их общего будущего. Это необходимо сделать. Осаму ищет в телефонной книжке тот самый номер, смотрит сообщения и считает пропущенные и понимает, что последний раз Федор писал ему дня три назад, но не получил ответа. Пальцы сводит неприятным чувством злости, но японец лишь кривит губы, удаляя диалог с русским и отправляя красивый набор цифр в черный список. Этот человек не его проблема, как и болезнь, которой этот человек болен. Дазай не испытывает угрызения совести хотя бы потому что сам он ничего бы не сделал с этим. Не планировал, не хотел, даже не предполагал. И пусть все складывается достаточно удачно для завершения задания, а Достоевскому остается жить примерно несколько недель, Осаму все равно нервно сглатывает комок, который душит в глотке, заставляя непроизвольно вздрагивать от мысли о смерти этого человека. Потому что страшно. без приписки имен или званий. Просто страшно. Удивительно, как сильно поменялось его отношение к смерти после того, как он покинул Портовую мафию. Осаму горько усмехается, бросая смартфон на тумбочку возле койки. Его номер также отправляется в черный список. Достоевский шумно вздыхает, очищая информацию на сим-карте и отправляя ряд номеров в черный список, затем прячет телефон в карман пиджака, оборачиваясь к Огаю, который достаточно долгое время уже объясняет всю ситуацию Николая. Тому не особо понятно, его японский, к сожалению, не так хорош, а босс Портовой мафии слишком красиво и замудренно говорит, что делает проблему понимания еще между иностранцами еще более острой. — Ладно, — хмурится Николай, подписывая бумаги. — У меня вопрос на счет того, кто будет донором легких. Есть какая-нибудь информация? Огай в ответ улыбается, забирая папку с документами и убирая ее на полку. — Не беспокойтесь, здоровый и не курящий выходец из Германии. Поймав на себе взгляд, полный непонимания, Мори плавно опускается в кресло и продолжает: — Пропал без вести пару месяцев назад, так что никаких проблем с перевозкой не будет. Доставят живого через неделю, за это время я подготовлю вашего босса к операции. Николай хмурится, но кивает в ответ. Этот японец не вызывает никакого доверия, но копия договора у них на руках, Достоевский под капельницей, в руках Огая мрт его легких и первая информация о состоянии русского. — Его легкие в печальном состоянии, — подытоживает Мори, пожимая плечами. Его лицо сосредоточено, багряный взгляд бегает по строчкам. — Если честно, я все еще не понимаю, как он вообще живет с таким кустарником, от его легких в прямом смысле слова практически ничего не осталось. — Операция может помочь? — мрачно спрашивает Гоголь, нервно барабаня пальцами по столешнице. — Если нужны какие-нибудь лекарства, вы только скажите… — У меня есть все необходимое, — мужчина жестом заставляет русского замолчать. — Операция может спасти, но также может и убить его. На данном этапе я не могу ничего гарантировать. Но вы в любом случае уже ничего не теряете. Ему осталось не больше двух недель. Это звучит страшно, как ледяная струя в грудь или гонг за затылком. Николай вздрагивает от столь прямой информации, пытается ее переварить, но получается с трудом. Паническая атака бьет под дых, выбивая из груди воздух. Блондин беспомощно смотрит на японца, который в ответ протягивает ему стакан воды. — Вам стоит обратиться к психиатру. Совет остается без комментариев. За ними наблюдает Достоевский, сменивший выходной костюм на мятую футболку и небрежно собравший черную смоль волос в хвост. Ему сказали соблюдать постельный режим и покой, миловидная медсестра помогла разобраться с работой всей техники в палате и подняла жалюзи, за которыми был коридор и выход к кабинету Огая. Оттуда было видно, что мужчины обсуждают сейчас показатели, которые недавно получил Мори. Достоевский выдыхает, опуская взгляд на руки, исколотые иголками от капельниц. Сегодня нужно сделать еще три по двадцать минут, затем его отпустят заняться своими делами, также приготовят койку на длительное сохранение. И молодой человек все никак не может осознать факт того, что все это делает этот мужчина, статный и невероятно красивый, от взгляда которого воздух застывает в глотке. Огай разговаривает мягко, словно обнимая бархатом своего голоса. Конспектирует симптомы сам, не просит медсестер, никого не гоняет и не повышает голоса. В соседних палатах, как понял Федор, лежат какие-то политические деятели, отдавшие огромные деньги ради того, чтобы их лечил именно Мори Огай. И среди них он, Достоевский, зависающий на несколько секунд каждый раз, когда этот красивый мужчина заходит к нему в палату. За стеклом Гоголь что-то напряженно вещает, и Достоевский щурится, пытаясь прочитать по губам, но тщетно. Тот же словно психует, нервно бьет ладонями по столу, затем встает и идет вдоль по коридору куда-то мимо, бросив короткий взгляд на Федора. Следом выходит сам Огай, но не сворачивает, а направляется напрямую к Достоевскому, кашляя в кулак. — Ваш друг не в лучшем состоянии сейчас, прошу его простить, — информирует японец, осторожно закрывая за собой дверь. Я рассказал ему подробно о вашем состоянии, думаю, он должен быть в курсе всего, чтобы в случае чего, быть готовым занять ваше место. Федор в ответ кивает, нервно сглатывая. — И да, вам следует бросить курить на это время. — Хорошо. — И вообще, было бы идеально, если бы вы не покидали палату вплоть дос амой операции, но, как я понял, у вас есть свои планы? Достоевский пожимает плечами. — Мне бы хотелось встретиться с одним человеком, мне есть, что сказать ему. Думаю, это будет правильно. — Это важно? — Да, но может подождать пару дней. Взгляд Мори немного меняется, Федор готов поклясться себе, что в этом багрянце что-то сверкает буквально пару секунд. Огай говорит про показатели мрт, про то, насколько сильно запущены легкие, рассуждает, что, возможно, именно связь с объектом любви и стала той самой спасительной соломинкой для жизни Достоевского, и именно поэтому сейчас он все еще здесь, хотя по показателям должен быть уже давно мертв. Но что-то все еще заставляет сердце биться. А Достоевский смотрит на эти тонкие губы, изящно выговаривающие каждое слово, тонет в голосе, таком приятном и успокаивающем, слушает, слушает и держит в себе слезы от чувства умиротворения именно в эту секунду. Сейчас спокойно и не страшно, сейчас ничего плохого не происходит, сейчас рядом человек, который одним своим видом прогоняет страхи и нервозность. — Если честно, я поражаюсь вашему желанию жить. — Разве у меня есть это желание? Огай усмехается, дергая головой, убирая тем самым сбившуюся на лицо прядь волос. — Иначе это назвать никак нельзя. Ваши легкие практически уничтожены. Достоевского пробирает. Он дрожащими руками хватается за ткань футболки на груди. Чувствует едва уловимое биение сердца. Ощущает, как оно там, среди букета, вяло гонит кровь по всему организму. Он чувствует боль при каждом вздохе, чувствует, как мясо щекочут лепестки. Это страшно — осознавать, что в твоем организме есть растение, что оно живет паразитом и убивает тебя. С этим действительно страшно жить, страшно ощущать и понимать, что это происходит именно с тобой. — Я смогу выжить? — голос Достоевского дрожит. Ему страшно, и сейчас он не хочет скрывать своего страха. Слишком долго он прятал свое состояние среди белых лепестков. Слишком долго ненавидел себя за то, что происходит с ним. И сейчас, когда сердце трепетно стучит навстречу какому-то теплому и родному спокойствию, Федора срывает с цепей самообладания. Он давится словами, кашляет, ощущая, как бутоны застревают в глотке и не идут наружу, дрожит, позволяя чужим рукам сжать свои плечи. — Я хочу жить, — шепчет молодой человек, без сил упираясь в плечо Огая. Его тонкие пальцы хватаются за белый халат, мнут его. — Я правда хочу жить. — Я здесь, чтобы помочь вам, — голос Мори спокоен. — И я постараюсь это сделать. Пожалуйста, не теряйте самообладание. Его руки сильные и теплые, они обнимают с какой-то предательски нужной заботой, и Достоевский поддается, прижимается сильней, вдыхая запах дорогого парфюма, который кружит голову, и медикаментов. Время останавливается, не позволяя больше моменту рассыпаться песком сквозь дрожащие пальцы. Нет, сейчас Федор полностью ощущает настоящее, ощущает чужое тепло и ту обжигающую изнутри надежду на лучшее. По жилам рвется желание жить, начать все заново, забыть о страшном, просто начать жить для себя и принять все это. Огай гладит его по голове. Медленно, с заботой, на которую Федор отвечает молча, утыкаясь лбом в шею. Он не чувствует неловкость, не ощущает, что его сейчас оттолкнут. И словно знает, что сейчас ему не сделают больно. И больше никогда не сделают.