Бездарь внутри любовной трапеции

Накахара лишь кривит губы, когда на фоне голос Кое приобретает негативный окрас. Она стоит в дверях палаты, сжав пальцами собственные локти, прожевывает нотацию, приводя достаточно логичные доводы, и каждый раз шумно вздыхает, когда Чуя в ответ лишь пожимает плечами, соглашаясь с ее словами. Смартфон, по которому Накахара говорил с боссом буквально полчаса назад, летит случайно с койки на пол. А Одзаки продолжает давить на совесть, которая и так изрядно помучалась. — Я не отказываюсь от лечения, — спокойно отвечает на все возгласы молодой человек, поднимая упавший телефон. — Серьезно, меня лишь переводят на домашнее лечение. Ко мне также будет приходить врач, все нормально. — Ага, а перевелся ты из-за своего ненаглядного Осаму, который кинет тебя спустя неделю, — парирует в ответ девушка, утыкаясь плечом в косяк. — Что тебе сказал Огай? Накахара вздыхает, застегивая сумку с вещами. — Что это все до первого инцидента с моей стороны или со стороны Осаму. — А потом что? — Зависит от моего состояния. Этот порыв вернуться пугает самого Накахару не меньше окружающих. Он собирает вещи дрожащими руками, сообщает обо всем Мори буквально заикаясь и давясь словами. Он не пишет и не звонит Осаму, словно возвращается совершенно не к нему. И избегает сообщений от него. В голове словно надувается шарик, заполняя собой все пространство и вытесняя любые мысли на счет всей происходящей ситуации. Слова Кое остаются где-то тоже за пределами, да и она уже не особо много разговаривает. Убеждать Накахару нет смысла, кажется, но он сам сомневается в правильности своих действий. Страх все еще бурлит где-то в груди, бьет по сердцу, но игнорировать его выходит легче, чем кажется на первый взгляд. И когда последний карман на дорожной сумке застегивается, Чуя лишь нервно трет вспотевший лоб и шумно вздыхает. — Переживаю, — он говорит тихо, но девушка слышит его. И не осуждает в ответ. — Ты правда уверен в своем решении? — Не знаю. Палата обнимает запахом медикаментов в последний раз, и Накахара медленно выходит за ее пределы, ощущая, как с плеч падает что-то тяжелое и с грохотом разбивается за спиной. Одзаки идет следом, ритмично стуча каблуками по кафелю. Ныряет тонкими ручками в сумку, чтобы выудить увесистую связку ключей с миленьким брелоком в форме буковки «Y». Молодой человек не обращает на это никакого внимания, а девушка лишь нервно хрипит, сильней запахивая бордовое пальто. — Мне надо зайти к главврачу, забрать необходимые справки, — резко останавливается девушка, схватив Чую за рукав куртки. — Не подождешь меня здесь? Огай попросил кое-какие документы и… — Да, все в порядке, — кивает в ответ Накахара, дергая рукой. Она быстро шагает по белому коридору, выделяясь ярким пятном, словно гроздь смородины на снегу. Тонкие пальцы, стянутые перчатками, сжимают кожаную ручку дорогой сумки. Они нервно напрягаются при каждом шаге, словно девушке тяжело. Но Кое каждый шаг делает изящно, будто в ее руках заключается вся красота этого мира, а ее бедра крутят планету. За ней — шлейфом дорогой французский парфюм, буквально кружит голову, и Накахара впервые за долгое время сморит на коллегу не как на убийцу, а как на молодею женщину, стройную и хрупкую, изящно плывущую по коридору в бордовом длинном пальто, подчеркивающем подтянутую фигуру. Чуя смотрит ей вслед до самого конца, пока тонкий стан не скрывается за поворотом. В коридоре неуютно. Пустота по обе стороны давит и растягивается, отчего Чуя невольно дергается, но пытается найти успокоение в смартфоне, который нервно пищит, информируя о входящем вызове. Номер — неопределенн, и Накахара морщится, уставившись на побитый экран. Через несколько секунд тот потухает. Но абонент на том конце оказывается слишком настойчивым, поэтому еще через пару секунд коридор вновь оглушает писк стандартного рингтона. Молодой человек морщится, ощущая нервозность где-то в районе глотки, но все же ведет пальцем по экрану, отвечая на звонок. — Кто это? На том конце провода долго хрипят, словно собирая слова в кучу и выстраивая что-то логичное. Накахара нервно сглатывает, ощущая какое-то странное родство с этим незнакомцем, словно этот звонок является чем-то невероятно важным. И нужным именно сейчас. — Ты должен знать обо мне, — человек говорит с акцентом, достаточно сильно режущим слух, и внутри Чуи резко все падает вниз. — Меня зовут Федор. Тот самый, проносится в голове Накахары. Этот тот самый человек, который испортил все. Тот, который пытался забрать Осаму. Это та самая русская шлюха, к которой Дазай уходил каждую проклятую ссору. Чуя судорожно закусывает указательный палец, стараясь привести дыхание в норму. Где-то в груди рвется с цепей истерика, а желание кинуть телефон в стену напротив фактически хватает за слабые руки. Но молодой человек продолжает сидеть тихо, рвано дыша в трубку. — Прости, что объявляюсь так внезапно, — его голос дрожит. Накахара ощущает костями, что Достоевский также нервничает, пытается найти этому хоть какое-то объяснение, но в голове шумит злость и обида, истерзанная воспоминаниями. — Что тебе нужно? — сдержанно шепчет Чуя. — Поговорить. — Я слушаю. Помехи проглатывают кашель Достоевского. — Нет, ты не правильно меня понял. Прости, возможно, это из-за языкового барьера, — голос Федора падает вниз и запинается на словах, и Накахара буквально чувствует его панику в своих руках, сжимая ладони в кулаки. Но надо быть спокойнее. — Ты хочешь встречу? В ответ тишина. Ее комкает скрип и рваное дыхание, но абонент словно давится словом, которое необходимо сейчас произнести. Накахара чувствует этот комок в собственной глотке, суетливо убирая челку со лба. — Хорошо, — не дожидаясь ответа от Достоевского, выдыхает рыжеволосый. — Я могу сегодня, адрес и время скинешь на этот номер. Он скидывает звонок, не слушая ответ. В горле противно першит, а руки трясутся, едва удерживая смартфон. Коридор по обе стороны растягивается, превращаясь в бесконечную прямую, а сам Накахара словно уменьшается в разы, обнимая собственные плечи. Они видит себя со стороны, видит свое время и то, что ложится черным пятнами на него, выжигая пленку. На ней рваными кадрами — Осаму, красивый, родной и до боли свой. И Чуя тянется к нему, растягивает хронометраж. Они нарисуют новую историю, они сделают все правильно, чтобы им обоим было комфортно, чтобы ничего плохого больше не происходило. Накахара обнимает грязную ленту своей жизни, прижимает к груди, смотря на маленького себя в белом коридоре наркологической клиники. В конце — дверь, за которой тот самый мир, полный жизни, счастья и горьких, обжигающих слез. И все возможности начать новую жизнь. — Напомни мне, что я не нанималась ему в секретарши, — процеживает сквозь зубы Кое, нервно опуская сумку рядом с трясущимся Накахарой. — И что я не обязана бегать за его документами. Ее голос вырывает Чую из истеричного подсознательного и хлопает по бледным щекам, возвращая в реальность. Молодой человек трясет головой, поправляя рыжие волосы, затем поднимает взгляд на девушку, которая что-то раздраженно печатает в смартфоне. — Иногда мне кажется, — ее вздох шумно бьет по белым стенам. — Что вариант уйти из Портовой мафии не такой уж и нелепый. Чуя в ответ лишь криво улыбается, поднимаясь с кушетки. Идет за стройной высокой фигурой, смотря на ту самую дверь, за которой его ждет будущее, которое построить может только он сам. И, возможно, Осаму будет тем, кто захочет помочь ему в этом. В салоне автомобиля пахнет смесью женских духов, Накахара морщится, пристегивая ремень на сидении рядом с водителем. Кое ведет себя спокойно, по-хозяйски бросая смартфон на бортовой компьютер и щелкая магнитолой. Из плохо закрытого бардачка торчит женская перчатка. — Твоя? — удивленно спрашивает молодой человек, поддевая пальцем черную ткань. — Не помню, чтобы ты носила такие перчатки… — Они, — девушка нервно кашляет, ударяя ладонью по крышке бардачка. — Новые. Недавно купила. — А. Автомобиль мягко трогается с места. Из колонок тихо играет добрая грусть, напевая что-то на итальянском. Погода за окном настойчиво портится на глазах, очерняя замученное холодами небо. Облака нависают над городом, напарываются тушей на шпили небоскребов, сбрасывая вниз холодные капли. — Ощущение, словно меня год не было здесь, — вздыхает Накахара, откидывая голову на подголовник. — Все такое странное. — Всего лишь месяц, — подмечает Одзаки, сворачивая с главной дороги. — Надеюсь, обратно тебя не загребут. — Тоже. От него пахнет медикаментами. Прием таблеток через сорок минут. Целый список необходимых лекарств покоится где-то на дне сумки. И все это сейчас — часть жизни Накахары, важная часть. И ее стоит просто принять, пройти стойко, не стыдясь и не жалея. В руках нервно завибрировал смартфон, сообщая о входящем сообщении. На экране — все тот же скрытый номер, с которого звонил Достоевский. И адрес какого-то недорогого кафе в этом районе. И время. Буквально через пару минут. — Погоди, — молодой человек резко хватает девушку за локоть и тянет на себя, показывая ей адрес на экране. — Мы можем заехать сюда? — Чего? — Одзаки морщится, смотря в экран, затем вздыхает и включает поворотник. — И зачем? — Меня там ждут. — Осаму? — Нет. Но тот, кто тесно связан с Осаму. Слишком тесно. И этот кто-то расскажет все, что Накахара попросит. Девушка ведет машину плавно, сворачивая в какой-то темный переулок. Затем достаточно резко тормозит около забытой богом забегаловки. Здесь пахнет жаренным тестом и рыбой. И очень безлюдно. Чуя сглатывает, но все же щелкает ремнем безопасности, выходя из автомобиля. — Мне тебя ждать? — слышит Накахара голос Кое из салона. — Думаю, я дальше как-нибудь сам, — улыбается в ответ Чуя. — Спасибо. — Не стоит, — девушка медленно поворачивает ключ. — Передавай привет Йосано. — Пошел ты. Автомобиль срывается с места, оставляя за собой пыль и стойкий запах бензина. А Накахара просто смотрит вслед, думая о том, что скорее всего в этой истории все хорошо. Точно лучше, чем у него. Заведение, которое выбрал Достоевский, отталкивает одним своим видом. У Чуи множество вопросов, но он лишь молча подходит к нужному столику, смотря на худощавого иностранца. Тот поднимает на него взгляд и Накахара на секунду замирает, ловя какую-то слишком родную боль в этих лиловых глазах. Медленно садится напротив за стол, не разрывая зрительный контакт. Никто из них не здоровается, слова им сейчас не нужны. Где-то потерялся официант, запах рыбы сильно бьет по носу, но небо смотрит в мертвый пурпур глаз напротив, а все вокруг теряет свою осязаемость и свой смысл. Он слышит дыхание русского, такое хриплое, болезненное. Тот молча достает пачку сигарет из кармана пальто. Затем жестом подзывает официанта и на ломанном японском просит алкоголь. Через несколько минут все той же тишины, официант приносит стакан с чем-то достаточно ярко отдающим спиртом. Накахаре некомфортно. Лиловые глаза напротив смотрят спокойно, даже с какой-то усталостью. Достоевский ничего не говорит, лишь вертит в тонких руках стакан с чем-то крепким, но Чуя не особо вникает, что это. Тишина постепенно натягивается струной. Федор смотрит на японца внимательно, замечает серость на коже и впалые щеки. Не стоит быть предсказателем, чтобы примерно понимать, из-за кого конкретно этот человек так сильно пострадал. Но все же с горечью отметить про себя, что и он, и Накахара сейчас очень сильно похожи, нужно. И рыжеволосый ерзает под прямым взглядом русского, нервно смотрит на стакан с коньяком, затем на пачку сигарет. А Федор про себя прикидывает, насколько ему станет плохо от одной пачки Беломора. Но этот разговор серьезней, чем кажется на первый взгляд. И им обоим есть, что сказать друг другу. — Так, — медленно начинает Накахара, наблюдая, как Достоевский делает глоток. — Зачем ты хотел встретиться? Ведет глазами следом на тонкой рукой русского, смотрит на пальцы, что выуживают сигарету из пачки на столе. На упаковке иностранные буквы, скорее всего русские, запах табака — отвратительный и крепкий. Федор медленно закуривает, убирая с лица черные пряди, затем стягивает с затылка белую шапку и кладет ее также на стол. — Осаму, — тихо отвечает русский. Накахара молчит. Колеблется, затем медленно протягивает руку в сторону Достоевского ладонью вверх. — Можно? Федор бросает взгляд на тонкие пальцы, бледные, истерзанные какими-то мелкими шрамами, на секунду замирает, затем осторожно кладет сигарету в руку Накахары. — Да, угощайся. Сигареты Достоевского горчат. В горло проваливается никотин, обжигает стенки, травит легкие. Чуя кашляет, понимая, что его сигареты гораздо легче и приятнее. В голове сразу возникает вопрос, что заставило русского вообще начать курить настолько тяжелый табак. Человек напротив же курит спокойно, затягивается медленно, смотря теперь уже куда-то в сторону. Его кожа теряется на фоне известки на стенах вокруг, а этот пурпур в глазах выглядит слишком пугающим, словно глаза слепнут. Дым летит вверх, кутая неумелых собеседников в своей серости. Разговор не строится по негласному желанию обоих, слова спотыкаются об одно имя, связавшее узлом судьбы. — Итак, Осаму, — продолжает Федор, шумно вздыхая. — Что ты хочешь спросить у меня? — Вы спите? Вопрос заставляет усмехнуться. Накахара выглядит молодо и невинно, голубые глаза — наивные, практически детские. Даже говорить правду не хочется, чтобы не расстраивать. Но он шел сюда именно для того, чтобы эти краски в глазах не посерели окончательно. И потому что еще не поздно исправить хотя бы что-то. Федор не помнит, когда конкретно стал испытывать чувство вины конкретно перед Накахарой, хотя он даже не знает, что именно связывает его и Дазая. Осаму никогда не рассказывал об этом рыжеволосом, как о своем партнере. Более того, Осаму в принципе ничего не рассказывал, лишь упоминал о своих чувствах к этому человеку, о боли и о том, что именно этот человек разрушает их обоих. — Сам как думаешь? — отвечает вопросом на вопрос Федор, вновь затягиваясь. — Если бы это было не так, вряд ли мы бы сейчас оба сидели тут. Чуя лишь опускает взгляд, полный боли и горечи. Нервно курит, не скрывая дрожь в тонких пальцах. Русский не вызывает ненависти или злости, его потрепанный вид красочно говорит за него самого. Он тоже испытал на себе гнев Осаму во всей красе. И тоже почувствовал эту боль. Достоевский молчит, чувствуя, как в груди ноет совесть. Смотреть на Накахару слишком больно, фактически невозможно. — Дай еще сигарету, пожалуйста, — тихо бросает Чуя, давя тлеющий окурок в стеклянной пепельнице. Он курит много, одну за другой, а Федор лишь молча наблюдает. — Зачем ты это делаешь? — наконец решается на самый главный в этом разговоре вопрос Накахара. — Делаю что? — Забираешь у меня Осаму. Достоевский чувствует, как заходит послушно в угол. — Но ведь он сам идет ко мне, — тихо отвечает русский. Спорить бесполезно, Чуя понимает это. И вновь тишина, ртутью забивающаяся в вены. Накахара в панике ищет возможность продолжить разговор и узнать у Федора как можно больше, а Достоевский лишь молча курит, смотря на рыжее нечто напротив, такое нервное и забитое. — Ты любишь его? — Федор нарушает тишину резко. Вопрос застает Накахару врасплох. Ответить сразу не дает резкая боль в груди и раны, что напоминали о себе каждый раз. — У меня нет выбора, — шепчет Чуя, уже смело беря чужой стакан с алкоголем и делая глоток. — Всегда есть выбор уйти. Рыжеволосый в ответ усмехается, поглаживая ладонью ребра. Где-то там шрам, который никогда не сойдет с бледной кожи. Шрам, с которым клеймом в душу забиты слова любви Осаму. — Поверь, у меня его нет. Достоевский с минуту молчит. Анализирует, что делать дальше. — Или ты не хочешь. — Или не хочу, — кивает в ответ Накахара, снова закуривая. — Стоят ли твои чувства к Осаму всей той боли, что он причинил тебе? — голос русского звучит тихо, что заставляет Накахару податься вперед, чтобы расслышать каждое слово. — Просто подумай, стоит ли сам Осаму всего этого? Ответа нет, они оба это понимают. И Чуя понимает, что Федор в том же положении. И что они оба связаны удавкой по имени Дазай Осаму, которая может убить их. И они оба добровольно возвращаются. — Вы ведь вместе? — Достоевский задает этот вопрос осторожно, наблюдая за реакцией японца. Тот непонимающе хмурится. — Странный вопрос. — Если что, я не в курсе, что между вами, — поспешно поясняет русский, щелкая ногтями по стеклу стакана. — Он ничего мне не рассказывал. Внутри Накахары все рушится. Нет, это логично, это в стиле Осаму, и глупо ожидать от него чего-то другого, но внутри бушует ураган боли и обиды за себя. За то, что он, Накахара, опять где-то там, теряется среди всех, с кем спал Дазай. Просто один из, просто очередная замена. И теперь глаза, с которыми шатен смотрел на него в палате, не кажутся такими искренними. — Это было предсказуемо, — с горечью отвечает японец. — Это похоже на Осаму. — Но он всегда говорил, что любит тебя. — Да, — перед глазами Чуи все плывет. — Мне тоже. Достоевский закуривает последнюю сигарету, заглушая в голове слова Огая о том, что сейчас стоит с этой привычкой попрощаться. Смотрит на разбитого Накахару и думает о том, насколько же этот мальчишка не заслуживает всего произошедшего с ним. — Прости, — тихо бросает Федор. — Ты не виноват в том, что любишь его, — шепотом отвечает рыжеволосый. — Никто из нас в этом не виноват. — Моя вина цветет здесь, — русский сжимает рубашку на груди. — Так что, считай, я получил свое. Накахара смотрит на костлявые пальцы, и до него доходит слишком медленно смысл слов Достоевского. Он плохо помнит, как подскакивает с места, ударяя ладонями по липкой столешнице, как его через долю секунды оглушает грохот упавшего назад стула. Как мертвецкие глаза Федора смотрят на него с болезненной добротой и грустью. И как он сам буквально ощущает в груди боль и отчаяние. Он хватает чужие ладони и сжимает их со всей своей ничтожной силой, тянет ближе, чтобы просто поделиться хотя бы частичкой своей жизни и тепла. И ощущает нервный мандраж русского, который, судя по всему, тот скрывал весь разговор. — Насколько все серьезно? — нервно спрашивает Накахара, наклоняясь ближе. — Как давно? Достоевский давится словами, теряясь от такого напора. — Сейчас сделано все необходимое, — спутанно отвечает он. — Скоро операция и… — Можно мне поддержать тебя? — Зачем… — Можно? Русский в ответ растерянно кивает, наблюдая, как японец поднимает стул и вновь садится напротив. — Мне не стоило говорить об этом… — тихо начинает Достоевский. — Спасибо, — резко перебивает его Чуя, слабо улыбаясь в ответ. — Спасибо, что рассказал. Они чужие друг другу люди, их ничего не связывает, кроме чувств к Осаму, но сейчас рука одного из них греет руку другого. — Мне бы хотелось, — так же тихо продолжает Накахара. — Чтобы эта встреча не была последней. Мой номер, сохрани его, пожалуйста. — Зачем? — Федор нервно сглатывает, встречаясь с синевой глаз, спокойной, с примесью такой знакомой боли. И кажется, что где-то внутри сердце пропускает удар. — Чтобы не сойти с ума, — выдыхает рыжеволосый. — Нам это необходимо. Они прощаются нервно, и Накахара закидывает сумку на плечо, вызывая себе такси до дома, в котором сейчас его ждет тот, кто принес много боли. Где-то в душе становится легче, разговор с Достоевским действительно приносит свои плоды, и Чуя не чувствует больше страха. Странно, действительно странно, что именно сейчас внутри нет больше бушующей бури, лишь штиль, предвещающий что-то новое, необычное. Он обязательно поговорит с Осаму обо всем, что узнал. И они вместе придут к какому-то решению. Ведь именно так и строятся отношения, основанные на любви и доверии. И им ничего не мешает сделать к этому первый шаг. И именно Достоевский сейчас толкает Накахару идти вперед, делая добровольный шаг в сторону, не осуждая и не вызывая негатива. Они все поступают правильно. И поэтому… — Я ждал тебя, — улыбка Осаму греет сердце, а его объятия дарят ощущение безопасности. — Спасибо, что не отказался от меня. Накахара жмурится, утыкаясь носом в любимое плечо, тонет в запахе любимого парфюма, подаренного им же на новый год, и чего-то вкусного с кухни. Они начинают новую жизнь. Прямо сейчас.