Лестница в Небо

Где начинается и заканчивается человечность? Право ли это, дарованное с рождения? Зарабатывается ли оно? Можно ли назвать это бременем? Мама была весьма человечной. Эта человечность переполняла ее и вытекала слезами, выдыхалась с каждым стоном боли и невообразимой муки. Человечность ее была прочно переплетена с религией, верой в то, что все испытания, дарованные Богом (надо же какое слово — дарованные) — маленький ключик к счастью и вечному блаженству. «Нам тяжело, потому что люди — грешны. Грехи наши пошли ещё с начала начал, когда наши прародители съели запретный плод. И потому мы отмаливаем их». Она нежно расчесывала его сальные волосы и гладила по голове. Ее нежные синие глаза смотрели на него, будто видели его насквозь, но в них сияла любовь. «Ты мой маленький ангел». «Ты хороший мальчик и я горжусь тобой». «Нам сейчас тяжело, но потом будет лучше». Он забыл ее голос. Он забыл и даже бессмертие не может вернуть ее. Он помнит, что у нее всегда были книги. Толстая Библия, потрёпанная, кое-где ее обложку украшали засохшие капли крови — отец бил ею, пока мать забилась в углу и рыдала, маленький бульварный роман и маленькая книга про Золушку. Все невообразимо маленькое, потрёпанное, блеклое, с отрывающимися страницами и желтизной на них. Он помнит ее глаза. Глаза, отражающие весь спектр скрытых эмоций матери. Ее глаза блестели, пока губы дрожали, когда ей наносили удар за ударом. «Дио». «Дио, ты не должен так поступать. Это плохо». «Дио, пожалуйста!» «Дарио, пожалуйста!» «Эй, посмотрите на этого крысеныша! Я хочу посмотреть, что у него внутри! Готов поспорить, что его кишки также прогнили, как и у его отца!» «Так ты — Дио Брандо?» Дождь до сих пор не стих, и лишь тяжелые отдаленные удары лопаты прерывают шум. Дио перелистывает страницу «Гордости и Предубеждения», лёжа на скромной кровати мертвых крестьян. Рука Джонатана лежит под его головой, холодная и жесткая. Ноги Дио лежат на ногах Джонатана. Юпитер сверху. Бык внизу. — Маме нравилась эта книга, — задумчиво отмечает Дио, — Но меня же она ничем не привлекает. Даже желания дочитывать нет. Ты читал ее? О чем я говорю? Конечно же, нет. Ты и книги, которые нам задавали, с трудом осиливал. А потом полдня ныл о том, как все грустно. Драматично смотрел в окно и спрашивал меня: «Дио», — говорил ты, — «Если наше существование столь печально, то почему нам напоминают об этом в книгах?» Идиот. Наша реальность куда печальнее, чем то, что описывают в книгах. Хотя откуда тебе об этом знать? Откуда? Тело Джонатана не отвечает. После того, как Дио позволил мальчишке похоронить своих родителей — между прочим, весьма великодушно позволил! — тело разом обмякло, будто это и не мощный кулак Джонатана пробил живот Дио насквозь. Злость и ярость наполняют Дио. — Ты омерзителен. Мало того, что огромная туша, так и продолжаешь бороться со мной. И все это ради чего? Ради куска хлеба на столе. Дио злобно пинает ногу Джонатана. Книга, небрежно отшвырнутая, летит на пол, окруженная двумя вырванными страницами. — Ты идиот. Но даже в твоем мозгу зародился план. Попытка сломить мой дух, стереть мою сущность. Ты так соскучился по собакам, а, ДжоДжо?! Если бы не маска, если бы не эта чертова маска — наше начало, я бы сдох как собака, опьяненный твоим ядом, пускающий слюни на каждое твое мерзкое прикосновение! На каждый зов моего, Дио, имени! Ты так долго пускал мне пыль в глаза, что почти обманул. Почти. Я все равно обхитрил тебя, ДжоДжо. Я тебя обхитрил и вот твоя лучшая часть здесь. Со мной.

***

— Мама. Дождь продолжает лить как из ведра, но Робби не замечает холодных капель. Руки горят от напряжения. Кажется, что вот-вот очередная тяжёлая капля пробьет в мальчишке дыру. Он не знает, что сказать мертвой. Что лучше бы умер с ней? Не спустился бы? Что стоило ему пойти отпирать дверь вместо отца? Для всех этих слов уже слишком поздно, но они горят в горле, царапают изнутри когтями горечи. Он понимает, что все, кого он знал умерли, лишь когда собственноручно укладывает мертвых в мокрую яму. Господи, еще утром они были живы! Только тогда он дает волю слезам, потому что еще там, в доме, он надеялся, что родители еще живы. Он даже не осознавал факта их смерти. А теперь он ревет и его наполняют скорбь и ужас, потому что он наконец-то понял. — Я не знаю, что мне делать. Ему некуда бежать. Негде спрятаться. Его догонят и он повалится на мокрую и холодную землю и она поглотит-пожрет-переварит юношу. — Прости. Его мама уже не ответит и не успокоит, не скажет, что хочет только одного — чтобы ее дитя продолжало жить. Она лежит глубоко-глубоко под землёй до тех пор, пока не начнется Страшный Суд и мертвые не встанут из своих могил. Робби ревёт, его зубы стучат друг об друга то ли из-за холода, то ли из-за страха и ничего уже не может сделать. Он похоронил маму рядом с отцом. Чуть подальше — соседа и его жену. Ещё, совсем недалеко — трупы, несмотря на то, что они были досуха испиты, тяжело было переносить — семейство, где жила прекрасная девушка, которая изредка замечала как на нее смотрел Робби и улыбалась. Она больше никогда не улыбнется ему. Страх и горе охватывает все существо Робби. Он хочет выть и скулить от бессилия как раненный волк. Робби втыкает лопату в мокрую землю и падает на колени, закрывая лицо грязными руками. Он похоронил. Он их всех похоронил. Слезы текут по грязным щекам, пока мальчишка тщетно пытается стереть их. Он пытается быть сильным. Показать, что даже несмотря на нависшую над ним угрозу смерти все будет хорошо. Он хочет, чтобы все происходящее оказалось сном. Чтобы он проснулся и узнал, что уснул, пока сторожил овец и одна из них пытается прожевать его волосы. Он отмахнется от овцы и достанет кусок хлеба в платке, кусок хлеба, который испекла его… мама. Это все сон. Это кошмарный сон. И до тех пор, пока он не проснется — он должен сделать все, что в его силах, чтобы вернуться и отпеть свою деревню. Внутри лишь пустота. Она сжирает изнутри и дерет когтями, будто проделывая в животе дыру. — Я мало чем могу помочь. Да и до этого… ничем не помог. Я обязан вернуться домой, чтобы вы могли упокоиться. Это немного… но это все, что я могу сделать!

***

Дио запускает пальцы в свои отросшие волосы и тихо шипит. Времени слишком мало, а мальчишка… Этот мальчишка слишком долго копается. Чего сложного — выкопал, скинул тело, да припорошил землей? Почему его окружают одни идиоты?! Дио чуть ли не кожей ощущает, как каждая секунда песчинкой сыпется на него сверху вниз. Где голова Джонатана? Что он сейчас делает? Зная ДжоДжо, стоило догадаться, что он не будет спокойно дожидаться в особняке. Ох, да где, черт его побери, этот гадкий крысеныш?! Дио готов держать пари, что он уже на половине пути к Цеппели! Стучит дверь. Дио в бешенстве приподнимается на локтях, а затем резко опускается. Принимает расслабленное и властное положение, слегка придерживая своими ногами ноги Джонатана. Руки Дио скрещены. На лице застыла маска безразличия. Он ждёт, пока мальчишка зайдет в комнату и медленным, сладким как мед голосом спрашивает: — Похоронил? Я уже думал, что ты решил лечь рядом с ними, иначе почему же ещё ты так долго копался. Мальчик не смотрит на вампира. Внутри него смешиваются ярость и страх, переплетается подобно лозе и распускается ядовитыми цветами — ненавистью. Дио едва заметно ухмыляется, видя внутренние колебания. — Земля была мокрая. Тяжело копать, — его глаза занавешены мокрыми прядями. Губы едва заметно дрожат. Дио не впечатлен. «Он ничего мне не скажет. Трусливая тварь. Только и может, что ныть и трястись. Да… в глаза ничего не скажет, а вот нож в спину прекрасно воткнет. Пусть попробует. Наивный мальчишка думает, что может навредить мне, Дио? Смешно!» Грязный оборвыш. Теперь сирота. Дио мог бы посочувствовать, если бы испытывал жалость, но… он ее не испытывает. Все, абсолютно все в этом мальчишке до одури раздражает, выбешивает. Он жалок и беспомощен — вы только посмотрите на эту побитую собаку! Хочется взять в свои руки эту тонкую шею и душить, душить, душить, пока в этих янтар… — какого цвета у мальчишки глаза? — глазах не погаснет жизнь! Как вообще можно быть настолько жалким?! — Если ты хоть на каплю приблизишься к моему величию, то поймешь, что чем меньше ты привязываешься, тем меньше тебя ограничивают. Все, кто окружают тебя обязательно чего-то хотят от тебя. Твоей силы, твоей славы, а кто-то… — Дио протыкает своими пальцами тело Джонатана, — твоей слабости ради собственного удовольствия. От таких следует избавляться. Пока не поздно. Пока они не подмяли тебя под себя. Сильный обязательно сожрет слабого. Главное — сразу понять, кто слаб. — И кто же из вас слаб? — тихо спрашивает Робби и это подобно раскаленной кочерге для Дио. Вампир резко подрывается и хватает мальчишку за шею. Тот задыхается его голубые (ах! Они оказывается все-таки голубые!) глаза закатываются, а руки… Эти слабые жалкие руки пытаются остановить такого венца творения, как он, Дио! Клыки сами выходят из-под губ, придавая Дио звереподобное выражение лица. Янтарь сменяется алым, но не вечный голод тому виной, нет. Его наполняет гнев и ярость. — Отвечай, ублюдок! Кого из нас ты, сучье отродье, считаешь слабым? — бешено рычит Дио в лицо мальчика. Дио разгадал загадку Джонатана — на кровати он не может точно распознать колебания — следовательно, найти источник. Этот крысеныш сдохнет, если не даст правильный ответ. Капилляры вокруг голубых глаз начинают лопаться. Он сдохнет. Сдохнет. Сдохнет! — ДжоДжо, — хрипит ублюдок и его отшвыривают прямо в стену. Он ударяется и валится на пол как тряпичная кукла. И не встает. Но Дио плевать, он подходит к телу Джонатана и зло шипит, положив руку тому на грудь: — Это все из-за тебя! Эта тварь показала свои зубы только из-за того, что ты попытался подорвать мой авторитет! Ты всегда все портишь! Слышишь?! Всегда, ДжоДжо! — Дио только начинает свою гневную триаду, но Джонатан кладет свою руку поверх руки Дио. Дио поджимает губы и проводит другой рукой по своим волосам, пытаясь их пригладить. Ненадолго устало прикрывает глаза, а затем садится рядом с Джонатаном и тихо продолжает, — Все должно было быть не так. Ты не должен был защищать эту крысу. Хотя, чему я удивляюсь… Джонатан Джостар — защитник слабых и убогих. Он пригреет тебя, едва ты проявишь каплю слабости, но после ты будешь есть из его рук, — он протягивает руку и гладит пальцами грудь Джонатана, — Посмотри, как я размяк из-за тебя… Мою голову все чаще и чаще наполняют мысли, что дурман, который ты столь усердно в меня вводил не столь плох. Царство невиданного счастья. Небеса. Ты гладил меня по волосам, обнимал и успокаивал, когда я пытался выбраться из твоих оков. Если бы не Пендлтон и моя удача, я бы сейчас лежал в твоей кровати, и мы бы обсуждали Диккенса. ДжоДжо… что же ты со мной сделал, м? Если я помышляю о нашей близости даже сейчас? В нашей истории всегда было то, что мешало нам понять друг друга. Хоть я и не думаю, что желал бы того еще год назад. В некоторой степени и не желаю сейчас. Клянусь, жажда мести за мое жалкое существование все еще переполняет меня, но как можно сравнить свечу с бушующим огнем? А этот огонь… Этот огонь так легко распалить! — после резкого крика, Дио ядовито шепчет, — Ох, ты действительно частично меня сожрал. Отвратительно. Может, ты и не можешь увидеть меня сейчас, но все над чем я работаю — это установление нашего господства над жалким человечеством. Едва я убью Цеппели, как продолжу подниматься на вершину. Но ты же… Ты сердоболен. Ты не хочешь убивать. Ты как моя мать и это печально, потому как судьба ее весьма незавидна. У тебя есть шанс выжить и подняться вместе со мной, — здесь Дио ненадолго останавливает свой монолог, а затем шепчет, — Сделать то, о чем она и помыслить не могла. Мы будем двое как один. Единый Бог. Мальчишка на полу стонет. Видимо, еще не сдох. Дио мало какое до него дело. Он ухмыляется, пытается выдать нежную улыбку, но даже ее он искривляет, очерняет собой. Выходит только ядовитый оскал. — Как Единый Бог. Ты всегда был тупым, ДжоДжо. Тупым и добрым. Преданным как собака. А раз так, то не лучше ли будет, если у собаки будет хозяин?! Голову Дио теперь наполняет гордыня и жадность, порождающие страшные идеи. Одна — ужасающая, мерзкая и крайне нелицеприятная — поднимает свою уродливую голову и гадко шипит: «ДжоДжо сильный… Можно же взять эту силу, пока его нет рядом… И… подмять под себя… Взять! Украсть! Отобрать! До тех пор, пока сам ДИО не станет лучшим! Не станет центром жизни не только Джонатана, но и жалких смертных! До тех пор, пока они не сожмутся в комок и не взмолятся о пощаде, а сам Джонатан не увидит, что нет никого на свете сильнее и выше ДИО!» И идея эта столь для Дио приятна, что он, привычно почесав шею, случайно ее пронзает. Осмотрев неестественно темную кровь на пальце, он заливисто хохочет: надо же! Все это время рядом была такая возможность! А он? А он чуть было ее не проворонил! Он все хохочет и хохочет, до тех пор, пока смех его не становится хриплым, а неестественно сузившиеся зрачки не начинают странно дергаться. — Не переживай, ДжоДжо! Я буду самым ласковым хозяином для такой шавки, как ты! С этими словами Дио отрывает свою руку от тела Джонатана и принимается за работу. Бешено сверкая глазами, он выбегает из жалкой лачуги на поиски сарая, по дороге снося дверь с петель и в порыве бешенства ее отшвыривая. Видел… Где-то здесь он его видел. Ах вот он где! Дио вбегает в сарай и принимается его перерывать. Серп и пила возле стены, моток неизвестно как доставшейся проволоки — неужто подарили? Превосходно! Пре-во-схо-дно! Даже сарай вызывает отвращение своей бедностью, что все еще задевает и выводит из себя Дио. Эти покосившиеся дверцы, облупившаяся краска. Дио закатывает глаза. Взяв все, что было нужно, вампир возвращается в дом. Он с садистским удовольствием расталкивает ошалелого мальчишку, изредка подпинывая, когда видит, что подросток с сотрясением практически без сил. Каждый стон как песня. Дио сует ему в слабые руки пилу и, терпеливо подождав, пока мальчишка проблюется, берет того за ухо и шипит: — Одна капля твоей желчи на мне, и я постираю свою одежду твоей кровью, понял? — затем Дио постукивает пальцем по пиле, привлекая к ней внимание, — Это — то, чем ты мою голову от моего тела отделять будешь. Все должно пройти как можно скорее. Из-за тебя и ДжоДжо мы итак слишком сильно задержались. Режь не под углом, а прямо — тогда срез будет ровный и красивый. Сначала надо будет приложить силу, когда доберешься до внешней части, потом уже легче. Резать будешь под кадыком, даже чуть ниже, но не вообще у самого основания, где-то посередине сойдет. Когда Дио видит, что у мальчика трясутся руки, раздражение вновь охватывает его. Он зло дергает того за ухо и восклицает: — Неужели ты настолько бесполезен, что не можешь даже доказать ценность своей жизни? Лишнего времени, каждой секунды, каждого вдоха, отобранного у целой деревни и твоих родителей? Эти слова достигают нужного отклика. Глаза мальчика темнеют, губы поджимаются. Дио ухмыляется, наслаждаясь слабостью жалкой букашки. Мальчишка упрямо сжимает пилу и, подождав пока Дио, смахнув со стола посуду на пол, превращая ее в черепки, снимет рубашку и ляжет, подходит к вампиру. Кожа того холодная и жесткая, как у мертвеца. Робби знает с чем сравнивает. Самое страшное — решиться, когда на тебя смотрят ничего не выражающие, даже испытывающие скуку, янтарные глаза и рассечь кожу. Кровь очень-очень медленно выступает из разреза. Увидев, что выражение лица Дио не изменилось, Робби продолжает. Он режет ниже голосовых связок, там, где находится перстневидный хрящ, хоть и сам Робби того не понимает — он не изучал биологию — не из богатой семьи. Мальчик не засекает времени — от запаха крови хочется блевать пуще прежнего, а кружащаяся голова и трясущиеся руки лишь добавляют работы. Это мало чем отличается от разделывания кролика или отрубания головы птице. Размер и ответственность разве что, а так все такое же. Например, когда Робби и отец рубили голову свинье, все было очень похоже. Наконец-то голова отделена от тела. Пришлось попотеть, чтобы не надо было проходить через позвонки, но теперь работа почти завершена. Тошнота продолжает накатывать волнами. Все плывет. Ему очень плохо. — Закончил? Теперь отнеси меня на кровать. И притащи проволоку, — лениво приказывает Дио, а у самого глаза горят предвкушением. Робби недоумевает, как отрубленная голова может не то, что продолжать свою жизнедеятельность, но и говорить, однако приказу не перечит и послушно несет капающую кровью голову на родительскую кровать. Она вся смята и перепачкана. Осквернена и это вызывает лишь злость, которую даже нельзя выразить, если хочешь прожить хотя бы еще один день. «Ты, Роберт Плант, обязан выжить. Что бы от тебя не требовалось. Нужно жить». Голос в голове чем-то похож на голоса матери и отца, сплётшиеся в единый, но сейчас есть дело поважнее и гораздо труднее. Главное, чтобы потом было кому подумать и было время для этого. С этими мыслями Робби и притаскивает проволоку, уже даже как-то отчужденно наблюдая за тем, как Дио, вырыкивая проклятия, манипулирует своей головой с помощью вен и меняющих длину волос, дабы прирастить ее к чужому телу. «Сдавайся, ДжоДжо!» Кожу продевает проволока — это странным образом напоминает Робби мамино шитье — стежок за стежком и вот перед ним абсолютно новое чудовище с перекатывающимися венами под общей кожей. У Дио куда светлее, — подмечает Робби, но даже эта мысль исчезает в общем гуле усталости. Дио зачарованно проводит одеревеневшими, едва слушающимися пальцами по телу и месту стыка, пошатываясь, подходит к запыленному зеркалу и что-то восхищенно и довольно говорит. Он поет? — Джотто… Ангел… — напевает Дио, оглаживая их с Джонатаном общую шею. «Еще чуть-чуть», — думает Робби, — «И я упаду». Ноги его подкашиваются от усталости. И он падает, глухо ударяясь об пол.

***

Эрина крепко сжимает корзинку в руках. Продолжает лить дождь, но даже он постепенно стихает. Вдруг, слышится какой-то посторонний шум, затем вскрик и Джонатан заметно напрягается. Это удивительно, потому что они поехали по известной, хоть и слегка длинной дороге, дабы сберечь лошадей. — ДжоДжо? Что-то не так? — взволнованно спрашивает Эрина, когда их повозка останавливается. Слышно недовольное ржание лошадей. Сердце девушки ускоряет свой пульс. Что-то не так. Что-то точно идет не так. — Эрина, что бы не случилось — не выходи, — тихо предупреждает Джонатан, высовывая из корзинки вены и выпуская клыки. — Что происходит, ДжоДжо? — спрашивает она шепотом, когда дверца насильно открывается и внутрь заглядывает светловолосый незнакомец в котелке с лезвиями в полях. С них стекает кровь. В руках у него нож. — Ну и красивый достался приз старине Спидвагону! Ребята, посмотрите, какая красотка! Все напряжение достигает точки кипения. Эрина кричит. Обезглавленный кучер тряпичной куклой валяется на земле. Голова с гримасой ужаса лежит где-то в кустах.