Лестница в Небо

Запах протухшей рыбы, смога и немытого тела наполняет ноздри Дио, пока они идут по темным улицам Лондона. Мальчишка едва поспевает за ним, но вампир даже не оборачивается. У него совершенно иная, несколько побочная, цель. Весь день находясь в комнате, где все напоминало о ней… Как мог он не прийти и не попрощаться? Вскоре они доходят до дома, в котором никто не живет уже восемь лет и выглядит он ветхо. Да… Никто не захотел жить в доме, где были проданы даже напольные доски, а стены уже тогда грозили обвалиться и погрести под собою своих обитателей. Дио аккуратно открывает дверь, отпинывает старую бутылку ногой немного неуклюжим, но от этого не менее привычным движением. Она, грустно позвякивая, закатывается под поеденную термитами кровать. Одна из многих испитых досуха. Интересно, — думает Дио, проводя рукой по остаткам одеяла, — Каково было Дарио умирать на этой кровати? Протягивать слабые руки к тому, кто упивался его кончиной. Знал ли… Конечно же, не знал. Он ни за что бы не догадался, что он… Что ДИО убил его. — Как же замечательно, что ты сдох, — выдыхает Дио, губы его образуют улыбку облегчения. Выражение его лица, до этого напряженное, немного расслабляется. За все восемь лет, Дио так и не вошел в эти двери. Даже будучи в Лондоне вместе ли, или же без ДжоДжо, он обходил это место. Ему незачем было возвращаться сюда, а даже если и действительно было, то воспоминания тот, человеческий Дио, перенес бы плохо. Он отодвигает кусок доски, что у стены и достает маленький погрызенный деревянный ящичек. Бережно открывает его и аккуратно вынимает маленький лоскуток полувыцветшей розоватой ткани, едва придерживая его ногтями, чтобы не проткнуть и не помять. Человеческому носу показалось бы, что пахнет лишь одной затхлостью, да землей, но носу бессмертного вампира чувствуется ее тонкий запах. Ноздри, как и зрачки, расширяются. Затем втягивают воздух едва заметно, но аромат розы и свечей наполняет не-его легкие, еще чуть-чуть, еще немного и само сердце, кажется, дернется и начнет отбивать ритм, потому что впервые за время, кажущееся вечностью, он вдыхает ее запах. «Мама». Кусочек ткани в его руке дарит странные, смущающие, полузабытые ощущения. Он дарит тепло, будто маленький огонек в его руке, но не обжигающий его холодную кожу, нет. Он бережно согревает. Мягкость ее платья, тихий звук ее голоса, шелк ее волос, тех, которые она давала ему расчесывать старым гребнем, потому что она доверяла своему сыну больше всех людей на всем белом свете. В голове отзывается ее голос, распевающий песенку про Жука-носорога. Как же… хорошо. Тепло в груди. Как же давно он не чувствовал там то самое, нежное тепло, сравнимое по легкости лишь с крылом бабочки. Он ощущает себя уязвленным, но она — единственная перед кем он может себя так чувствовать. Потому что она — его мама. И она — мертва. — Теперь я могу тебя найти. Я же говорил, я тебя обязательно найду. Он бережно, едва-едва касаясь, целует этот маленький лоскуток платья, держа его будто он — самое ценное его сокровище. Затем смотрит на мальчишку, нелепо стоящего в дверях, лишь сейчас обращая на него свое внимание. Нахмурившись, резко возвращенный в реальность, наблюдает, а после тихо говорит: — Либо ты бежишь со мной, либо ждешь тут. Эти слова описывают всех людей, которые были рядом с ним. Бежать рядом или неизбежно остаться в пыли. Да, Дио действительно плевать на него. Плевать на мелкую сошку под ногами. Ведь он сам гонится за постоянно ускользающими призраками и один из них в его руке. Вылетит и исчезнет. Оставит в дураках. — Благодарю, я подожду. Вампир кивает, кажется, даже не юноше, а себе самому, будто решаясь, подтверждая. Да, пусть останется тут. Он пойдет один. Лишние глаза, — большой палец гладит указательный, — не нужны. Ведь так? И он выбегает из душного, затхлого дома, будто вынырнут оттуда руки и затащат обратно в пропитый Ад. Будто женские крики, детские крики, крики скорби окликнут его, позовут, протягивая гласные его имени, его проклятой выжженной под кожей, на коже, на самих костях фамилии, соединившись в единый непрекращающийся гул. «Ди-и-о Бра-а-ндо». Он не оглядывается. Нет, он не оглядывается и не хочет. Не-его ноги бегут, каблуки чужих некогда начищенных туфель стучат-стучат-стучат об камни улиц. Стук этот отдается в его голове и лишь маленький лоскуток выцветшей ткани старого маминого платья, отрезанный впопыхах, в панике, держит его на земле и не дает провалиться вниз. Его ноздри втягивают запахи улиц, он сам, подобно собаке, бежит на знакомый, едва чувствующийся, забитый остальными, как и была его обладательница при жизни, запах. Сердце Джонатана не качает кровь, легкие не наполняются воздухом, вися бесполезным мешком в груди, но Дио бежит. Он видел машины — рычащих зверей с топливом вместо крови, проходящим по железным поршням все отлаженно, четко работающим как часы, но его собственные детали не двигаются. Сломанные часы с разбитым стеклом. «Джонатану Джостару. От отца, Джорджа Джостара. 1876 год». Время остановило свой ход в ту же самую секунду, едва каменная маска осторожно коснулась лица истинного обладателя этого тела. Бессовестно отобранного, как и многие, многие вещи. Никому ничего никогда не достанется. Кладбище заперто, но то кладбище для безымянных, неизвестных душ. Не нужных. То, что здесь оказалась его мама ужаснейшая ошибка. Она ему очень и очень нужна. Он перемахивает через забор как будто и не взрослый мужчина. Как мальчишка, которому нужны чужие яблоки, иначе он погибнет от голода. Он бесшумно приземляется на ноги. Куда? Теперь куда? Запах ведет его дальше и дальше, вглубь темных деревянных крестов и холмов, дешевых, полусгнивших, особенно старые уже развалились или, в лучшем случае, стоит одна палка, да и на этом большое спасибо. Подходит, слегка пошатываясь, к ее могиле. Петляя между могилами, будто и сам является частью их. Тело, ах, это тело не хочет принять его как своего хозяина. ДжоДжо, в каждом пальце, в каждой молекуле чувствуется эта бешенная сила, эта ярость. Чувствуется он сам, невидимым присутствием, находясь за спиной и перед лицом, и сбоку. И внутри тела. Рука касается шеи. Палец обмакивается в кровь, прорывая, протягивая тонкую-тонкую кожицу. Она, кровь, не перестает течь. Ловкий, острый серебряный? Нет, золотой язык слизывает алые капли. Дио дрожит. Красные, такие же красные, глаза смотрят, широко раскрыто на темное кладбище, ноздри вдыхают запах. В груди что-то мельтешит, кажется, вот-вот раскроет грудную клетку и… выпрыгнет из нее. Страх, ожидание, тревога. Каков коктейль? У нее скорее всего нет зубов. У его матери были красивые зубы и волосы… Тоже состригли. Будь они прокляты эти алчные, жадные люди! Дио аккуратно опускается на землю перед могилой матери. У нее даже нет креста. Он закажет ей памятник золотой, блестящий и красивый, потому что ни один человек на этой грешной земле не достоин такого, кроме его бедной и светлой матери. Хрипло сипит, выдыхает воздух уже по привычке, из облегчения. Ах, как же хорошо, что уголь стоит дороже ямы, а поезда едут куда дальше, чем несколько столетий назад. Вена, маленькая, юркая и тоненькая, выныривает из шеи, протягиваясь к трупу, дотягиваясь до него также, как сам Дио в детстве тянул свои слабые руки к мамочке в поисках защиты от животной сущности отца. Через нее Дио пускает свою ядовитую кровь, параллельно раскапывая чужими руками могилу матери. Удивительное стечение обстоятельств: он раскапывал могилу собаки ДжоДжо, но теперь уже руки Джонатана раскапывают могилу матери Дио. Ха-ха, самое дорогое. У них разное понятие ценностей и в данный момент вампир над этим стечением не задумывается — мысль об этом возникает куда позже, ныне он занят жаждой. Той жаждой, о существовании которой догадывался в редкие моменты самоанализа и существование которой категорично не признавал. Даже сейчас… он не назовет ее своим именем. Язык не послушается, ком встанет в горле. Он почти дорыл до нее. Похоронили даже без гроба. Твари. Когда пальцы касаются мягкого тела, когда чужие руки убирают комья земли, синие, нерешительно сменяющие цвет на алый, после возвращающиеся обратно, глаза смотрят на него. Он подает ей руку, и она встает, все еще находясь наполовину в могиле. Ее закопали не глубоко. Волосы коротко острижены, грязные. Она обнажена. Но… Она все еще самая прекрасная женщина на этой грешной земле. — Мама. Ее губы шевелятся, но слова не выходят. Она протягивает к нему свои руки, хрипит. Дио осторожно касается их, и она тянет его к себе, а когда он спускается к ней, сжимает крепко-крепко в объятиях. Почему так тепло? — Дио… — стонет она его имя, не в силах говорить нормально — один ее голос напоминает скрежет и вой, — Мой маленький ангел. Как хорошо… что я могу увидеть тебя еще раз. — Мы будем видеться чаще, — немного помолчав, добавляет, — Я тоже рад. Она берет его руки в свои, пачкая их грязью и… еще чем-то, сосредоточенно смотрит на них. Дио поджимает губы. Все-таки увидела. — Это не твои руки. Ты взял их у кого-то? — она старательно выговаривает слова. Привязанность матери трогает даже такого ожесточенного и самовлюбленного человека, как Дио Брандо. Со всей возможной от себя признательностью, Дио понимает, что его мама запомнила даже то, как выглядели те руки, что всегда принадлежали ему. — Мне одолжил их друг, — оправдание Дио подобно оправданиям того мальчика, которым он был когда-то. Разве что причина иная, куда более страшная, нежели порванные соседскими ублюдками штаны. — Я так рада, что у тебя появились друзья! — она восторженно, однако вместе с тем очень медленно, хлопает руками один раз. Как всегда странная, отрешенная от любого зла, — Ты всегда был у меня таким замечательным, — она очень заторможенно, но все-таки тянет предложения, хрипя и издавая нечеловеческие звуки, — Я знала, что кто-нибудь обязательно оценит твой свет, Дио! Ты был таким несчастным и плакал, прибегая ко мне от них. Весь в крови. Он же не обижает тебя? — под конец, когда она торопится донести свою мысль, речь комкается, слегка сливаясь, но чуткий слух Дио способен расслышать и эти слова. Он вымученно улыбается, не желая расстраивать маму. — Иногда мы деремся. Иногда нет. У нас бывают разногласия, но ДжоДжо — хороший товарищ. — Я так горжусь тобой, Дио! — эти ее слова греют в его груди. Затем она оглядывается и хмурится. Плоть над некогда рассеченным лбом немного отходит. Дио не ощущает омерзения по отношению к полумертвой матери и состоянию ее тела, — О, Дио, ты знаешь, как прекрасны Небеса? — Нет, мама, — ворчливо и даже несколько насмешливо возражает Брандо: — Из нас двоих, только ты была там. — Там хорошо. Чувствуется как… дом. Я знаю, тебя обрадует это, Дарио там нет, — она искривляет жесткие синие губы в подобие улыбки. Дио улыбается в ответ. В глубине души, он опасался, что ублюдок найдет способ пробраться на Небеса. Пусть гниет в Аду. Пусть его кости размозжат, раздавят, сломают, сотрут в порошок. Пусть он будет вечно мучаться. СТРАДАТЬ. Визжать от боли, подобно жирной мерзкой свинье, которая куда лучше этого ублюдка — ДАРИО БРАНДО, — Ты злишься, Дио. Твои эмоции всегда легко можно было прочитать. Не стоит. Все прошло. Уверена, ты тоже достигнешь Небес и наконец-то сможешь расслабиться. Ты заслуживаешь хорошей жизни. — Ты не знаешь, как я жил, пока тебя не было и… говоришь так, будто хочешь обратно. В могилу, — Дио хмурит брови, пытается отогнать мысли о тех годах, что он жил с Дарио после смерти мамы. — Каждая хорошая мама считает своего ребенка самым лучшим, но ты всегда был хорошим мальчиком, — она высвобождает одну руку и проводит по полосам Дио, в искалеченной попытке погладить. Он прикрывает глаза, — Мертвые среди мертвых. Живые среди живых, Дио. Мое время на Земле закончилось давным-давно, и его продление принесет нам обоим лишь страдания. То, что ты сделал — большой грех, но я не корю тебя за желание увидеть мать. Я вижу, ты овладел поистине дьявольской силой, она разъедает тебя, делит, — она проводит по его шее и кровоточащему шраму, — пополам. Став созданием ночи, ты изменил порядок вещей, установленный Богом. Тебя ждет наказание от Него, и ты должен быть к нему готов. Одно твое рождение было Точкой Сингулярности. Ты действительно стремишься к вечности. И… — взгляд ее синих глаз становится чуть более осознанным и менее мутным, — Достигаешь ее в своем хаотичном пути. — Я понял тебя, мама. «Она не хочет отказываться от Рая в пользу жалкого существования зомби. Я понимаю ее…» — Не переживай, Дио. Рано или поздно, мы снова встретимся, — она наблюдает за его дрожащей рукой, тянущейся к ее шее. Пальцы пронзают ее и выкачивают вампирский экстракт. Ее тело начинает трескаться, подобно фарфоровой вазе. Нежно, насколько возможно, его мама улыбается и произносит, — Я люблю тебя, — а затем обращается в пыль. — Я тоже, — сипло отвечает ей Дио, наблюдая за горсткой того, что осталось от ее тела. Уже и не соберешь. Обратно. Он и сам не замечает, как закусывает губу, а его тело трясет. Ощущая дискомфорт, он проводит дрожащей рукой по нижнему веку и щеке. Недоуменно смотрит на нее и думает: «Почему под глазами так… мокро?»

***

Несмотря на ожидание длительного и утомительного пути, спустя непродолжительное время показываются дальние домики деревни и неухоженные, засыпанные острыми и крупными камнями дорожки и тропы. Лошади тихо цокают копытами, изредка фырчат. В детстве Джонатан очень любил лошадей. Частенько, он прибегал в деревню, а иногда даже катался на лошадях знатных господ. Бывало, что его отец даже и не замечал, что сына не было дома. Когда приехал Дио, постепенно ДжоДжо перестали приглашать. А после смерти Дэнни, юный Джостар и вовсе начал опасаться за других животных. Сам Дио никогда не был на конюшнях. Его изредка приглашали из вежливости, однако тот, отметив, что Джонатан не посещает их, отказывался, предпочитая сказать отцу, что его приоритет — учеба, а не развлечения. Джонатан подозревал, что Дио просто не хочет ударить в грязь лицом. В конце концов, опыта у него не было, а сам он являлся жутким перфекционистом. Интересно, сколько возможностей Дио упустил из-за жажды недостижимого идеала? Редки были случаи, когда Джонатан понимал его. Ещё реже анализировал, задумывался о мотивах его поступков. В его глазах Дио являлся опасностью, а стоит ли принимать и понимать опасность? Говорить с огнем, сжигающим твой дом. «Милейший, возможно, если мы с Вами станем добрыми друзьями, то Вы будете жечь чуть меньше? Возможно, Вы перестанете сжигать мой дом и поселитесь на очаге? Будьте уверены, я буду кормить Вас по нескольку раз на дню и уберу губительную воду!» — очаровательность, нереальность этой картины вызывает смех. Напротив него Эрина задумчиво смотрит в окно, отодвинув занавеску. Джонатан никоим образом не прикасался к ней с того момента, понимая, что прикосновения пальцев Дио к ее руке могут оскорбить и обидеть ее. Эрина Пендлтон… Она была вынуждена исчезнуть из Англии из-за обесчестия ее Дио и подвергалась насмешкам. Джонатан восхищается ее силой. Когда-то он думал предложить ей свою руку и сердце, но эта мечта рассыпалась пеплом. Единственное, что он может сделать, это… — Эрина. — ДжоДжо? Ты так долго молчал. Я и тревожить тебя не стала… — она смотрит на него своими невообразимо красивыми и чистыми глазами. Все, что он чувствует по отношению к ней — безграничная нежность и уважение. Любовь же, никогда не покидающее Джонатана, и вовсе терзает его метафорическое сердце, сливаясь воедино с чувством вины, скорбью по тому, что никогда не случится, но было столь близко. — Да… — он улыбается ей, как надеется, успокаивающе, — Я хотел сказать тебе, что если со мной что-то случится, то на тебя оформлено наследство Джостаров. За несколько дней, до происшествия с Цеппели, я оформил наследство на тебя и Дио. Но в случае его смерти, наследство целиком и полностью перейдет к тебе. — ДжоДжо! — она всплескивает руками. Джонатан пассивно смотрит на нее, одновременно понимая и не понимая ее беспокойство, — Не говори такие вещи! Уже долгое время он ощущает себя мертвым. Его мало тревожит все, что происходит вокруг него. Если бы не Дио, он бы забыл даже о сне и еде для видимости. «Ты выдашь себя, если не будешь есть то, что они готовят, ДжоДжо!» Конечно, Дио. Вот только он не чувствует вкуса еды. Как и потребности в ней. По ночам он смотрит в одну точку на стене и думает о том, как хорошо было бы сейчас взять и исчезнуть. Смешно даже. Дио, своими выходками, несколько приводит его в тонус. Когда он увидел Эрину то на несколько минут почувствовал себя живым. Что-то в его мертвом сердце шевельнулось и потеплело, подобно маленькой птичке. Ему показалось, что его джентльменские качества все еще при нем, и нет холмов возле особняка, похороненных животных и людей. Высушенных. Признаться, сила маски сильно его подкосила. Она разрушила все те устои, которые ему вбивал в голову отец, изменила привычный уклад и лишила шанса на спокойную жизнь. Интересно, изменилось ли что-нибудь в Дио? Он всегда казался Джонатану самым стабильным в своем характере. Брандо производил впечатление человека, который будет неизменен в своих мыслях и через десять, и через двадцать лет. Они подъезжают к Биг Бену. Его, по идее, должны охранять, но никого нет поблизости. Сначала на землю спрыгивает Спидвагон. Он ведет лошадей за поводья и привязывает к специальной стойке. Те тихо фыркают. Надо бы дать им воды и сена, да только где его сейчас взять? Убедившись, что все чисто, Спидвагон открывает Эрине и Джонатану дверь. Тело Дио слегка шатается, но Джонатан старательно управляет им. Даже протягивает Эрине руку и помогает спуститься вниз. Она недоверчиво берет ее, но не из-за того, что это Джонатан, нет. Из-за того, что знает чья эта рука. Та самая рука, отвесившая ей пощечину, прижавшая к себе и не давшая отодвинуться. Рука того, кто украл ее первый поцелуй! — Эрина, Спидвагон? Попрошу вас остаться здесь, — Джонатан видит, что вход внутрь скован цепями. Неужели Дио еще нет здесь? Это ловушка? Но даже если и так, эти цепи не позволят его друзьям войти внутрь. Так они останутся в безопасности. Хмурый взгляд Эрины, решительно поджатые губы Спидвагона – эти люди умрут, едва сделают шаг. — Мистер Джостар! — одновременно с возмущенным «ДжоДжо!» от Эрины, восклицает Спидвагон. Джонатан догадывался о такой реакции, — Мы не оставим Вас! Джонатан берет их руки в не-свои и улыбается со всей нежностью. Его отросшие волосы падают на лоб. — Я знаю. И поэтому не открою дверь, — ДжоДжо переводит взгляд со своей подруги на того, кто столь рьяно старался ему помочь, что вполне мог бы заслужить статус «друга», — Спидвагон, пожалуйста, позаботься об Эрине. Эрина, я слишком сильно забочусь о тебе, чтобы даже допустить мысль о том, что тебе будет причинен вред. Прости. Вам придется остаться здесь. Прежде чем они успевают возразить, Джонатан выпускает их руки из не-своих и взбегает наверх по камню здания. Гравитация — ничто для него. Крошка летит под его ногами, а ветер играет в волосах. Легкость и абсолютная сила в его венах. Он взбирается вверх, до самой колокольни, и залезает внутрь. — Джонатан! — крик Эрины рвет его сердце. Ради нее… Ради нее он обязан вернуться живым! — Ты не Дио, — его уже ждут. Мужчина лет сорока, итальянец со странной шляпой, прислонен к колоколу, руки его скрещены на груди, — Но того, что ты вампир — достаточно. Станцуем, кровопийца? Мой Хамон ждет тебя! Джонатан показывает клыки и окрашивает радужку в алый. Руки незнакомца образуют какие-то странные золотистые молнии. То, почему он не хотел бороться в особняке, все же настигло его спустя несколько дней. Хамон. Солнце. — Как бы я не хотел избежать этой битвы, — Джонатан встает в боевую стойку, — Она все же преследует меня. Вы преследуете меня и подвергаете опасности тех, кого я люблю. Разрушаете привычный уклад моей жизни. Я вынужден бороться за нее. Я с радостью станцую с Вами. Они на верхнем этаже. Пол деревянный, плохо проводящий любой вид энергии. Чуть выше есть и другие колокола. Джонатан ничего не может использовать в свою пользу, но от колоколов стоит держаться подальше. — Сегодня я, Уильям Антонио Цеппели, разрушу проклятие Каменной Маски! — Цеппели, как он представился, атакует первым. Его рука целится прямо в Джонатана, но тот уклоняется. Хамон уходит в стену. Да. Эта стратегия — единственное, что есть у Джонатана — он только и делает, что уклоняется, без возможности что-либо противопоставить солнечной энергии. Рука вновь пролетает мимо него, удлиненная. Какая удивительная способность. Но как долго он продержится? Сможет ли одержать победу? Цеппели оттесняет его к колоколам, заряженным Хамоном. Джонатан Джостар должен приложить все силы, чтобы защитить тех, кем дорожит.