Лестница в Небо

Удивительно, как один человек может уничтожить и испортить жизни других людей. Взять… и перечеркнуть полностью. Эрина всегда поражалась злу в сердцах людей, но никогда не отрицала его существования. Еще в детстве она поняла, что если оставить зло в покое, то оно лишь наберет силу. Это будет лишь еще одним поводом для повторного удара. Не сопротивляйся и тебя будет приятнее обижать, подобно кукле в руках жестоких мальчишек. Отвратительные звери, кормящиеся неконфликтными людьми. — Мисс Пендлтон? — рука Спидвагона касается ее плеча, и она поднимает голову, — Я приготовил Вам чай. — Спасибо! — она едва заметно улыбается. Спидвагон — очаровательный мужчина и любая девушка была бы рада такому обходительному и остроумному джентльмену. Но не она сама. Эрина поворачивается к голове Джонатана, что лежит напротив нее на столе. Она подложила чистую тряпочку — Эрина кое-как нашла ее в темноте — и Джонатан пообещал, что постарается не запачкать ее и стол своей кровью. Он отказался от чая. Конечно, ведь его жажда совсем иного характера. Эрина ощущает беспомощность. — Эрина, — тихо шепчет Джонатан, и лишь тогда Эрина понимает, что смотрит слишком долго, — Прошу, не жалей меня. Я знаю, моя натура чудовищна, однако я не заслуживаю ни капли сочувствия или жалости от такого чистого существа как ты. На секунду в горле встает ком. Эрина пораженно смотрит на друга своего детства, на того, к кому испытывает ничуть не угасшие за годы расстояния чувства, пылающие у нее в груди лишь при одном взгляде на него. — Ты… — она прерывается, но затем голос ее надрывается от подступающих к горлу слез, — Как ты можешь произносить столь грязную ложь, Джонатан? Ты заслуживаешь столь много… И сочувствия… И сочувствие ты тоже заслуживаешь! Джонатан понуро отпускает взгляд, его отросшая челка закрывает глаза, но Эрине итак понятно, что ему стыдно за показанную слабость. Ему не стоит ее стыдиться как человеку, но одно лишь воспитание джентльмена обязывает его проявлять столь непонятные чувства. — ДжоДжо… — она обращается к нему по прозвищу, зная, что это привлечет его внимание, — Ты действительно хороший человек… Ты — настоящий джентльмен и, пожалуйста… Прошу тебя, не думай о себе плохо. Ты не чудовище. Никогда им не был и не будешь. — Ты не можешь этого утверждать, Эрина, — восклицает Джонатан. Первый ее порыв — отрицание его слов, но оно ничем не поможет. Она отвечает от всего сердца, и нет ни капли сомнения в ее словах: — Но я верю в тебя, — она встает и убирает волосы с его лба. Слезы бессилия на его глазах блестят от огонька свечей — весь дом заколочен и на улице светло, но один лишь лучик смертелен для Джонатана и это стоит нахождения в темноте. Спидвагон, до этого молча наблюдающий за сценой, откашливается и решает добавить от себя: — Мистер Джостар, были бы Вы человеком дурным, чудовищем даже, послушали бы Вы госпожу Эрину? Я обладаю редким нюхом на отвратительных людей, людей, прогнивших до самого основания. И в Вас я эту гниль учуять не могу. Лишь метания сильной и светлой души, — голос Спидвагона уверен и тверд, он знает, что слова его ничто иное, чем правда, а от того и спокоен. Его котелок покоится на светлых, но сальных волосах. Да, у этого мужчины действительно светлая голова на плечах. — Я чуть было не убил Вас и, признаться, причины на то были, — Джонатан возражает со всем своим пылом. Как может жертва оправдывать его — своего губителя? Одна его вена неловко потирает другую. Злость по отношению к Роберту все еще пылает в его душе, но что он должен сделать, если даже Эрина — главная неудавшаяся жертва спокойно относится к своему потенциальному губителю. — Однако я всё-таки здесь и не держу на Вас зла, — ухмыляется Роберт. Эти препирания умиляют его. Они подобны детям: удивительно невинные и светлые существа, если узнать их поближе. Воспитания их отличаются друг от друга: разве может лондонский джентльмен понять крысу с улицы Огр? Совершенно иные моральные устои, борьба за существование… Разве может это понять английский джентльмен? — Я благодарен вам за поддержку! — восклицает Джонатан, волнение, и смущение, даже некоторая растерянность и недоверие (в конце концов, Спидвагон показал себя интересным человеком и даже вызвался помочь, когда его никто о помощи и не просил) — все эти чувства бурлят и кипят в его мозгу и физически отсутствующем сердце. Эрина видит это, и понимающая, но несколько смущенная и маленькая улыбка сама появляется на ее лице. Она нежно проводит по темным волосам и поднимает его голову, заставляя посмотреть на себя. — Никогда не сомневайся, ДжоДжо, и никому не позволяй заставить тебя усомниться в себе. Его вены нежно касаются ее в робкой попытке обнять. Сколько она помнит их дружбу, Джонатан всегда робко касался ее. Неужели он думал, что она отшвырнет его руку, накричит? Будто пугливый, затравленный маленький зверек. Она обнимает его голову, за неимением других частей тела и прижимает к своему. Спустя минуты объятий, большее количество времени просто бы показалось Джонатану и Эрине неловким, они приступают к работе. Эрина находит в доме шерстяную нить и огромную иглу, а Спидвагон кладет голову Джонатана над телом Дио. Решение об эксперименте было принято спонтанно: Джонатан предположил, что раз получилось у Дио, то и у него должно. К тому же, продолжать быть балластом для них он не желал. Мисс Пендлтон аккуратно вдевает нить в иглу, но позже они дрожат в ее руках. Она наблюдает удивительный процесс сращивания двух организмов без какой-либо нити и времени. Джонатан неловко смотрит на сие действо. Тело Дио само притягивает его, и он прикладывает минимальные усилия для их сращивания. Оно будто затягивает его в себя. Жадно, быстро, яростно. Это никак не похоже на возвращение к привычному. Процесс занимает немного времени и теперь на их шее нет даже шрама. Лишь отличия светлой и в прошлом загорелой кожи. Он встаёт. Руки Дио разглаживают запачканную кровью одежду. Ноги его слегка дрожат, но в целом он в норме. Эрина прижимает ладонь ко рту, закрывая его в ужасе. За все время ее практики в далёкой и болезненной Индии, она никогда не сталкивалась с таким. Джонатан смотрит на нее будто она ударила его. Ее глаза расширяются в понимании. — Я не хотела тебя обидеть, ДжоДжо, но это… Оно не зависит от тебя! — она чувствует себя неловко и это видно… Это видно Джонатану. — Ты не обидела меня. Все в порядке, — он легонько проводит пальцем по месту их с Дио связи. Джонатан пытается встать и тело с лёгкостью подчиняется этому желанию. Оно послушно, — понимает ДжоДжо. Руки Дио куда более ухожены, нежели его собственные. Однако под ногтями скопилась засохшая кровь и она же запачкала одежду. Джонатану нужна новая, отмечает Эрина, — но навряд ли среди крестьян с постоянным голодом будет великан подобный ему. Она попробует отстирать ее.

***

Робби будят спустя четыре часа и отправляют на кухню. Ему самому кажется, что он только-только положил голову, как его тут же разбудили. Под глазами будто песок насыпали. Видимо, он чем-то понравился местным поварихам. Впрочем, это и к лучшему — работа знакомая, да и покормят. Все же лучше, чем болтаться с пустым брюхом и завистливо пытаться унюхать сквозь вонь пота и духов, ну и черт знает чего ещё, тоненький запах еды, пока его за шкирку вышвыривает Дио. К слову, — хмуро думает Робби, пока намыливает грязные тарелки, — Дио ужасный хозяин, и сам бы Робби таким уж точно бы не стал. Нет, он был бы добрым и справедливым. Хорошим. Вскоре картошка ловко лишается шкурки под его пальцами. Вжик-вжик. В голову лезут воспоминания о том, что совсем недавно он также стоял на кухне и чистил картошку для мамы. Каждая здешняя уставшая женщина неуловимо напоминает ее. Одна фигурой, другая привычкой напевать, пока стоит, аккуратно помешивая еду, третья… У третьей такие же руки, такие же ногти на пальцах — их форма, длина, они одинаковые. Но всех их отличает одно: они все живые. Поэтому они не его мама. В горле першит. Женщины делают вид, что ничего не видят. Не видят слез, не слышат всхлипа, ускользнувшего сквозь крепко сжатые губы. Это не их дело, и не их ребенок. Их дети сидят дома и им всем нужна еда. Они молча продолжают работать. Спустя полтора часа у них перерыв. Робби дают краюшку хлеба и стакан молока. Сжалившись, ставят тарелку с картошкой. Затем спрашивают, будет ли тот человек, что пришел с ним, есть. Робби лишь пожимает плечами. Ему кажется, что Дио наелся ещё два дня назад, пока высасывал кровь из всей деревни, однако ничего не говорит. Он не хочет никуда идти, но отсутствие аппетита у человека, что пришел сюда сутки назад будет весьма подозрительным, а отношение к нему самом — хуже. Как так — не обеспокоился спутником?! Ах, дорогие не убитые жертвы, дышащие, смотрящие своими пустыми глазами на все мракобесие здесь происходящее, не замечающие того, что вы, дрожащие от лёгкого дуновения летнего ветра овцы, с зубами, отрощенными в процессе очерствения собственных душ, но все такие же овцы, сами пустили к себе кровожадного волка. Ему не нужно дуть, ему не нужно плевать. Не нужно сдувать держащийся на крови и плоти затраханных проституток домик. Он сядет за стол, поправит платок на чужой шее, легонько проведет пальцами по месту схождения двух организмов и выгрызет сердца, выпьет кровь, изничтожит все, да сожрёт. Он не паразит, он самый настоящий хищник. Робби доедает, поднимается и идёт к отданной (им двоим) Дио комнате. Спокойно, даже отстранено проходит мимо агрессивных мужиков, чуть ли слюной не капающих от недотраха. Ему уже как-то всё равно. Он устал, он ошеломлен, его мозг соображает слишком медленно, сонно, тягуче. Лишь отданные родителями жизни не дают ему просто подставить Дио шею и спокойно сдохнуть. Он стучит в дверь. Его мама всегда учила его быть вежливым и стучать. Дверь открывается сама по себе, очевидно, не запертая. Ан, нет, дело не в этом. Робби сбивает с ног выбегающая проститутка. Она хватает его за плечо и злобно шипит в лицо. Ее мутные серо-зеленые глаза смотрят в его собственные, будто выжечь хотят. — Я знаю, ты припёрся с этим ублюдком! Посмотри! Посмотри, что он со мной сделал! — она машет перед ним своей рукой. Все ногти на ней обломанные. Кровь на них выглядит свежей, — О, надеюсь, что Сатана расцарапает его драгоценную спину вилами, пока он будет варится в котле со, — она не договаривает, Робби тянет ее на себя и захлопывает дверь. — Пожалуйста, — шепчет он ошеломлённой женщине на ухо, убирая ее каштановую прядь, — Пожалуйста, если ты хочешь жить, не продолжай свою речь. В той комнате находится очень опасный человек. Прошу тебя, иди куда шла, ногти отрастают только у живых людей. Она, очевидно, хочет ещё что-то сказать, но после недовольно замолкает. Уходит, прихрамывая. Слабое чувство жалости сжимает сердце Робби, но тут же отпускает. Во всяком случае, она жива. Он открывает дверь и входит. Дио сидит возле зеркала и расчёсывает свои волосы. Его глаза горят даже сквозь зеркало. — Зря ты не позволил этой суке договорить. Робби безразлично кивает, затем спрашивает: — Я понимаю, мой вопрос покажется Вам смешным, но поварихи беспокоятся будете ли Вы есть? Дио задумчиво хмыкает, очевидно, отмечая беспокойство незнакомых женщин. — Скажи, что я не голоден, но весьма им признателен. Робби кивает и уже собирается выходить, как Дио поднимает вверх палец и говорит: — Некоторые люди должны умереть, когда их глупость переполняет чашу терпения Бога. — Господь прощает. («Ты не Бог!») — Лишь после искупления посредством наказания. Робби выходит из комнаты со смутной тревогой на сердце. Спиной он ощущает взгляд кровожадного существа. Все, о чем он мечтает: больше никогда его не чувствовать. Спускается на кухню. Оказывается, кончилось мясо. Ему дают деньги, настороженно заглядывая в его собственные глаза — обманет? Нет? — и, объяснив как дойти, отправляют на свет божий. После спертого и душного воздуха борделя — там, где, кажется, само время дня и ночи смешалось в неразделимую массу, запыленный и грязный воздух шумного Лондона кажется манной небесной. Робби ошалело оглядывает окрестности: и шумных пьяниц, и крикливых женщин, и плачущих детей. Весь этот шум смешивается меж собой. Он пинает камешки ногой в бессильной ярости. Случайно попадает в прохожего со странной шляпой. Дьявол! — Прошу, простите меня, я не заметил Вас! — он тут же начинает лепетать перед усатым и высоким мужчиной. Черт, как же страшно. Один раз ударит — другого не понадобится. Тот резко поднимает голову. Внимательно смотрит на него. — Ты в порядке? — голос его обеспокоен. Робби выдыхает. — Да, да, все в порядке, — не ответишь же, что тебе в спину дышит вампир и одно слово, один писк и больше он ничего не скажет. Нужно быть осторожнее. — Ты интересный малый. Сколько ты спишь? — усатый все не отстает. Лучше бы ударил и пошел дальше. Капля пота скатывается по виску. Его голубые глаза смотрят в чужие синевато-зеленые с безразличием. Весь людской сброд обходит их. — Столько, сколько положено человеку, — «Отвали!» — Прости, вероятно я слишком настойчив, да и не представился… Позже. Все позже. Дело вот в чем… Да, ты кажешься тем мужчиной, которому можно доверять, — мужчина дотрагивается до подбородка, поглаживая, затем, кажется, хочет перейти на усы, но передумывает, — Дело в том, что я ищу пятерых мужчин. В существование троих из этого числа я уже сомневаюсь. Процитирую наводчика — он поднимает вверх палец, — «Выше меня. Красные глаза. Один с темными волосами, другой блондин, а у третьего седые. Их наряды были странными, будто не из этой эпохи». Слышишь что-то знакомое? — Нет, сэр. Вы подходите так ко всем подросткам, которых видите? — Нет-нет. Ты первый. До этого я опрашивал местных торговок. Что-то в твоем изнуренном виде обратило мое внимание на тебя. Я до сих пор решаю, стоило ли обращать внимание на тот обезглавленный труп, — пока итальянец (Робби вспоминает описанных матерью мужчин в романах мамы. Он точно итальянец!) крутит свой ус, призадумавшись, Робби прошибает холодный пот. То тело, что тащил Дио тоже было обезглавленным! Он делает вид, что разглядывает камни на дороге, но на деле же краем глаз следит за мужчиной. Что он знает? Может ли он… Возможно ли, что именно этот человек поможет Робби отомстить за семью? — Но… так и не решил. Решу позже. Когда весь этот пазл сложится в картинку, подобно мозаике в соборах, я поставлю эту деталь на место. Скажи-ка, как тебя зовут? — Роберт Плант, — осторожно отвечает подросток, — Робби, если угодно. Теперь он может говорить свое имя хоть каждому встречному. За его спиной никого нет. За его именем пустота. Его поступки не отразятся на жизнях мертвых людей и на отношение к ним. Мужчина издает странный смех и, прежде, чем Робби успел обидеться, поясняет: — Робби — имя для мальчика еще не оторвавшегося от материнской юбки, но посмотри на себя. Передо мной — мужчина по имени Роберт. Смущение горит изнутри… Как смеет этот наглый незнакомец попрекать его?!.. Робби-нет, не стоит давать большего повода для насмешек, Роберт сжимает кулаки и выпаливает: — Вы смеетесь над прозвищем, которое дала мне моя мать, но сами не дали мне даже имени! Как по мне, так человек с прозвищем стоит большего, чем безымянный человек! — Мое имя звучит гордо, и его не пристало произносить где попало. Имя обладает особенной властью, человек, чьего имени ты не знаешь подобен тени исчезающей под полуденным солнцем, однако же обмен ими связывает судьбы двух людей крепче любой цепи! Мое имя — Уильям Антонио Цеппели и раз уж мы обменялись ими, я спрошу у тебя, Роберт, о последнем, но очень важном человеке… Знаешь ли ты мужчину, чей рост приближен к двум метрам. Волосы его золотые, как и его глаза. Однако они скрывают под собой ядовитую злобу и зависть. Имя его — Дио Брандо, и он серьезно меня обманул. Дьявол. Лицо Роберта непроницаемо, отросшие грязные волосы закрывают половину лица, но за этой маской друг друга сменяют множество эмоций. Страх быть съеденным Дио, ярость от бессилия — скажи он о Дио этому человеку, как он тут же будет обречен на смерть. Никто… Больше никто не будет убит из-за него! — Я не знаю такого человека, — мертвым голосом отвечает Роберт, — Вам стоит поспрашивать кого-то еще, Уильям. Цеппели угрюмо смотрит на него, будто что-то поняв (невозможно!), но не возражает, пропуская Роберта дальше. Лишь когда Роберт проходит шагов пять от него, он говорит: — Многие ситуации кажутся безвыходными, но такими их показывает лишь страх. Я желаю тебе избавиться от страха, Роберт. Роберт кивает и идет туда, где воняет кровью. Свиные головы смотрят на него своими безжизненными глазами. Разделанные туши весят прямо перед лицом. Тучные женщины предлагают свой кровавый товар, подзывают подойти ближе. Блевать уже не тянет. Он покупает то, что ему заказали кухарки. Возвращается на негнущихся ногах на кухню, а вечером отбывает на Биг-Бен вместе с Дио, искренне молясь, чтобы Цеппели там не оказался.

***

— Удивительно, — восхищается Джонатан, оглядывая быт жителей дома. Пыль ещё не успела покрыть поверхности, однако большинство их покрыло кровью. Впрочем, Джонатан туда старается не смотреть, на данный момент занятый рассматриванием одежды. Пока он находился в другой комнате, Спидвагон успел выйти на улицу и разобраться с повозкой (ее необходимо было смазать и кое-где подтянуть) и накормить лошадь. Эрина же обнаружила в кладовке немного капусты и сделала из нее пирог. Джонатан так и не сказал ей, что в пище не нуждается, а потому оценить его не в силах. Теперь. Настроение Джонатана резко ухудшается лишь от одного напоминания о собственном изменении. «Как же… Как же много людей страдают из-за чужой жестокости. Каждый день смотрят с надеждою в будущее, даже не осознавая, что оно им не принадлежит. Это… действительно бесполезно. Сам я ничуть не лучше них. Классовое неравенство не спасет от каменной маски. Оно не спасет от самой Смерти. Оно не спасет от жестокости, лишь подберет подходящие оправдания. И эти оправдания сущая ложь. Я верю, все зависит лишь от внутренней силы человека и света внутри него. И я обязательно верну свой собственный». Солнце клонится к закату. Он помнит его. Больше всего на свете он хочет оказаться на своем дереве или… Или у океана. Наблюдать, как солнце тонет в алых волнах, как с каждым его лучем небо изменяет краски, становится все темнее и темнее. Ногти вонзаются в мякоть ладоней. Не до крови, жажда которой поднимает внутри Джонатана свою голову, лишь раздражая и дразня кожу чужих ладоней. — Дио, — беззвучно шепчет Джонатан, — Каждому из нас воздастся по заслугам, верно? Большой палец поглаживает указательный. Джонатан едва заметно усмехается. Солнце закатывается за горизонт, погружая небо во тьму. Слышен торопливый топот. Вбегает запыхавшийся Спидвагон. Его котелок чуть ли не спадает с него, а волосы растрепаны. — Мистер Джостар, все готово к отправке! — взволнованно сообщает он и ДжоДжо благодарит его. После кивает, задумчиво, даже грустно улыбаясь, и выходит из дома, аккуратно закрывая за собой дверь. Тяжесть, исходящая от Джонатана, сидит в груди Дио как влитая. Ему кажется, что еще немного, вот-вот, и его жизнь примет совершенно иной оборот. От одного этого осознания, горько во рту, но вместе с тем маленькая, спокойная мысль наполняет некогда светлую, по его собственному признанию, голову Джонатана Джостара: «Наконец-то».