In Thanksgiving (В день благодарения)

«Вера благодарит Бога в середине беспорядка, Вера благодарит Бога посреди ночи, Вера благодарит Бога в середине рассказа…» Анна Воскамп

      Дин не спал, но попытался взять пример с брата и притвориться спящим, когда пастор Джим проскользнул в их комнату, чтобы проверить пациента. Дин знал, что это должен быть пастор или Калеб, так как доски, которые обычно скрипели и стонали от любого давления, не издали ни звука. Джон и Мак, не имея никакой необходимости практиковаться в таких хитрых маневрах, не были такими тихими во время своих визитов. Если бы полуночным гостем был Калеб, Дин почувствовал бы мысленное прикосновение подростка. Это ощущение было трудно объяснить, как будто кто-то смотрел на тебя, даже если твои глаза были плотно закрыты. Почти так же, как сейчас у Дина покалывало сознание, давая ему понять, что Джим наблюдает за ним. Он открыл глаза, зная, что Стража почти так же невозможно обмануть, как и Калеба. Мальчик удивился собственным почти экстрасенсорным способностям.       — Привет, Джим, — прошептал он.       — Мой мальчик, — тихо сказал пастор, и сел на край кровати. Хвост Аттикуса стукнулся по одеялу, Скаут подняла голову, но быстро свернулась в более плотный клубок в ногах кровати, засыпая за считанные секунды, совсем как ее мальчик. — Ты проснулся.       — Трудно спать, когда все постоянно приходят нас проверять. — Может быть, Сэм и спал мертвым сном, но Дин даже глаз не сомкнул с тех пор, как его отправили спать. Дин лег на бок на самом краю постели, засунул руку под подушку и чуть приподнял голову.       — Мне очень жаль. — Благодаря свету от ночника Сэма Скуби Ду и окна Дин увидел огорченную улыбку Джима. — Доктор Эймс настаивает, чтобы мы проверяли пациента каждые два часа. Теперь была моя очередь.       — Надеюсь, ты не оставил свои карты без присмотра. — Дин слышал громкие голоса и редкий смех из кухни внизу, где между Триадой и Бобби вспыхнула импровизированная игра в покер. Даже Калебу позволили играть. Дин не жаловался на отсутствие приглашения, он был слишком благодарен отцу за то, что Джон снова не исчез в ночи, или решил провести время с незнакомыми людьми в баре вместо семьи.       — О, мне можно не беспокоиться, — усмехнулся Джим. — Я сдался задолго до того, как игра приняла гнусный оборот. Я подозреваю, что началось мошенничество, и я планирую сохранить все свои деньги в этот прекрасный вечер. Нам повезет, если безобидный стеб будет продолжаться и не прольется ни капли крови.       — Все будет в порядке, пока это не означает поездку в больницу, — Дин боялся, что Мак будет настаивать на визите в клинику, учитывая, что Сэм потерял сознание. После того, как они разогрели его младшего брата, Сэм смог ответить на все вопросы Мака. И не было ничего удивительного, что Джон настаивал на том, чтобы пропустить позднюю ночную поездку в больницу Нью-Хейвена. Помогло то, что реакция зрачков Сэма была в порядке, и он больше не упоминал Эйдана. Добавьте к этому мольбы Сэма, что он не может оставить свой пост помощника Джима по кухне и провести День Благодарения в больнице, и Макленд сдался.       — Я тоже так думаю. Мы провели слишком много праздников в клинике Нью-Хейвена. — Джим бросил взгляд через плечо Дина на укрытого одеялом Сэма. — Кроме того, ты гораздо более бдителен, чем дежурная медсестра.       — Зови меня просто Флоренс Найтингейл.       Когда Мак закончил осмотр Калеб вошел в комнату и увидел что братья спят в одной кровати. Мальчики часто делили одну кровать в мотелях и съемных квартирах, но Джим раздобыл для них две кровати несколько лет назад, когда Дину исполнилось десять. Кровати образовывали Г-образную форму, кровать Дина стояла ближе к окну, напротив комнаты Калеба, а Сэма — у стены за дверью. После ранения Сэма Дин рассудил, что они должны провести ночь вместе, и ни его младший брат, ни Аттикус Финч, ни Скаут не возражали. Хотя теперь Дин думал, что собак нужно было отправить на койку Сэма, или еще лучше, на койку Калеба в качестве платы за его безжалостное поддразнивание.       — Ты преданный старший брат.       — Я не уверен, что папа так же думает. — Джон Винчестер не выразил словами свое разочарование в неспособности Дина предотвратить маленькое приключение Сэма. Но кинул на него несколько суровых взглядов, пока Сэм объяснил свою миссию по воскрешению пастора Соломона. Дин мог прочесть недосказанный вопрос: «и где же ты был, пока все это происходило, малыш?»       — Твой отец на тебя не сердится. Если он на кого и злится, то это на меня. В конце концов, это была моя вахта.       — Ты Хранитель. — Дин не был так наивен, чтобы поверить, что его отец купился на весь протокол Братства, в отличие от Мака и Калеба, которые приняли это близко к сердцу. Но он также знал, что его отец был военным человеком до мозга костей. Джон Винчестер уважал субординацию.       — Ты должен понять, молодой человек, что быть Стражем не делает человека совершенным и не освобождает от глупости или ошибок в суждениях. На самом деле, быть Стражем это означает быть более ответственным. Я бы никогда не хотел, чтобы другие слепо следовали за мной.       Джим тоже служил в армии, но у Джона и пастора были очень разные представления о лидерстве. Джон был уверен, что его солдаты никогда не должны подвергать сомнению его выбор или решения, даже если они были ошибочными.       — Страж ты или нет, но Сэм сбежал не по твоей вине.       — Мне следовало бы действовать более деликатно. — Джим провел рукой по своим серебристым волосам, сверкнув на свету обручальным кольцом. Как и отец, Дина, он носил свое охотничье кольцо на шее на цепочке, обязательство, которое он дал мисс Эмме, сохранило его первенство. — Возможно, я стал бессердечным насчет смерти. Сэмюэлю было больно, и я дал ему бойкий, холодный совет. Мои слова были далеки от вдохновения.       — А ты сказал ему, чтобы он смирился? Сказал, что все умирают, и не бывает никаких исключений, и пастор Соломон был счастливым старым ублюдком, потому что он спокойно умер во сне?       — Нет. Ну, конечно я такого не говорил, — Джим нахмурился.       — Значит, ты действовал лучше меня. — Дин наклонил голову под пристальным взглядом пастора, теребя выбившуюся нитку на одеяле. — Я выложил ему все черным по белому. Я не стал смягчать правду.       — Я знаю, что ты сделал все, что мог.       Дин был уверен, что Джим верил только в лучшее в нем и это было незаслуженно.       — Нет. Я просто хотел, чтобы он перестал говорить о смерти старика. Я просто хотел, чтобы Сэмми перестал так грустить о ком-то, кого мы едва знали. Ведь большинство дней его даже не волнует, что наша мама мертва.       — Мой мальчик…       — Да знаю я, знаю. — Дин прервал пастора. Слышал его утешительную речь уже не раз. Он знал, что скажет Джим: Сэм был ребенком, когда их мама умерла, и совсем ее не помнит, не знает ее, не то, что Дин. Но Дин помнил ее и любил так, как никогда не любил своего брата. Он предположил, что это одновременно и дар, и проклятие. — Сэм не понимает всей этой истории со смертью. Для него это не реально.       — Это было правдой в прошлом, но, возможно, потеря Соломона открыла ему глаза.       — Но почему именно Соломон? — Дин повысил голос, и Сэм зашевелился рядом с ним. Старший мальчик глубоко вздохнул и попытался остудить гнев, вызванный связью Сэма с мертвым пастором. — Я имею в виду, что он мне тоже нравился, но он не был членом семьи.       — Может быть, не для тебя…       — Я знаю, что пастор Соломон был твоим другом. — Дин поморщился, больше из-за пренебрежения к чувствам Джима, чем к Сэму. Одной из вещей, которые Дину действительно нравились в пасторе Соломоне, были истории, которые он рассказывал о Джиме и охоте. Пастор Соломон был тем, кто привел Джима в Братство. Одного этого было достаточно, чтобы Дин счел его важным. В каком-то смысле старик приложил руку к спасению Винчестеров.       — Соломон был гораздо большим, чем просто другом. Он ведь спас мне жизнь, знаешь ли. Несколько раз, на самом деле. Он был одним из первых, кто предложил меня на должность Стража, хотя я был так далек от охоты. Это было почти так же нелепо, как предположение Ноя о том, что Ковчег может быть великой идеей, когда земля никогда не видела дождя. Соломон очень верил в меня. — Джим долго смотрел в окно, а Дин напряженно думал о том, что он мог бы добавить, чтобы убрать печальное выражение с лица Хранителя. Но затем Джим снова перевел взгляд на него, и его лицо снова стало спокойным. — Я когда-нибудь говорил тебе, что Соломон говорил на похоронах Эммы? Я все еще помню, что он прочитал один из моих любимых стихов из Коринфянам. Тот же самый стих, который мы читали на нашей свадьбе, слова, которые я сам предлагал на бесчисленных свадьбах. Я был очень зол в то время, находя его выбор оскорбительным и обидным. Я ни за что на свете не мог понять, почему он выбрал отрывок о любви, думал что его не следует читать в такое печальное, трагическое время, когда любимого человека забрали у меня. Это было похоже на предательство. Я был слишком зол, чтобы увидеть мудрость в его выборе, доброту в его жесте. Я не понимал, как понимаю сейчас, что любовь… ну, любовь — это ужасное чувство.       Дин приподнял бровь, удивленный таким поворотом сюжета.       — Я начинаю понимать, что ты имеешь в виду, когда говоришь, что твои бодрые речи не помогают, Мерлин.       Джим улыбнулся.       — Я только хочу сказать, что любовь — это гораздо больше, чем сказка, сердца, цветы и все такое. Это очень важное чувство. Свирепое. Одно из наших величайших союзников.       — Как дракон, — уточнил Дин.       Пастор сжал его руку.       — Драконы созданы для испытаний.       — Но даже они не могут победить смерть.       — Точно. — Пастор Джим выглядел довольным, хотя Дин и сам не знал почему. — Ты понимаешь в отличии от меня, что может сделать только любовь. Вот что Соломон пытался напомнить мне, и пытаясь передать всем скорбящим в тот день. Может быть, Эмма и ушла, но любовь, которую мы питали к ней и она к нам, осталась. Ее история была далека от завершения, хотя и казалась похожей на конец. Он давал нам что-то, за что мы могли бы держаться, и быть благодарными в середине нашей великой печали.       — И ты на это купился?       — Вообще-то, я ударил бедного Соломона по лицу, хорошенько расквасив ему нос.       — Неужели? — иногда Дину было трудно примирить Джима, которого он всегда знал, с вспыльчивым молодым человеком, о котором рассказывал пастор Соломон.       — Боюсь, это был не самый лучший момент в моей жизни. Мисс Эмме было бы стыдно за мое поведение. — Лицо Джима снова стало печальным. — Это только доказывает, что наша боль ослепляет нас. Гнев и страх лишают нас здравого смысла. Горе заставляет нас совершать безумные, неразумные поступки.       — Как побег Сэма на свою одиночную миссию. — Дин подумал о горе своего отца. Если бы Дин был храбрее и намного старше, он мог бы сказать «чья бы корова мычала», когда Джон объяснял Сэму все причины, по которым его план спасения Соломона был глупым, не говоря уже о том, что он перепугал всех. Дин мог бы сказать, что Джон Винчестер гонялся за этой самой ветряной мельницей в течение многих лет, и неудивительно, что Сэму пришла в голову блестящая идея справиться со всем самостоятельно. Может быть, отец и сын охотились за одним и тем же. Сэм думал, что он мог использовать логику, чтобы вернуть человека которого любил из мертвых, а вот тактика Джона состояла в том, чтобы вести нечестивую войну, и все равно какие будут жертвы. Дин винил гормоны во внезапной вспышке гнева на отца.       — Я боюсь, что первый опыт всегда открывает глаза и разбивает сердце. — Джим вздохнул.       — Это меняет правила игры, — согласился Дин. Знакомство со смертью изменило его в один долбаный миг. В то время Дин не мог найти слов, чтобы описать свои страдания, и он, в отличии от младшего брата, даже не пытался торговаться с Богом или настаивать на том, чтобы его маму вернули. Вместо этого он наивно хотел попросить Санту вернуть ее в качестве подарка за то, что Дин был хорошим мальчиком весь год. Когда его мама волшебным образом не появилась под деревом в тот год, Дин не знал, как выразить ужасные чувства, и не мог избежать внутренней боли, которая угрожала поглотить его. Дин не знал, как попросить помощи. Поэтому он очень долго вообще ничего не говорил. Но тут появился Калеб и рассказал Дину о своем столкновении со смертью, и между ними был создан мост, который Дин мог перейти, когда будет готов.       — Именно поэтому я считаю, что нам не следует быть слишком суровыми к юному Сэмюэлю.       Дин выдержал пристальный взгляд Стража, возможно, обретая новое понимание того, почему Джим не был так суров ни с кем из них, даже с Джоном Винчестером. Джим всегда поощрял веру.       — Я буду с ним помягче.       — Постарайся, мой мальчик. И, может быть, ты дашь Калебу немного свободы действий.       Дин задумался, припомнит ли Джим слова, которые он использовал против Калеба на кухне ранее.       — Я не хотел причинить ему боль.       — Иногда человек не осознает той власти, которую имеет над другими, пока не становится слишком поздно. Очень легко принять как должное то высокое положение, которое мы занимаем в некоторых битвах.       — Это значит, что у меня есть преимущество, когда речь заходит о Калебе, потому что мы с Сэмом — его слабость. — Может быть, Джим и прав. Дин учился у мастера как манипулировать людьми, используя то, что они больше всего любят.       — То, что другие воспринимают как слабость, часто является самой большой силой человека. — Джим выдержал его взгляд. — Ты же понимаешь, что Калеб скорее упадет на пресловутый меч, чем подведет тебя. Думаю, что ты чувствуешь то же самое, когда речь заходит о Сэмюэле. Ты понимаешь, что Калеб очень любит вас, и с этим пониманием должна прийти большая ответственность.       — Это я знаю. — Дин вздохнул. — Я найду способ загладить свою вину перед ним.       — Может быть, ты посоветуешь ему позвонить своей юной подруге и пожелать ей счастливого Дня Благодарения? Может быть, даже дашь ему свое благословение?       — Ты серьезно? — Дин нахмурился. — А я не могу просто отрезать ради него придаток или что-нибудь в этом роде.       Джим усмехнулся.       — Однажды ты можешь влюбиться в молодую леди, которая заставит тебя рассмотреть все чудесные возможности.       — Не будет этого. — Возможно, Дин и не смог бы остановить бушующие гормоны, но из-за них он отказывался вести себя как идиот.       — Случались и более странные вещи, — пообещал Джим с огоньком в голубых глазах. — Но сейчас я верю, что ты знаешь, как исправить отношение между тобой и Калебом.       Дин начал бы с того, что пожертвовал бы своим куском пирога и, возможно, даже предложил бы свою долю блюд своему лучшему другу. Он даже решил подумать о том, чтобы поощрять глупые поздравления ко Дню Благодарения Рэйчел. Завтра все станет ясно, но Дин уже сейчас мог бы исправиться по-другому.       — Если я еще не сказал этого, Джим… — И Дин знал, что он этого не говорил. — Мне действительно жаль пастора Соломона.       — Не стоит. — Джим улыбнулся. — Соломон был счастливым старым ублюдком, который умер во сне в зрелом возрасте восьмидесяти восьми лет.       — Надеюсь, тебе тоже так повезет. Я имею в виду… — Дин неловко замолчал. Больше всего на свете он хотел, чтобы Джим прожил сто лет или даже больше, а потом мирно ушел к мисс Эмме во сне. — Я имею в виду… ну, ты знаешь, что я имею в виду.       — Да, и я ценю это, мой мальчик. — Джим похлопал его по руке, как будто понимая, что Дин пытается ему сказать. Он наклонился вперед, натягивая на обоих ребят одеяла повыше. — Но ты должен понять это прямо сейчас, молодой человек, Страж не умирает, он просто отрекается от престола.       — Точно. — Дин ухмыльнулся, снова удивляясь экстрасенсорным способностям старого Мерлина.       — А теперь постарайся немного поспать. — Джим двинулся к двери. — Завтра мне понадобятся, по меньшей мере, два довольно компетентных помощника на кухне, если мы хотим приготовить обед в честь Дня Благодарения.       — А что значит отречься от престола?       Вопрос был задан сонным голосом, как только Джим закрыл за собой дверь. Аттикус Финч выбрался из-под кровати и протиснулся между мальчиками. Дин перевернулся на другой бок, лицом к младшему брату. Сэм прижал Вуби к груди, его глаза были широко раскрыты и ясны, и это доказывало, что Дин был не единственным, кто хорошо притворялся спящим.       — Это значит уйти в отставку? — Сэм нахмурился, и Дин ухмыльнулся, от того, что его ходячая энциклопедия никак не может понять простых слов. Дин надеялся, что это не было побочным эффектом от сотрясения мозга, и решил не вдаваться в подробности. Он обещал Джиму, что сделает мелкому поблажку.       — Например, когда король решает, что пришло время для принца взять на себя обязанности и править землей.       — Значит, Стражи действительно не умирают?       — Почему ты все еще не спишь?       — Трудно спать, когда все приходят и пялятся на нас.       — И кто же в этом виноват?       — Попался. — Сэм широко зевнул, потирая голову. — Но ,я получил сотрясение мозга.       — Этого бы не случилось, если бы ты пришел и рассказал мне о своем великом плане, гений.       — Ты не хотел говорить о Соломоне. — В голосе Сэма не было и намека на извинение, на самом деле он звучал немного обвиняюще, как будто это была вина Дина.       Первым инстинктивным порывом старшего мальчика было огрызнуться, чтобы вновь разжечь гнев, который он испытывал из-за горя своего брата по поводу кого-то, кого Дин не считал своей семьей и того, что Сэм испугал всех своим побегом. Но потом он вспомнил слова Джима: Сэм любил Соломона, и если уж на то пошло, Дин понимал, что значит потерять любимого человека. Возможно, он и не разделял глубокой боли своего брата из-за смерти Соломона, но Дин Винчестер знал, что значит терять любимого человека.       — Ты же знаешь, что я был моложе тебя, когда умерла мама.       — Это я знаю. — Сэм кивнул. — Я был просто вонючим, слюнявым ребенком, который любил грызть собственные пальцы ног.       Дин фыркнул, услышав описание, которое Калеб всегда давал «малышу» Сэму в любой истории из их прошлого.       — У тебя действительно были проблемы с ногами.       Сэм пожал плечами.       — Мак говорит, что младенцы исследуют землю ртом. Как щенки.       — Наверное, я должен быть благодарен тебе за то, что ты не жевал все мои бейсбольные мячи и не ел туалетную бумагу, как твоя приятельница Скаут. — Улыбнулся Дин. До этого момента он не осознавал, как сильно скучал по глупой улыбке своего брата. Сэм не улыбался с тех пор, как умер Соломон.       — Ты был зол на Бога, когда умерла мама?       — Даже не знаю. — Дин был очень зол все эти годы, но не был уверен, что его злость имеет прямое отношение к Богу. Даже сейчас цели его гнева могли быть случайными, это часто были люди, которых он любил больше всего, а не невидимый парень, который, как клялся Джим, был главным во всем этом. Он искал способ объяснить, что чувствовал, когда умерла их мать, чтобы предложить своему брату какую-то общность, которая могла бы помочь Сэму понять, что Дин действительно понимает его переживания. Дин вспомнил ту ночь, когда Калеб рассказал ему о смерти своих родителей. Это была далеко не счастливая история, даже близко не сказка. Это было совсем не похоже на ободряющие слова взрослых, которые надеялись вернуть Дина из молчаливого состояния. Вместо того чтобы настаивать на том, чтобы Дин выполз из своего импровизированного укрытия, Калеб охотно присоединился к нему в темноте. Он сказал Дину, что тоже когда-то прятался, хотя его уединенное место было вполне осязаемым. Эта мысль навела Дина на одну мысль. — Но я тоже убежал.       — Неужели? — Сэм был заинтригован. Он приподнялся на локте, подперев голову рукой. — И куда же ты направился?       — В тайное место, где только ты мог найти меня. Ты и Калеб.       — Я не помню, как искал тебя.       Дин закатил глаза.       — Я думал, мы уже установили, это потому, что ты был вонючим, слюнявым ребенком.       — Тогда как же я помог тебе вернуться?       Дин не мог точно объяснить, как его брат дал ему спасательный круг в то время, но он сделал это. Это была одна из тех вещей, за которые Дин все еще цеплялся, когда его одолевали темные воспоминания.       — Наверное, тем, что нуждаюсь во мне. Я не мог оставить тебя одного. Это была моя работа — заботиться о тебе.       — А Калеб тоже нуждался в тебе?       Когда Дин впервые встретил Калеба, он был убежден, что старшему мальчику никто не нужен. На самом деле, Калеб говорил ему об этом снова и снова, хвастаясь своим почти взрослым статусом. Но однажды ненастной ночью на ферме, когда молния ударила в дуб и запах горящего дерева проник в старый дом, Калеб поделился с Дином своей самой страшной тайной, держа пятилетнего мальчика на руках, привязывая к себе другим спасательным тросом.       Калеб рассказал Дину о шкафе, в котором он прятался в ночь смерти родителей, о том, как он свернулся калачиком под одеждой мамы и папы, когда их голоса стали громче и злее. Калеб пытался сосредоточиться на звоне колокольчиков за окном спальни, а не на словах, но слышал каждый ужасный звук. Дин помнил, что делал то же самое в ту ночь, когда умерла его мама, только он сосредоточился на криках своего младшего брата, а не на завываниях пожарных машин вдалеке, когда его отец выкрикивал имя их матери.       Калеб ненавидел запах океана, так же как и Дин ненавидел запах дыма. Он рассказал Дину, как запах моря той ночью смешался с ужасным новым металлическим запахом в воздухе, опадающим гнилой рыбой и железом на его языке. Но именно тогда, когда Калеб заговорил о крови, о грозном приливе, просочившемся под дверь и пропитавшем колени его пижамы, Дин понял, что они с Калебом очень похожи. И ничто не могло этого изменить: не колледж, и определенно не красивая девушка.       — Дин?       Дин откашлялся, вырываясь из воспоминаний.       — Калебу нужно было, чтобы кто-то нуждался в нем.       Сэм, казалось, все понял, а может быть, просто согласился с тем, что брат знает, о чем говорит.       — Значит, ты вернулся за нами.       — Я вернулся за тобой. — Дин был уверен, что он никогда бы не вернулся, если бы не его младший брат и связь, которую установил с Калебом. — Я вернулся за Дэмиеном.       — За это надо быть благодарным судьбе. — Сэм перевернулся на спину и уставился в потолок.       Дин сделал то же самое.       — Да, наверное, так оно и есть.       Некоторое время они лежали, молча, наслаждаясь вновь обретенным открытием и поводом для радости. Храп Скаут и тихое дыхание Аттикуса были единственными звуками в комнате. Эхо смеха и хриплый голос Бобби снизу нарушил их молчание, и Сэм снова повернулся лицом к Дину, кровать скрипнула, а одеяло зашуршало от его движений.       — Дин, как ты думаешь, любовь — это ужасное чувство?       Дин повернулся к брату, проклиная Сэма за подслушивание. Он на мгновение задумался, опасаясь сказать что-то не то.       — Я думаю, что любовь неизменна.       — Неизменна? — Сэм нахмурился, и Дин подумал, что его младший братец пытается запомнить новое слово.       — Ты хоть понимаешь, что это значит?       — Да, — Сэм кивнул.       — Ну, конечно же, ты знаешь, — ухмыльнулся Дин.       — Это значит навсегда. Неизменный. — Сэм улыбнулся. — Как закон физики, например.       Дин рассмеялся.       — Я думаю, тебе нужно помочь Калебу с домашним заданием.       — Эйдан сказал мне, что любовь вечна. Он пообщел это мне.       — Ты хочешь поговорить об Эйдане? — Дину было любопытно, почему его брат больше не упомянул это имя. Он уже начал сомневаться, не померещилось ли ему все это.       Сэм опустил голову и пожал плечами.       — Может быть, это был просто сон.       — Значит, у меня было тоже самое, — сказал Дин.       Сэм поднял голову, в его темных глазах легко читалось облегчение.       — Это с ним ты оказался, когда мы попали в аварию на горе, не так ли?       — Ты это помнишь?       — Когда я проснулся в лесу один, я вспомнил, что ты говорил о нем, о Кифе, и об фигурке ангела, которого Джим до сих пор каждый год вешает на елку.       — А почему ты больше ничего не сказал?       Сэм нахмурился.       — Я помню, как взрослые расстроились, когда ты говорил о нем. Они не верили тебе, даже после того, как Калеб нашел ангела в твоем пальто. Папа расхаживал по комнате, рыча как тигр, а Мак просканировал твой мозг. Дважды!       — Мы не зря зовем тебя Эйнштейном, — фыркнул Дин.       — Бобби говорит, что я намного умнее тебя и Калеба.       — И все же ты был достаточно глуп, чтобы сбежать в одиночку, думая, что сможешь убедить Бога вернуть Соломона.       — Как ты думаешь, Эйдан — это Бог? — Сэм мастерски сменил тему разговора, что произвело бы впечатление даже на Калеба.       — Что?       — Я думаю, что он может быть Богом, или, может быть, Иисусом, — заключил Сэм. — Ты же знаешь, что Иисус был плотником. Держу пари, он мог бы вырезать ангела или сделать тыквенное чили.       — Сэм… — простонал Дин. Было уже слишком поздно заводить философский разговор с восьмилетним братом.       — Пастор Джим говорит, что дела Божьи — это тайны. Может быть, он работает под прикрытием, как детектив. Кифа вполне мог быть ангелом.       — Пастор Джим говорит, что пути Господни неисповедимы, — поправил его Дин. — Бог не какой-нибудь Альфред Хичкок, мастер маскировки.       — Откуда ты знаешь? — бросил вызов Сэм.       — Оттуда, — это было лучшее, что Дин мог придумать, но даже он знал, что ответ был неубедительным. Некоторые вещи лучше оставить необъясненными, например как гормоны. — Я ведь старший брат. Я просто кое-что знаю.       — Например, значение слова «неизменный»?       — Именно. — Дин торжествующе ухмыльнулся, радуясь, что Эйдан и Кифа остались для него загадкой. — А у меня даже словаря нет.       — Я мог бы сказать Маку, чтобы он купил тебе еще один на Рождество, учитывая, как ты потерял свой старый словарь.       — Не помогай мне, младший брат. — Дин вздохнул, снова перевернувшись на спину, и понял, что ужасно хочет спать. Он ударил кулаком по подушке, взбивая ее под головой. — Я также знаю, что тебе нужно поспать, если ты собираешься завтра быть правой рукой пастора Джима на кухне.       — Могу я задать тебе еще один вопрос?       Дин повернул голову и встретился с выжидающим взглядом Сэма.       — Стреляй.       Сэм наклонился ближе, его глаза смешно расширились.       — Ты действительно думаешь, что наш пастор Джим ударил пастора Соломона в нос?       Дин ухмыльнулся, протянул руку и игриво толкнул брата обратно на его половину кровати, вызвав идеальный мальчишеский смешок, по которому так соскучился.       — Я думаю, что когда речь заходит о любви, Сэмми, все возможно.       И за это Дин Винчестер был очень благодарен.