Аффект

— Ты говорил что пойдёшь! — Когда, кому и где я это говорил? Матвиенко вздыхает показательно тяжело, это переводится как: ты заебал, мой амнезийный друг. Арсения это не особо веселит, он уже знает, что идти придётся. Попов улыбается в ответ натянуто, по-другому уже давно не выходит. Улыбка — это увечье. Он говорит это всем, и сам в это верит. На выходных их одноклассница устраивает вечеринку, они с Серёжей, разумеется, приглашены. Будет шумно, пьяно и весело. Это привычно. В этом заключается жизнь Попова. Его скучающая сущность. Он же лучший, он должен присутствовать. Иначе нельзя. Серёжа всегда рядом, напоминает об этом, если Арс вдруг забывает. Что слава и любовь девочек сегодня есть, а завтра нет. Имидж надо поддерживать. Кокетничать с ними, приглашать на танец, улыбаться. А улыбка — это увечье. Арс помнит, Серёжа не понимает, но тоже помнит, и говорит: — Только пообещай в этот раз без выкидонов своих, — умоляющие нотки в голосе совершенно не идут Матвиенко, и он, понимая это, старается занять свой рот чем-то более интересным, например, сигаретой. У Серёжи серьёзные планы на этот вечер, он жаждет получить в свои объятия губастую милашку из параллельного. Арсений тоже не хуй на блюде, у него свои планы — он планирует завести серьезный роман с алкоголем. Виски, ром, водку, всё давайте, он справится. Серёжа выдыхает в серое небо сизый дым и переводит взгляд на Попова, тот смотрит в небо, и почему-то не отвечает. В тёплом помещении школы мышцы медленно начинают расслабляться после холодной улицы. Арсений выпрямляется, разминая затёкшее тело, ухмыляется, когда видит, как на него посмотрели две проходящие мимо десятиклассницы; поправляет съехавшую лямку рюкзака, и буквально натыкается на осуждающий взгляд Димы Позова. Натыкается — как поезд на полной скорости, съехавший с рельс. Он его знает — очкастый зубрила из параллели. Само это слово скоро будет вызывать зубодробительную жгучую ненависть. — Что? — слабо огрызается. — Ты зачем с Антоном подрался? — он на полном серьезе это спрашивает. Где-то рядом хмыкает Матвиенко, но пока молчит, и на том спасибо. — Позов, уйди в туман, — отмахивается от него Попов, доставая из рюкзака учебник и открывая его на рандомной странице. — Ты ему ничего не сделал? — продолжает Дима и переводит взгляд с высокого нарцисса на его кавказского приспешника. — Да с чего ты взял? — закипает Арс, захлопывая учебник. — Он в школу сегодня не пришёл, — словно нехотя отвечает Дима, и прячет руки в карманы. — А ребята сказали, что вчера вы подрались после уроков. — В душе не ебем, где твой ребёнок, — это Серёжа всё-таки не смог промолчать. — Разбирайтесь сами. Позов игнорирует его существование, смотря на Арса, пытаясь поймать ответный взгляд, но Попов смотрит куда-то в сторону, и на самом деле все ведь понимали, что этот разговор обречён был на провал с самого начала. Позов уходит, Матвиенко бросает ему что-то саркастическое вдогонку, Попову все равно. Он почти мёртв внутри, его вообще мало, что волнует. Особенно, новенький. Тем более, почему он отсутствует в школе после их драки. Это неважно. Неинтересно. И Арсению чертовски нравится правильность этих мыслей. Всё так, как должно быть. Тугая пружина внутри распрямляется, можно сделать вдох полной грудью. Подумать о предстоящем экзамене. Не думать о Шастуне. Больше вообще никогда.

***

За плотными шторами антоновской съёмной квартиры скрывается многое. Завтраки в одиночестве, неоправданно высокие счета за коммуналку, постоянно разбросанный по всей квартире мамин фен. И ни разу не сказанное: зачем нам это всё? давай вернёмся. Свою маму — читать: лучшую в мире женщину — Антон видит только ранним утром, когда она заходит в его комнату, целует в лоб и просит позавтракать перед уходом в школу. Он кивает, подставляет лицо под поцелуи, наслаждаясь ее мягкими руками, держащими лицо, и, не открывая глаза, снова проваливается в сон. С работы Майя возвращается поздно — Антон либо спит, либо гуляет, и когда он возвращается — уже спит она. Это привычный режим их жизни. Но привычно не значит правильно. И Антон клянётся — однажды он заработает достаточно денег, и его маме не придётся больше пахать. Ни дня. Она будет счастлива, она больше никогда не будет плакать и переживать, что денег хватает лишь на оплату коммуналки и молоко. Это утро не отличается от других, за исключением того, что в школу Антон сегодня идти не планирует. Маме об этом знать не желательно. Она тихо приоткрывает дверь в его комнату, на цыпочках подходя к его кровати, Шастун слышит ее, но глаза не открывает, ожидает поцелуй в лоб, а получает: — Что у тебя опять с лицом? — он не любит, когда она говорит таким тоном — волнующимся, поучительным. — Почему ты опять в синяках, Антон? Ну, что это такое? — Посвящение в рыцари, — Антон заразительно зевает, с трудом приоткрывая глаза. — Не переживай, ма. Майя Шастун осуждающе смотрит на сына, но взгляд ее быстро смягчается и парень всё-таки получает долгожданный поцелуй в лоб, аккурат возле вчерашней ссадины. — Я буду поздно, приготовь вечером себе что-нибудь, не голодай. — Не буду. — Да я вижу по тебе, — женщина треплет сыну волосы. — Не будет он. Фраза: кожа да кости, которая как нельзя характеризует Шастуна, так и не была сказана. Мама со спокойной душой уходит на работу, а Антон планирует спать дальше. Просто, блин, дайте ему поспать. — Ты мне что, не рад? — хмуро спрашивает Дима Позов, и блеснувшие на свете стёкла его очков отдаленно напоминают кинжал. — Рад, — Шастун с тупым взглядом продолжает держать гостя у порога, укутанный в одеяло с головой, и ощущая холод из подъезда, обволакивающий голые ноги. — Ну так пригласи в гости, — Дима отталкивает его с прохода, и гордой походкой идёт в сторону кухни, держа впереди себя, как знамя, торт. — Заболел? — Нет, — Антон ставит кипятиться чайник и достаёт две кружки. — Пропустил что-то интересное? — Мы с Катей пять за тест по биологии получили, — Дима улыбнулся. — Еще Шеминов на физре ногу подвернул. — Кто ж знал, что сегодняшний день будет настолько богат событиями, надеюсь «Таймс» возьмут у вас интервью, — Антон режет торт, пачкает в нем пальцы, и крайне эротично облизывает каждый из них, вызывая недовольное «фу» от друга. — Вопрос тот же: че пришёл? — Вопрос тот же: ты мне не рад? Торжественно закатив глаза, Шастун разлил чай по кружкам, и сел напротив одноклассника, позволяя тому жадно рассмотреть его лицо побитой псины. Не все так плохо, на самом деле: небольшая ссадина на лбу и на краешке губ. А вот на бедре, от падения на асфальт с высоты его гигантского роста, образовался синяк, размером с Сатурн, и цвета такого же, но это знать не обязательно. — Могу я спросить про вчерашний бойцовский клуб? Антон отвечает: нет, и Дима меняет тему, начиная рассказывать про ненавистную химию, которую придётся сдавать, и про Катю, которая, совершенно точно, очаровательна. Антон молча жрет принесённый торт, в паузах кивая Позову, чтобы тот не думал, что его не слушают, и думает: это нормально. Дима его устраивает. Не напрягает. Это высшее проявление чувств, на которое способен Антон.

***

В четверг Антон появляется в школе. Как обычно, с каменным лицом и в белой рубашке, на которой к третьему уроку уже виднеются следы чернил и красное пятно у воротника — кровь? Арсений не успевает остановить эту тупую мысль, немой вопрос, возникший в голове, когда мимо него привычно-похуистично пролетел Шастун. Эта дворняжка опять с кем-то поцапалась, думает Арс, и это мысль ему нравится больше. Она правильная. О нём только так: высокомерно и безжалостно. — О чем задумался? — спрашивает Кузнецова, сидящая рядом с ним на скамейке в коридоре. О том, что Шаст выглядит нелепо в белом. — О том, что ты сегодня хорошо выглядишь, — он улыбается Ире, и ему даже жалко её становится, так легко она поверила его улыбке. — В субботу к Марине? — Конечно, — она поправляет за ухо прядь волос, и неслучайно проводит пальцами по рубашке Попова. Он сегодня в чёрном. Он знает, что ему идёт этот цвет. Все это знают. Это вам не Шастун-белая ворона. Придурок. Который опять прошёл мимо Арса, что за ебаное дефиле он устроил? Арсений дергает головой в его сторону, прожигая в нем дыру, и Шастун вдруг резко останавливается, разворачиваясь. Идёт прямо к нему. Арсений хочет улыбнуться — это интересно. Но Шастун его не видит. В мире этого ушастого, Арсения не существует, зато есть Ира, которая расправляет плечи и задирает голову вверх, ослепительно улыбаясь, когда Антон спрашивает у неё: — Не подскажешь, где кабинет истории? Ира глухо смеётся, слегка запрокидывая голову, и поднимается со скамейки. Арсению действительно кажется, что его не существует. Тут не поможет даже чёрная рубашка. Он просто смотрит беспристрастным взглядом на пятно от ручки на свободной блядской белой рубашке Шастуна. На слегка красные ободранные костяшки. Осматривает ненавистные кольца на руках. Такие ебанутые у него руки. — За две недели не выучил, Антон, да? — Ира встаёт напротив него, показывая на лестницу за своей спиной. — Пойдём, покажу тебе. Шастун молча кивает, и идёт за ней, а Арсений думает: ты всё? весь свой словарный запас истратил? Но нелепой парочке плевать на его остротный немой сарказм — они удаляются. Вокруг ходят школьники, учителя, куча людей, вихрь из голосов, звуков, запахов. К горлу подступает тошнота. Практически невозможно сдерживать этот порыв. Арсений словно на деревянных ногах доходит до туалета, склоняется над раковиной, включая ледяную воду и зачерпывая ее, выплескивает в лицо. Холод отрезвляет. Приводит в чувство. Голова перестаёт трещать. Попов смотрит в своё отражение в зеркале — ему не нравится, как он выглядит. Ему, в последнее время, вообще ничего не нравится.

***

Почему-то совместное поедание тортика у Шаста дома заставило Диму Позова считать того другом. Потому что, ну, по словам очевидцев, Позов первый человек, который пробыл с Антоном наедине больше пяти минут и вернулся без фингала. Это всё наверняка домыслы, у страха глаза велики, и все такое, но есть факты: за одиннадцать лет учебы Позова ни разу не вызывали к директору, Шастуна туда вызывали трижды за две недели. Четвёртый раз будет наверняка сегодня, когда до директора дойдёт, что на втором уроке Антон ударил Макарова. Да так, что хлынувшая из его носа кровь долетела даже до Шеминова, а тот вообще на другом ряду сидел. Но это все со слов Стаса, верить ему на слово Дима бы не стал. Вообще, Макарова все опасались — в первую очередь, из-за комплекции. Во вторую, из-за дрянной биографии. Неблагополучная семья или друзья наркоманы — Дима не лез. Ни к кому, никогда. В отличие от Антона. Драку с Ильей Макаровым удалось предотвратить усилиями всего класса, и Антона этот факт словно и правда огорчил. — Ты что, специально нарываешься? — спрашивает у него Дима, спустя два урока. Своевременно, конечно, но попасть под горячую руку не очень хотелось. — Тебе в кайф по роже получать, или что? Антон нехотя смотрит на Диму. Прикладывая все усилия, чтобы сделать это не агрессивно. Нейтрально. Позов не виноват. Позов — норм чувак. Макар, в принципе, тоже. — Ты слишком напряжен, Шаст, надо развеяться, пошли в субботу на тусу? — Дима пару секунд подвисает, пялясь на худую спину, сидящей спереди Кати, но после сбрасывает морок и вновь лукаво пялится на Антона. — Пошли? — Нет, — Антон хмурится, ему всеми фибрами не хочется никуда идти. — Вообще никак не получится. Дела. Дима поджимает губы, из глаз исчезает веселый запал. Он просто молча кивает и кидает голову на сложённые ладони на парту. Мученик. Страсти Христовы. При всем уважении к Диме: Шаст все равно никуда не пойдёт.

***

Арсений не знает, почему одна и та же, абсолютно дебильнейшая песня играла уже в третий раз. Но всех это, судя по конвульсивным пляскам, устраивало. У Попова в руке граненый стакан, почти до краев наполненный виски — его сейчас тоже всё будет устраивать. Через открытую дверь соседней комнаты он видит Серегу, безуспешно пытающегося подкатить к Оксане. Арс ловит безнадежный взгляд друга и салютует ему стаканом, делая глубокий глоток. Матвиенко повезло, что здесь нет парня Окс. Кажется, он второкурсник. И выше Серёжи на две головы, но это слабое достижение — некоторые семиклассники выше Серёжи. Хозяйка дачи, по совместительству одноклассница, к двенадцати часам блевала где-то на улице, прямиком на аккуратно постриженный газон. Декоративный радостный гном на лужайке осуждающе наблюдал за творящимся в доме и дворе безобразием. Попов допивает виски, наливает себе ещё и выходит на улицу, накинув блюющей Марине куртку на плечи и поинтересовавшись, не принести ли ей воды. Она отвечает, что ей сейчас подруга вынесет, все отлично, отдыхай, Арс, и Арс не собирается с ней спорить, идя себе дальше, обходя дом по периметру. У высокого забора, увитого лианой, стоят садовые качели, на которых дружно, хрен пойми как, уместилась фантастическая четверка: Катя, Дима Позов, Шастун и Ира. Сидят, смеются, неспешно пьют. Рука Антона небрежно лежит на плече Иры. Херова предательница. Арсений смотрит на них секунду, две. На Антоне чёрная футболка и кожанка. Ему идёт. Три. Подходит ближе. Катя напрягается, остальные — тоже. И смех звучать перестаёт. На появление Попова реагирует все: с опаской, осторожностью, легким интересом. И только зелёные глаза пялятся равнодушно. Как же это, блять, бесит. Что творится в этой дурной русой башке? У Арсения внутренний диссонанс. Глобальный. Когда Антон задирает голову, делает глоток из бутылки пива в руках, и говорит: — Чё надо? Внутри все обрывается. — Кузнецова, на пару слов, — рычит Попов и разворачивается, на сто процентов уверенный, что она пойдёт за ним. Она не умеет ему отказывать — он это знает. Она это знает. Даже Дима Позов, который вообще с ними не учится, это знает. Кузнецова подскакивает с места, чувствуя поднимающуюся во всем теле дрожь, но не успевает сделать и шаг, когда ее хрупкое запястье кольцом охватывает Шастун. Ира смотрит на его ладонь, удерживающую ее на месте. Арсений оборачивается, чтобы напороться взглядом на эту картину. Она практически убивает его своей ничтожностью. — Ира никуда не пойдёт, — выносит вердикт Шастун, и дергает Кузнецову на место. Она каменной статуей садится на качели, не решаясь поднять глаза, и крупно вздрагивая, когда рука Антона вновь ложится на ее плечи, делясь необходимым теплом и чувством защиты. — Да что ты? — Попов выплевывает из себя эти три слова. Сердце оглушительно стучит где-то в желудке, от этого закладывает уши и не хватает воздуха. Его лицо горит, несмотря на холодный ветер и то, что он стоит без куртки. Он видит картинку, яркую и ясную: из покрывшейся корочкой раны на губе Шастуна снова идёт кровь, когда Арс ударяет по ней. — Ага, — беззаботно отвечает Шастун, и ставит непрекословную точку в этом разговоре. Много крови. Бордовой, горячей и желанной. Арсений обещает это. Во взгляде появляется что-то опасно блестящее, и это точно не от выпитого алкоголя. Я тебя уничтожу. Ты ведь этого даже не осознаёшь, настолько ты глупый. — Хорошо, Шастун, — Арсений смотрит ему прямо в глаза, сумасшедше улыбаясь. Улыбка — увечье. — Хорошо.