Аффект

Его парфюм — ольфакторный шалфей, вызывающий безостановочную дрожь, и перекрывающий собой все остальные запахи. Шастун резко смотрит на стоящего рядом Арсения, и не знает, стоит ли вообще что-то говорить. Тот спокойно смотрит в ответ, очередная миллионная капля дождя падает Антону на щеку, романтично скатываясь вниз, и Арсений провожает ее движение взглядом. — Ты похож на мокрую крысу, — говорит Попов и подходит ближе, накрывая голову Антона своим огромным чёрным зонтом. — Рот закрой, — Шастун почти упирается лопатками в стоящий позади гараж, но это лучше, чем стоять возле Попова, от которого разит теплом. — Тебе зонт подарить? — улыбается он, и не сводит внимательного взгляда. — Достаточно не звать в ливень, хрен пойми зачем, — щерится Шастун, и складывает трясущиеся от холода руки на груди, выставляя между ним с Арсом невидимое препятствие. — Но ты ведь пришёл. Фраза припечатывает к земле намертво. Похоже на пулю, пролетевшую в миллиметре от замерзшего лица Антона. Да, пришёл. А ты позвал меня сюда в дождь, и что. — А нахрена я пришёл? — шепчет Шастун в ответ, и сам не знает, какого ответа ждёт. С его волос капают капли дождя, и Арсению очень сложно не провести по мокрой челке рукой, собирая всю влагу. Он просто стоит, держит над ними зонт. — Я даже не знаю, зачем я тебя позвал, не задавай мне таких сложных вопросов, я прошу тебя. Он просит. Что это вообще, блин, значит? Весь мир сужается до катастрофических размеров. Весь мир — здесь. В темном пространстве за гаражами, отдающим сыростью, плесенью и мокрой травой. Антону кажется, что он больше никогда не сможет бегать сюда на перемене курить. Место осквернено Поповым. — Отойди, блин, — хмурится Антон, и упирается Арсу кулаком в живот, отталкивая от себя. Тот улыбается, становится по левое плечо, облокачиваясь на грязную стену позади, не смущаясь того, что куртка намокнет и испачкается. Продолжает держать зонт. Шастун роется в карманах своей куртки, достаёт пачку сигарет, засовывает одну в рот, вторую, последнюю, протягивает Арсу. Тот продолжает улыбаться, крутя ее в пальцах, и слегка наклоняется, когда Шастун щелкает зажигалкой возле его лица, поджигая ее. В последний раз, так уютно молчать было примерно никогда в жизни Попова. В последний раз организм орал об опасности, словно сработало паучье чутьё, как у Паркера, не так давно у Антона — когда его в переулке зажал Макаров с кастетом на толстых пальцах. — Откуда ты, блять, такой взялся, — говорит, даже не спрашивает, Арс, и глубоко затягивается. — Из Воронежа, придурок, — отвечает. — И куда ты едешь завтра? Арсений смотрит на часы, выдыхает дым, усмехается, когда ловит на себе пристальный взгляд Шастуна. — Уже сегодня. В Питер с отцом на пару дней. Шастун против воли вспоминает арсовское, неизвестно зачем написанное, сообщение про отцов. — А ты этого хочешь? — Не то чтобы меня спрашивали, чудо. Антон тут же дёргается, отскакивает в сторону, роняя сигарету, и выходя из укрытия зонта под дождь. — Блять, я тебе реально сейчас сломаю что-то, — сжимает руки в кулаки, поза его вся воинственно-привычная. Арсений равнодушно осматривает его с ног до головы, подмечая что-то лишь ему самому понятное, а Шастун стоит перед ним, как на долбанной сцене, и из последних сил сдерживает в себе порыв приложить Попова о стену гаража пару раз лбом. — Ты попрощаться хотел, или че за хуйня? — Шастун повышает голос, пытается перекричать шум дождя. — Попрощаться? — Арсений хмурится, отбрасывая бычок в сторону. — Нахрена мне с тобой прощаться? — Мне почём знать? — пожимает плечами. — Это ты мне проходу не даёшь. Послания в ночи отправляешь, на стрелу какую-то странную зовёшь. Антон не дышит, когда говорит это, потому что холод окутывает его с головы до пят, тотальное обморожение тела и внутренностей. Ему кажется он покрылся коркой льда. Он представляет свой дом — там, в Воронеже. Любимое мамино печенье и фруктовый чай. Представляет так ярко, что почти чувствует этот вкус на кончике языка. Арсений выпрямляет спину, словно ему металлический корсет воткнули в позвоночник, и делает два шага вперёд, лишённым эмоций голосом, говоря: — Не бери на себя слишком многое. Ты — просто новенький. А, окей, хорошо, что мы это прояснили. Тогда почему я сейчас здесь? Арсений близко, накрывает от дождя, и Шастун злится, когда не чувствует капель стекающих по плечам. Его бесит этот зонт. Его бесит существование Попова. Его застывшее, практически мертвое лицо, скупой взгляд. Антон сцепляет зубы, шумно выдыхает воздух из заледеневших лёгких, и буквально умоляет себя уйти. Ничего не говори, ничего не делай. Его почти несёт. Ещё чуть-чуть — и пиздец. Достаточно одного движения, резкой вспышки, команды «фас» — и его не остановить. Шастун переводит дыхание, он не знает, сколько они уже молчат. И он разворачивается. Он слышит, как почему-то, там, за его спиной, Арсений судорожно вздыхает. Плевать. Питер, да, с отцом? Звучит круто, вали, нахуй. Пообещай не возвращаться. Потому что если я увижу тебя ещё раз — я убью тебя. Я, блять, реально это сделаю, Попов. Капли бьют его по лицу, намокшая куртка облепляет тело, как вторая кожа, и в грудине что-то давит. Он почти заходит за угол, где горят фонари, ездят редкие машины по мокрому асфальту, где вдалеке слышится лай дворовых псов. Шастуна резко тянут за рукав, болезненно впечатывая в обшарпанную кирпичную стену. Арсений удерживает его на месте двумя руками, его чёрный зонт валяется где-то сзади, вот-вот улетит от сильного ветра. Но Арса это не волнует, куда важнее — заглянуть в зелёные глаза напротив. Шастун ждать не намерен, сбрасывает с себя чужие ладони, делает мощный толчок руками по солнечному сплетению, отталкивая от себя Попова, но тот сжимает зубы, и вновь тянется ближе, хватая ворот антоновской куртки, царапая пальцы о колючую молнию. И Антон буквально умирает от этого. Какое право он имеет вот так врезаться в его тело. Прижимать его к стене. Дышать своим горячим дыханием. — Попов, у тебя три секунды, чтобы уйти. Потом я разбиваю тебе лицо. Шастуну так холодно, что пару мгновений ему кажется — этого всего просто не может быть. Это какой-то жалкий сюр. Как он вообще здесь оказался, что это за хрень? Антон стал человеком, который даже ему не нравится, это ломает. Арсений ему не отвечает, кажется его кулаки сжимают ткань куртки даже сильнее, и три секунды неумолимо проходят. Удар со лба по носу следовало ожидать, но Арсений все равно теряется, отлетая назад, хватаясь за нос руками, и шипя, как змея. Это какая-то сладкая боль, от неё теплеет в диафрагме, и Арс понимает, что его чувства касательно всей это ситуации — это ненормально. Он хотел вывести из себя Шаста — он это получил. Шастун только этого и ждал. Подлетает к нему, херачит с кулака по правой скуле, потом ещё раз, опрокидывает несопротивляющееся тело на сырую землю. Арсений слабо бьет куда-то по почкам, пытается его сбросить, но Антон разъярен, он наносит ещё пару лихорадочных ударов, фиксирует бёдра Попова своими ногами, отхватывает пару раз по лицу, Арс сбрасывает его с себя, садясь сверху, отхаркивает в бок сгусток крови, пока Антон проводит ладонью по лицу, размазывая грязь и кровь. Арсений больше не бьет, и Антон тоже — откидывает голову на холодную землю, капли дождя хлещут по лицу, и это приятно. Картина выглядит почти артхаусно. Анархично. Шастун переводит дыхание, Арсений тоже, только делает это неправильно, нагибается вперёд, утыкаясь лбом в антоновское плечо, и жадно дышит. — Слезь с меня, — недовольно ворчит Шастун и дёргается. Коленки Арса обхватывают его бёдра сильнее. — Прекрати елозить, — хрипло, почти слышно говорит Арс. И тут же встаёт, пьяно шатаясь пару секунд, но после фиксирует свои худые ноги на земле и протягивает Антону руку, мол, цепляйся, чего уж тут. И Антон цепляется. Позволяет поднять себя, опять проводит ладонью по лицу — на руке остаётся кровь, сплевывает скопившуюся во рту в сторону, и садится на корточки, облокачиваясь спиной на кирпичную стену. Арсений становится рядом, закуривает. У Антона сигареты закончились, и он скорее помрёт, чем попросит у Арса, это и не требуется, тот падает вниз, даже не на корточки — прямо на землю, возле Антона, и протягивает ему свою подкуренную сигарету. Антон фокусирует на ней взгляд, пытается совладать с руками и тянет озябшие пальцы, когда Арс дергается в сторону. — Не-а, без рук, — самодовольно улыбается, и подносит свои окровавленные пальцы с зажатой сигаретой к губам Антона. Антон очень устал, замёрз, промок и хочет спать. Только поэтому он позволяет этому случиться. Обхватывает фильтр губами, случайно касаясь чужих пальцев, делает глубокую затяжку, чуть не давится, и переводит взгляд на Арса. Тот смотрит на него по-настоящему жутко этими своими огромными синими глазами, и, не сводя с Антона взгляд, он тоже делает затяг. В носоглотке свербит. От удара, или от неясного желания ухватиться за чужую куртку руками, сжать пальцы, как недавно это делал Арс, остервенело глядя. Сжать пальцы, и — ничего. Антон не знает, что бы сделал потом. Когда вариант с «надавать по роже» выполнен, в голове всегда образуется вакуум. Дальнейшие действия становятся слишком затруднительными. Арсений зажимает сигарету между зубов и протягивает ладонь, беря Антона за руку. Поглаживая кончиками пальцев каждую оголенную ссадину на костяшках, каждое металлическое кольцо. Это ненормальная хрень. Крайне, крайне ненормальная. Антон дергает руку, но Попов не отпускает, тянет на себя, высматривает каждую синюю вену на тонком запястье, любуется бледной кожей. Антон дышит его одеколоном с древесными нотками и проклятым шалфеем. Дождь заканчивается, переставая щедро поливать их головы. Легкие закладывает, хочется верить, что от драки. Все странные посылы организма Антон будет списывать на последствия драки, так легче. Так намного легче. И от Арсения пахнет вкусно. Так как нужно, так как всегда пахло, с первой их встречи. Это отдаётся неясным знакомым всплеском внутри. Почти смерть, но, к сожалению, не она. И руку Шастуна Арс продолжает держать в своей. Зачем ты это делаешь? Не отвечает. Подносит его руку к своему рту, зажимает ладонями и обдаёт горячим воздухом. От тепла по коже разбегаются мурашки. Мысль: у него горячий рот, теряется под ворохом других. Сотни других, неправильных мыслей. — Мы психи, — сипит Арс, выпуская его ладонь. — Заткнись. Пожалуйста, заткнись. Повторяет ещё раз, пододвигаясь вплотную — плечом к плечу. И Арсений послушно молчит.

***

Последние два дня в голове тихо. Воскресное утро встречает пустой квартирой, остаточным ароматом маминого кофе и следами от красной помады на лбу. Антон берет в руки телефон, отвечает Диме, игнорит отца, зависает пару секунд над диалогом с Ирой, всё-таки печатает ей что-то отстраненное. И тотально зависает над диалоговым окном с Поповым. Тот не писал. Конечно же. И два дня его рожа не мозолила глаза. Его рожа сейчас прогуливалась по улочкам Петербурга, и навряд ли в его списке дел на день было отведено хоть немного времени на сообщение Антону. Шастун заваривает себе чай, разминает затёкшие мышцы и радуется тому, что пережил вчерашний день — он так и не уснул, и полный рабочий день заставил его нифигово так побегать. Антон думает, что с первой зарплаты нужно купить Паше что-нибудь. Для начала, узнать, что он любит. В благодарность. Потому что начальник у Антона реально мировой мужик, он ведь даже закон ради него нарушает, позволяя школьнику на выходных целый день батрачить — такое реально достойно уважения. Шастун делает глоток горячего чая, обжигая раненную губу, шмыгает носом — прогулка под дождем не прошла бесследно, и думает о том, что без присутствия Попова жить стало как-то проще. Но почему-то это не приносит облегчения. Антон думает: я бы тебе написал. Рассказал о вчерашней смене, куче людей, парочке, разбившей тарелку и кружку. Рассказал о том, что проработал смену с температурой, закинувшись аспирином и запивая таблетку энергетиком. Рассказал бы, как вечером мама сказала: — Я уже и не помню, как выглядит твоё лицо без повреждений. И как эта фраза глобально засела в голове. Шастун думает: я бы тебе написал, рассказав обо всем. А ты бы, конечно, не ответил. Шастун давится ударами сердца, чувствует как воспаленно что-то бьет по темечку — и зовёт Иру погулять. Он правда не понимает, от чего так припадочно стучит в висках каждый раз, когда взгляд упирается на диалог с Арсом. На его последнее: «жду.» Он смотрит в окно, там — хмурые облака. Антон надеется, что в Питере сейчас не такая же погода. Там должно светить солнце, чтобы Попов мог ходить по улицам в своих модных очках и расстёгнутой куртке, одаривая прохожих улыбкой. И смысла в этом было бы хер да ни хера, но это же Арсений, ему необходимо покрасоваться. Антон думает о нём, одергивает самого себя, но продолжает это делать, поджимая губы — он надеется, что в Питере сегодня солнце. Он боится, что однажды они с Арсением и правда убьют друг друга.