Аффект

У Антона скрещены на груди руки, скрещены вытянутые ноги. На столе — тетрадь и ручка, под боком — Позов. Довольно улыбается, смотрит лукаво, чуть ли не локтем пихает, требуя: — Рассказывай. — Что? — Антон переводит взгляд с окна на него, видит, как Дима недовольно закатывает глаза. — Ты вчера с Кузнецовой гулял? — Гулял. — Ну. — Но футболка сухая и совсем не пахнет? — Рассказывай! — срывается на крик Дима, привлекая к себе внимание сидящих спереди одноклассников. Те подозрительно косятся на них, ловят хмурый взгляд Антона и отворачиваются. Связываться с ним пока осмелился только Позов. — Как маленький, ей богу. И Антон рассказывает. Нехотя, не понимая, почему к этому акцентировано столько внимания и интереса. Да, гуляли, скитались по улице, мёрзли под осенним ветром, обсуждали предстоящие экзамены, держались за руки и целовались на прощание. — Вы вместе? — подпирая щеку рукой спрашивает Дима, сухой рассказ Шаста его не впечатлил. Когда Дима начинал встречаться с Катей, у него в животе реально бабочки были. Он чувствовал каждую из них — прекрасную, сизокрылую. Он чувствовал трепет и бесконечное тепло от одного взгляда на Екатерину. И Диме наивно казалось, что так должно быть у всех. Что чувства — это про несдержанность, про бурю. Но вот рядом сидит Антон, зевает, безразлично пялясь по сторонам, и отвечая: — Типо того. — Я рад за вас, — говорит Дима, отворачиваясь. Кажется, даже сильнее, чем ты сам. Сидя на обеде в столовой, Антон думал, как так вышло, ещё три недели назад он сидел здесь один, выбирая самый дальний и самый маленький стол, ему было хорошо одному, ему было комфортно. А сейчас он сидит в центре, стол на четверых. Рядом — Катя, Дима и Ира. Он упустил тот момент, когда его одиночество разбавилось ими. Когда послушать музыку в наушниках на перемене уже не представлялось возможным, потому что рядом обязательно кто-то был, кто-то жужжал ему на ухо свежие новости, делился планами и спрашивал как у него, Антона, дела. Дима хлопает его по плечу, задыхаясь от смеха, и суёт под нос свой телефон с открытой картинкой. Антон улыбается в ответ, смотрит на Иру, которая сидит слева, улыбается ей. Наверное, всё хорошо. Но было ещё вот что: соседний стол, за которым обычно сидел Арсений с Серёжей, и ещё парочка ребят из их класса, не был полностью занят. Антон гуляет взглядом по пустому стулу, рядом с притихшим Серёжей, всего секунду позволяя себе уделить этому внимание. Всего на одну секунду вспомнить Арса. Подумать о том, что он ещё, похоже, не вернулся из Питера. Что он не писал ему за эти дни ни разу. Он и не должен был, конечно же, не должен. — До звонка десять минут, пойдём покурим, Шаст? — предлагает Дима, и Антон слегка вздрагивает. Последняя встреча с Арсом — это тупой разговор за гаражами, разбитые губы, мокрая одежда и холодные пальцы, которые согревал Арсений. Это — последняя сигарета, поделенная на двоих, той глубокой ночью. — Я не пойду, — отвечает Антон, и Ира целует его в щеку. — Вот и правильно, — говорит она. Антон едва не морщится, он мыслями не здесь. Он очень хочет забыть запах дождя и чужого одеколона, впитавшегося в него самого. Хочет, но пока что не может. К четвёртому уроку кукуха окончательно планирует съехать. От нехватки никотина руки натурально начинают трястись, как у прожженного алкоголика. Шастун неуверенно держит ручку, выписывая вслед за учителем формулу, слушает что-то про заряженные тела и магнитное поле. Он ненавидит физику всей душой. На чертовой фразе про движущиеся заряды, он понимает это особенно остро, когда хватает в руки телефон, и под партой набирает Арсу сообщение. В башке — орут чайки или, какая-нибудь, нахрен, сирена, что делать этого не стоит, что ошибок совершенно и так слишком много. Антон отмахивается от всего, отправляя: «как Питер?» Он в эту минуту реально ненавидит этот город. И физику. И фразы про ток, импульсы и магниты, вылетающие из уст учителя. Это натурально перетряхивает все его косточки. «Соскучился?» Антон свихнулся. Он перечитывает сообщение, и перед его глазами сидит Арс, поправляя набок свою чёрную челку, и сладко улыбаясь, пока его губы, приглушённо и медленно произносят: соскучился? Шастун реально слышит его голос. Он готов звонить в дурку, лишь бы только ему помогли, только бы дали таблетку от этого. Чтобы больше ничего такого не было перед глазами, в мыслях, во снах. Антон плохо помнит свои сны, но сегодня ему, кажется, снился Попов. Он не знает, что там было во сне. Он не хочет этого знать, совершенно точно. Но, кажется, он чувствовал его фантомные руки, приветливо распахнутые, и зазывающие в свои тёплые объятия. Это был ужасный сон, странный, почти шиза, и Антон рад, что прозвенел будильник, прервав его ночной кошмар. Дима пихает его в бок, шипит: пиши, давай. Антон записывает пару слов, и снова хватает телефон, он так и не ответил. Он понятия не имеет, что на такое отвечать. «ты придурок, что ли?» «Я скоро.» И что это, блин, значит? Антон не понимает. Прикусывает нижнюю губу, снова перечитывает. Скоро — понятие растяжимое, оно может исчисляться и днями, и неделями. Хотелось бы более точных данных, но Шастун переламывает себя, свой интерес, и откладывает телефон в сторону. Физика, да. Его любимый предмет, нужно слушать внимательнее. Перемена становится долгожданным опиумом. Антон выбегает из класса первым, таща за собой Диму, говоря: надо покурить. Обязательно надо. Он реально не выдерживает. Дима плетётся за ним следом, чуть не срываясь на бег, пытаясь успеть за другом. Спешить, вроде как, некуда, но Антон идёт быстро, размашистыми шагами, словно за ним гонятся. Они хватают из раздевалки куртки, идут к двери, позади Диму окликивает Катя, он кидает через плечо Антону: пять секунд, и идёт к ней, Антон продолжает свой путь, на ходу вытаскивая из кармана пачку сигарет, прямо в школе, практически перед глазами охранника, он уже чувствует приятную прохладу улицы, когда дверь перед его лицом раскрывается, и он чуть ли не носом сталкивается с Арсением. Шастун судорожно сглатывает, и почему-то не может сделать шаг в сторону. На Попове белая рубашка, заправленная в чёрные брюки, кожаный ремень и чёрный пиджак, который виднеется сквозь расстёгнутое песчаное пальто. Антон неприлично долго гуляет по его телу взглядом, и Попов совершенно его не торопит с этим, голодно улыбаясь, запечатывая в себя удивленные глаза парня. — Ты, конечно, сама пунктуальность, Попов, — подходит к ним Дима, и пелена с глаз спадает. — Почти не опоздал. Арсений в ответ хмыкает, и отходит в сторону, позволяя парочке выйти на улицу. Теперь уже Антон плетётся вслед за Позовым, дыша часто и громко через рот, перед глазами — кожаный ремень Арса. Белоснежная рубашка, застегнутая под самое горло на все пуговицы. Это наверняка затрудняет дыхание. Рубашка Антона расстегнута на две пуговицы, но задыхается сейчас почему-то именно он. Шастун напряжённо дышит, даже когда они доходят до места. Руки трясутся, и Дима с опаской косится на него, мол, все ли нормально, Антон кивает, у него все отлично, и ловит странный приход, когда взгляд упирается в ту стену, оперевшись на которую, они с Арсом сидели. У него всё отлично, просто, типа, аритмия, и сердце готово остановиться в любое мгновение. Но это ничего, это пройдёт, обязательно пройдёт.

***

— Второе пришествие Христа! — восклицает Матвиенко, хлопая друга по спине. — Вырядился, как павлин, ещё и пришёл под конец уроков. — Я тоже рад тебя видеть, — Попов треплет друга по нелепому хвостику, получая в ответ на это взгляд: ты сейчас умрешь, и садится за парту. На соседнем ряду сидит Кузнецова, сплетничая о чём-то со своими подружками. И вот что удивительно: она даже не посмотрела на Арсения, не улыбнулась ему приветливо, не махнула рукой, сладко здороваясь, ничего такого. Никаких влюбленных взглядов в его сторону, которые он уже привык наблюдать от неё. Это беспокоит. — Что я пропустил? — спрашивает у Матвиенко, тот хмыкает и пододвигается ближе. — Из свежих новостей, — он делает легкий кивок в сторону Иры. — Мадама замутила с Шастунишкой. И хорошее настроение пропадает. Рёбра в стальные тиски сковывает жуткое ощущение предательства, и какое-то склизкое чувство, вызывающее рвотный рефлекс. Попов отвечает: — Хорошая пара, пиздабол и шмара, — и делает это нарочито громко, взгляд Кузнецовой и ее подруг стреляет в него, раня почти насквозь. Матвиенко смеётся, оголяя ряд белоснежных зубов, пихает в бок, говорит: — Кончай в бабских пабликах сидеть, — добавляя: — Хер ли ты в костюме? Арс отмахивается, отвечает, что только с самолета, он не успел переодеться, он так устал. И так спешил, блять, в школу, катастрофически заебанный, чтобы хоть под конец успеть увидеть Шастуна. Испортить ему день своим чудным лицом, перекинуться острыми фразами, словно и не было той ночи. А это недоразумение, ну надо же, встречается с Ирой, совет да любовь, или там, хрен знает, хорошей ебли. Последнее он, конечно, не говорит. А Матвиенко больше и не лезет, поэтому он и является хорошим другом. Он знает, когда нужно поддержать, а когда этого делать не стоит. От мыслей о новой парочке вспарываются все вены, Арса безжалостно швыряет, больно ударяя обо все углы сознания. Попов силой зажмуривает глаза, он видит блики, бензиновые разводы под веками. Он видит потерянный взгляд Антона, там, у двери, всего, блин, пару минут назад. Это очень странная боль, но Арсению она даже нравится, он готов с ней смириться, ему кажется он заслужил каждую её крупицу. Он принимает боль, как и всегда это делал. Я ведь тебя не любил, Кузнецова, почему я тогда чувствую это?

***

Иногда накрывает. Как, знаете, когда вы рассчитываете игнорировать человека, послать его, придумать ему по-детски обидную кличку, типо, «Арсентий», и потом прекратить общение. Насовсем. Прекратить — потому что вы так решили. Это важно. Это то, как должно быть. В реальности, вселенная посылает Антона нахер, да так смачно, что мама дожидается его с работы до ночи, только лишь, чтобы спросить: «Антон. Все хорошо?», и в голосе ледяной страх. Шастун кивает, конечно, почему ты спрашиваешь? Меня отчислили из школы, мне отпилили ногу, я умираю, что? Что не так? К чему этот чертов вопрос. Мама молчит. Она волнуется, она чувствует, что с ее сыном что-то происходит. Она мать, она не может ошибаться. Это материнское шестое чувство, неподвластная Шастуну магия, и он отмахивается, повторяя: все хорошо, и заходя в свою комнату, плотно закрывая за собой дверь, думает: нихуя. Не хорошо. Совсем. Вечерами накрывает особенно сильно, лезут поганые ужасные мысли, типо: почему Арс больше не лезет ко мне. Это ведь пиздец. Он должен радоваться, но вместо этого — волнуется. В голове поселился паразит, который настырно дергает за какие-то ниточки, посылая прямо в мозг сигналы, что происходящее — неправильно. Потому, что это Антон должен был послать его, а не наоборот, Попов словно наигрался и выкинул Шастуна на помойку, Шастун в глубине души и не удивлён, он давно говорил, что сломан. Его никто не слушал. Паша на работе орет на него. По-отечески наставляет, мягко советует: выучи меню, нормально. И отвешивает Шастуну подзатыльник. Это умиляет. Ещё он говорит: прошёл обследование, чтобы медкнижку сделать? Шастун говорит, что вот-вот сходит, времени нет, учеба, работа, отношения с Ириной, подготовка к егэ. И получает ещё один подзатыльник. Антон хочет взять себя в руки, начать что-то делать, чтобы мама, Павел, тот же Позов, им гордились. Знали, что он не потерян для общества. Целеустремленной окрыленности Шастуна хватает до очередного учебного дня, когда Попов молча проходит мимо него в коридоре. Всё его напускное безразличие орёт в лицо Шаста: тебя нет! тебя, блин, реально больше нет для меня! Крылья Антона подрезаются. И вера в себя пропадает, уступая место необъятной злости. И эта злость закупоривается в Шастуне, она не находит выход, она остаётся, словно непрошеная гостья, вместе с октябрьским холодом, опавшими листьями и крепким кофе, который так любит Арсений. Антон включается в игру «молчанка», и сердце становится каменным с каждым днём все больше. С каждым не начавшимся диалогом, случайно мелькнувшей тенью в коридоре школы, с каждым Ириным поцелуем. Десятого октября они сталкиваются утром в раздевалке. Пусто смотрят друг на друга пару секунд, и расходятся. У каждого свои дела, своя жизнь, их дороги изначально не должны были пересекаться, ошибки исправляются, вселенная неумело заметает свои следы. Антон осознаёт: с ним творится пиздец. Он обещает убить в себе эти переживания. Забыть свои озябшие ладони в горячих руках Арса. Обещает — и поздним вечером одиннадцатого числа отправляет Арсу сообщение. Оно остаётся неотвеченным. И Майе Шастун ночью кажется, что она слышит глухой удар куда-то в стену. Попов улыбается глядя на дебильные буквы, складывающиеся в: «сегодня международный день каминг-аута, поздравляю тебя с твоим главным праздником!» Вот ты дурак, Шастун, откуда слова-то такие знаешь? Арсений улыбается, он хочет ответить. А ещё он хотел сломать Шастуну пальцы каждый раз, когда видел в школе их с Кузнецовой державшимися за руки. Мы бы, наверное, могли подружиться, Шастун, если бы, конечно, не ненавидели друг друга так сильно. Эта мысль греет душу, вызывая маленький апокалипсис в груди. И глаза проделывают дыру в телефоне, в каждой букве присланного сообщения. И самое отвратное: Арсений знает адрес Шастуна. И это рвёт его. Не даёт покоя. Назойливо всплывая в голове каждый раз, когда о Шастуне хочется забыть. Эта та информация, которая была добыта неизвестно зачем ещё пару недель назад, и это, пожалуй, великая ошибка. Хуже — только вызвать такси на этот адрес. В ночь на двенадцатое октября, зная лишь улицу и дом, не предупреждая об этом Антона, и даже на один процент не будучи уверенным в правильности своего решения. Это всего лишь конец света. Когда ты игнорируешь человека почти две недели, эгоистически обижаясь на лишь самому себе понятные вещи, а потом ты срываешься, как голодная псина с поводка, и едешь к нему ночью. Просто, чтобы увидеть, посмотреть в отвратительно красивые зелёные глаза, облизать взглядом родинку на кончике носа; увидеть его — и позволить произойти тому, от чего трусливо убегал. Шастун тупо пялится в стрелку часов, показывающую двенадцать ночи, и думает о том, что наступивший понедельник будет действительно тяжёлым. Сон не идёт, а вот крыша вполне себе едет, уже привычно. «Какая у тебя квартира?» Стрелка часов навечно замирает на отметке двенадцать: ноль-ноль. «тебе нахер?», Шастун не моргая следит за текстом на экране, наощупь дотягивается до бутылки с водой на столе, делая глубокие глотки, в глотке резко пересохло. «Я, типо, у тебя во дворе.» И это не агония, не сумасшедшая вечеринка, скорее, что-то похожее на психоз, когда Антон срывается с места, натягивает на себя шмотки, валяющиеся на кресле, цепляет на автомате негнущимися пальцами сигареты с подоконника и впервые, — реально, блять, такого ещё не было, — совершенно не думает о спящей за стенкой матери и о том, что нужно быть тише. Он успевает ухватить куртку с крючка в последний момент, уже двумя ногами стоя в подъезде, лестничный пролёт словно сам двигается, Шастун перепрыгивает через ступеньки, рискуя поскользнуться и сломать себе тощие ноги, и холодный ночной воздух бьет в лицо так же безжалостно, как и улыбающиеся глаза Арсения. — Так какой там у меня праздник? — спрашивает он, задирая голову выше. — Одиннадцатого был, ты опоздал, — говорит Шастун, делая шаг навстречу, позволяя металлической двери за ним шумом захлопнуться, перебудив полподъезда. — Ты что тут делаешь? — Мёрзну, — вполне честно отвечает Арс, и его зубы убедительно начинают стучать. — А ты в гости не зовёшь. Шастун склоняет голову вбок, хмурясь и серьезно оглядывая Арсения. Ему на секунду кажется, что он всё-таки смог уснуть пару минут назад, потому что все происходящее сейчас больше похоже на нарко-трип. — Ты бухой, что ли? — спрашивает Шастун, пряча руки в карманы. Арсений тяжело вздыхает. Как всё легко в этой глупой светлой башке. Попов и хотел бы, чтобы все было так просто. Чтобы его сюда притащил одурманенный разум, шальная императрица в голове, жаждущая приключений. Пусть будет так. Пусть не будет дергающихся в треморе пальцев, зарывающихся в волосы, от неясной тоски в душе, пусть не будет дикого воя, вырывающегося наружу, словно раненный зверь. Хорошо бы, чтобы этого не было. — Я трезвый, — Арсений делает два шага навстречу и это гораздо больше, чем было позволено. И холод словно перестаёт существовать от одного лишь его присутствия рядом. Попов — раскаленное светило, согревающее, болезненно убивающее, если подступить слишком близко. Антон не боится боли — он делает полушаг вперёд, утыкается грудью в грудь, чувствуя бешено бьющееся сердце даже сквозь толщину тёплых вещей. — Ты не должен был приезжать, — шепчет Шастун, и взгляд его лихорадочно гуляет по лицу Арса. — Но я здесь, и что ты будешь с этим делать? Его дыхание опаляет кожу губ, Шастун почти сгорает дотла, непоправимо расплавляясь, но продолжает изучать чужое лицо, хотя казалось насмотрелся на него ещё месяц назад, да так, что на всю жизнь хватит. Не хватит. Шастуну мало, он слишком жаден, он хочет большего. Так много — что не хватает сил описать это, сдержаться, остановить себя. Тормоза ломаются, никаких ремней безопасности — Шастун резко дёргается вперёд, почти врезаясь в чужие губы, но Арсений в последний момент дёргается в сторону, зачем-то хватая его за запястье, силой сжимая, и тут же вновь прижимаясь вплотную, лишь между лицами сохраняя хоть какое-то расстояние. — Тише, — выдыхает Арс прямо в его губы. — Здесь улица, нас могут увидеть. — Мне все равно! — по-детски кричит Шастун, и Попов продолжает улыбаться, сильнее сжимая его руку в своей, его контроль тоже вот-вот полетит к чертям. — Ты не отвертишься, Шастун, тебе придётся пригласить меня к себе, — Попов улыбается дерзко и нагло. И Антон не знает чего хочет больше: врезать по наглой роже или вылизать его чертов рот изнутри. — Разбудишь мать – похороню на заднем дворе, — Антон резко разворачивается к двери подъезда, преодолевает одним шагом три ступеньки, набирает код, и каменеет всем телом, переставая, дышать, жить, существовать, когда чувствует позади себя Арса, опустившего голову на его плечо, и руками намертво вцепившегося в антоновские руки, сминая мягкую ткань куртки. У Шастуна тупо болит в груди. Он хочет зарыться пальцами в смоляные мягкие волосы, хочет заглянуть в арсово лицо. Понять, рассмотреть, найти ответы. — Я, кажется, скучал по тебе, Шаст, — шепчет Арс куда-то в загривок. Антон не уверен, что это действительно было сказано, возможно, это просто ветер и галлюцинации. А, возможно, это и есть ответ, который они так долго искали.