Аффект

Обонятельные рецепторы натурально сходят с ума, стоит Арсению преодолеть порог антоновской квартиры. Здесь пахнет выпечкой, сладкими женскими духами и чем-то едва уловимым, отдаленно знакомым, Попов цепляется за этот аромат, пытается его идентифицировать, пока снимает обувь, вешает на крючок куртку и на цыпочках плетётся за Антоном в дальнюю комнату. Шастун запускает его внутрь, тихо закрывая за ними дверь, и в темноте комнаты удаётся лишь различить небольшую кровать, которую освещает уличный фонарь из открытого окна. И здесь все пропитано этим таинственным запахом, он становится резче, приобретает очертания, как живой организм, его словно можно пощупать, вдохнуть полной грудью — это запах самого Антона, ни его одеколона или геля для душа — а запах его кожи. Кожи, промокшей под холодным осенним дождем, впитавшей в себя аромат терпких сигарет и абсолютной усталости. Арсений знает, как пахнет кожа Шастуна и это знание убивает, расщепляет на атомы и пускает по мирозданию, настолько это глубокое и тайное откровение. Попов делает глубокий вдох, замирая посередине комнаты, пока Шаст стоит сзади, горячо дыша в шею и всеми силами борясь с собой, пытаясь не дотронуться до Арса, не зарыться пальцами в его волосы, не схватить за плечо, развернув в себе, не прижаться к губам, собирая с них остаточный вкус кофе. Антон знает, что Арсений любит кофе. Антон не знает, как удалить из себя всё, связанное с ним. Попов разворачивается сам, медленно, почти грациозно, пододвигаясь вплотную, в темноте глаза Антона горят зелёным, как у настоящего кота, и Арса от этого натурально ведёт, куда-то в пропасть, в бездонную яму. Он протягивает ладонь, помещая ее прямо на чужой подрагивающий живот, плавно ведя выше, останавливаясь на грудной клетке, из которой слышится бьющееся сердце. Это интимный звук, от которого закладывает уши и во рту скапливается слюна. Шастун смотрит возбуждённо-озадаченно, это немое: «и что теперь?», от которого хочется избавиться, скинуть с себя этот вопрос, эти объяснения, засунув в дальний ящик. Свалить всё на неправильную ночь, магнитные бури, падающие звезды, оголяющие все скелеты в шкафу и тайные желания. Горячее сердце Шастуна продолжает размеренно биться, позволяя Арсению сохранить в ладони каждый толчок, он наблюдает за своей рукой, прижатой к чужой груди, и во взгляде Шастуна что-то щёлкает, резко и неуловимо, он перемещает ладони на чужие бёдра, пододвигая тело Арса к себе вплотную, так, чтобы чужое возбуждение ощутимо соприкоснулось с тонкой джинсовой тканью. Чтобы Арс почувствовал ответную реакцию организма Антона. Если ты свихнулся, то знай, что я тоже. — И стоило бегать от меня две недели, чтобы сейчас все равно оказаться здесь, — нагло шепчет Шастун, пока его руки задирают тонкий свитер, оглаживая горячую и гладкую кожу живота. Арс едва заметно вздрагивает, кожа покрывается мурашками, и возбуждение в штанах приносит извращенно-прекрасную боль. Попов не отвечает, лишь перемещает руки на нежную шею, и трется бёдрами об Антона, съедая взглядом его судорожный полустон, пододвигается ближе, вплавляясь в тощее тело, разделяя тепло и холод, ведёт носом по шее собирая аромат его кожи, и языком проходясь по пульсирующей вене, пока Антон сжимает его рёбра в стальные тиски, оставляя синяки от своих прикосновений на нежной коже и на душе, от тихих вздохов, которые пытается удержать. Лёгкие сковывает в тиски, и все нутро орет об опасности, о том, что нужно валить, бежать, как можно скорее, не позволять чужим рукам оглаживать себя, чужим губам проходиться по щеке. От этого становится слишком жарко, они в адском пекле, сейчас сам Сатана появится, предложив им чаю. Шастун ловит судорожный взгляд, слизывает соленую каплю скатившуюся по виску, его пальцы обжигают кожу, когда он задирает свитер почти до горла, чтобы окончательно стянуть его через голову с Арса, откидывая в сторону. Попов замирает, холодный ветер из окна за спиной обволакивает оголенную спину вызывая мурашки, и в мыслях что-то бесповоротно меняется, выключая все тумблеры. Арсений резко тянет ткань тёплой антоновской худи вверх, избавляя его от ненужной вещи, тут же наваливаясь вперёд, впечатывая тело в дверь позади, от чего Шаст тяжело стонет, когда лопатки ударяются о грубое дерево, создавая небольшой шум. — Тише, — выдыхает Шастун, пока Арс прижимается вплотную, почти касаясь губами его лица. — Тише. Мысли лихорадочно разбегаются в голове, собрать их в слова оказывается непосильной ношей, когда Арс стоит так близко, его тело буквально горит, кажется вот-вот вспыхнет, настолько здесь жарко. Сухие губы Арса целомудренно касаются гладкой кожи подбородка, почти убивая Антона этим, чтобы в следующую секунду прижаться к губам, от этого сводит судорогой челюсть, тело, все органы. Шастун не дышит, лопатками прижимаясь к двери, пока Арсений собирает губами каждое грубое высказывание вылетевшее из его рта, каждую выкуренную сигарету, каждую улыбку, он наполняет этим всего себя, крадя у Антона. Тот не отвечает, но и не отталкивает, этого должно быть достаточно. Наверное, этого достаточно, ведь чужой стояк продолжает упираться в бедро Попова. И этот сухой сдержанный поцелуй разбавляется влажным языком Антона, когда он врывается в чужой рот, фиксируя ладони на чужих бёдрах, оглаживая большим пальцем горячую кожу над линией джинс. Попов рычит в поцелуй, упираясь руками в дверь, короткими ногтями царапая ее, от желания раствориться в человеке, которого так ненавидишь. Мир замирает в замедленной съемке, хочется верить, что утро действительно никогда не наступит, пока Шастун жадно отвечает на поцелуй, руками ведя по всему телу, не случайно трогает чужой стояк, сжимая в ладони, и сглатывает вырвавшийся стон Арса, собирая его мокрыми губами. И руки Попова его не трогают, продолжая упираться в дверь, не давая Антону шанса отодвинуться, и Шаст уверен: эти руки сейчас тоже дрожат. От этих мыслей становится жарко в глотке и в штанах. Засунуть свой язык ещё глубже в чужой рот уже не представляется возможным, но Антон пытается, вымещая свою злобу, которая копилась в нем всё это время. Он не целует Арса, он желает его попробовать, вылизать, наполниться им и убить. И когда Арсений отрывается от него, коротко облизывая блестящие от слюны губы, Антон едва сдерживает себя, чтобы снова не потянуться к нему. Из грудины беспорядочно вырывается сердце, непонятно чьё именно, потому что обе мышцы сейчас сходят с ума. Попов делает два шага назад, переводя дыхание, и Шастун в первый раз за долгие минуты делает глубокий вдох, взглядом гуляя по чужой обнаженной спине, собирая созвездия из раскинутых по ней родинок. Арсений шумно плюхается на шастуновскую незаправленную кровать, игнорируя горящие губы, ему хочется уверовать, что это пройдёт, исчезнет через пару минут, но он смотрит на Антона, который откидывает голову на дверь, несильно ударяясь, пока его судорожные вдохи пытаются накачать лёгкие воздухом. И Попов осознаёт, что это не пройдёт, эта боль в груди и горящие губы, трясущиеся руки и синяки на рёбрах от чужих пальцев. Не пройдёт. — Пиздец, — выдыхает Арс, и Антон понятливо хмыкает, соглашаясь. Душу выпотрошили и засунули в стиральную машинку на сто восемьдесят, прокрутили там в сумасшедшей скорости и кинули к чужим ногам. Шастуна это не сильно устраивает, это тяжёлый крест с которым придётся жить, но он все равно подходит ближе, говоря: — Ночуешь сегодня здесь. Арс вздрагивает, задирая голову, до него медленно доходит, что время больше не на паузе, ночь должна закончиться и похоронить в себе откровения. Это здесь останутся все разговоры, это здесь Арсений прижимал Антона к двери, пока тот целовал глубоко и искренне. Всё закончится. Но Шастун не выглядит, как человек, которого это волнует, он громко зевает, роется пару секунд в старом серванте, доставая оттуда два пледа, и хватает с тумбочки в углу нелепую мягкую игрушку, бросая все это на пол. Арсений снисходительно улыбается, распластываясь на кровати, пока Антон, сидя на корточках стелит на пол плед, кладёт вместо подушки игрушку лягушонка и сверху кидает второе одеяло. — Не, не, не, — он вспыхивает, когда видит ухмыляющегося Арса, удобно валявшегося на его кровати. — Я тебе тут вон какие хоромы устроил, вали давай. Он тянет Арса за руку, но Попов лишь продолжает улыбаться, резко дёргая руку на себя, от чего Антон неловко падает сверху, грозно матерясь шепотом и сдвигаясь на бок, подальше от обнаженного тела. Арсений тихо смеётся, набрасывает на них край одеяла и перекидывает руку, обнимая Шастуна поперёк груди, припечатывая к месту. — Спи, — говорит, опаляя дыханием щеку Шастуна. — Будильник поставил? Антон хочет ударить его локтем по рёбрам, послать нахуй и выкинуть в окно, прямо с четвёртого этажа, но вместо этого он недовольно сопит, ерзает ещё пару секунд удобнее устраиваясь, и отвечает: угу. Его глаза предательски закрываются, пока пальцы Арсения медленно гладят его по голове.

***

Сон у Майи Шастун был неспокойным, прерывистым, она то и дело просыпалась от каких-то посторонних звуков, смеси шумов, сдавленных голосов, и ночью ей казалось, что это все ей снится, но в семь утра звенит будильник — она неспешно встаёт с кровати, зевая и накидывая на себя лёгкий халат, выходит в коридор, тут же напарываясь взглядом на чужую куртку и ботинки, аккуратно отодвинутые в сторону. Точно не ее сына — Антон любит разбрасывать обувь по всему коридору, эти — выглядят дорого, ухоженно, валяющиеся рядом заляпанные кроссовки ее сына выглядят по-милому нелепо. И Майя тепло улыбается, с интересом приоткрывая дверь в комнату сына. Антон валяется на полу, скрюченный в невероятную позу, его длинные паучьи ноги упираются в прикроватную тумбочку, пока на его кровати, тихо посапывая, спит незнакомый женщине парень. Брюнет, с оголенным торсом и в джинсах, с расстегнутым ремнём, в его ногах запутано сбилось одеяло, а вместо подушки, на которой спал на полу Антон, голову подпирала старая игрушка в форме лягушки. Утренняя картина вызывает ворох смешанных эмоций, от удивления до неясного смущения, словно она увидела нечто запретное, что не должна была. — Доброе утро, — хриплый шёпот раздаётся внезапно, и слегка пугает женщину. Ночной друг ее сына проснулся, беззащитно смотрит в глаза, слабо улыбаясь, и натягивает сбившееся одеяло до подбородка, скрывая стеснение. — Доброе, — женщина приветливо улыбается в ответ. — Не хотела вас будить, спите, ещё рано. Она напоследок проходится взглядом по спящему с открытым ртом Антону, и закрывает за собой дверь раньше, чем Арс успевает ей ответить. От неловкости всей ситуации Попову натурально хочется побиться головой об изголовье кровати, подушки как раз нет, бейся хоть до сотрясения. В подтверждение неутешительных мыслей, Антон сквозь сон что-то мычит, крепче обхватывая рукой подушку, и переворачиваясь на бок. Из кухни приглушенно раздаётся шум поставленного кипятиться чайника и звенящие столовые приборы; за окном ещё довольно темно, а до будильника полчаса, но Попов больше точно не уснёт, в голову безжалостно врываются воспоминания прошедшей ночи: как горели его губы, тело, как было жарко от прикосновений, как это не должно было произойти и как после не хотелось, чтобы это заканчивалось. Попов делает вдох, выдох, злостно кидает лягушонка в спящего Антона и всё-таки не сильно прикладывается затылком о стену. Легче не становится. Шастун что-то пытается сказать, дёргается, машет рукой, пытается удержать уходящий сон, но Арсений падает на пол и начинает атаку, щекоча просыпающегося парня. Антон рыпается, смеётся, матерится, заезжает тощими коленками по рёбрам Арса, бьёт его несчастной игрушкой по голове, пытается вырваться, Попов наваливается сверху, не сдерживая улыбки и не прекращая щекотать сопротивляющееся горячее тело. — Отвали, блин, Попов, ой, блядь, уебан, — глаза слезятся от смеха и злости, которой все меньше, и которую Антон совершенно не хочет отпускать. В дверь стучат, и раньше чем Антон успевает это осознать, отодвинуться от Арса, ответить — его мама вихрем врывается внутрь. Она уже одета в рабочую форму и снисходительно улыбается, осматривая нечитаемым взглядом валяющихся на полу парней. — Раз вы проснулись, пошли тогда завтракать! — говорит она, и Арсений подскакивает, застегивает ремень и натягивает свитер, улыбаясь ей в ответ. — От таких предложений я не отказываюсь, — говорит он, и они продолжают улыбаться, игнорируя охуевшее лицо Антона. — Ты идёшь? Шастун немного в трансе. Ему кажется он проспал сотню лет, за это время мама с Арсом познакомились, нашли общий язык, в России сменилась власть, конституция, легализовали наркотики и однополые браки. Другого объяснения происходящему нет. — Идите, я сейчас подойду. Мама с Арсением удаляются, начиная что-то охотно обсуждать, пока Шастун неспешно поднимается с пола, путаясь в одеяле и чуть не падая; у него затекло тело от жесткого пола, и он не сразу вспоминает, что засыпал, вообще-то, на кровати. От взгляда на скомканное постельное дрожат ноги, вспоминается, как они засыпали с Арсом вместе. Полуголые, прижимающиеся друг к другу, впервые без чувства глубокой неприязни. Хорошо хоть мама не застала эту библейскую (гейскую) картину, иначе утро началось точно не с предложения позавтракать, а там, ну, с убийства, наверное. Шастун быстро переодевается, умывается, тратя пару лишних минут у зеркала, пытаясь пригладить взъерошенные волосы, и идёт на кухню, откуда доносятся голоса и запах поджаренного хлеба. — Арсений, у тебя очень красивое имя, — говорит мама, пододвигая к нему вазочку с печеньем. — Выбирал, конечно, не я, но спасибо большое, — отвечает этот придурок, и Шастун закатывает глаза. — Антон, тебе чай или кофе? — Да я сам, мам, ну. Садись, — он подталкивает женщину к стулу, несильно нажимая на ее плечи, и она послушно садится. — Очень вкусное печенье, — говорит Арс, и Антон, стоя к нему спиной, кривится, беззвучно повторяя. — Вы такая милая, Антон точно не приёмный? На столе уже красуются горячие бутерброды с сыром, вчера купленное печенье и баранки, остывают две кружки кофе. Мамино — с молоком и сахаром, и Арса — без всего. Крепкое пойло подстать его дрянному характеру, именно об этом думает Антон, делая себе чай, и игнорируя мамин смех на почти каждую сказанную Поповым фразу. Он приземляет свой тощий зад на маленький диванчик, рядом с Арсом, локтем отодвигая того от себя подальше, пока мама с неподдельным интересом наблюдает за ними. Только ничего не говори, не спрашивай, пожалуйста, я потом тебе все объясню, но не сейчас. Вали на работу, мам, я очень тебя люблю, но молчи, молчи. — Во сколько же вы вчера пришли? — спрашивает Майя, смотря на Арса, и отпивая из кружки кофе. Шастун мысленно выпрыгивает из окна, представляя, что живут они этаже так на двадцатом. — Было поздно. Вы уже спали, — Арсений почти смеётся, отвечая ей, и прячет улыбку в своей кружке. Антон убивает его взглядом, и незаметно лязгает по ноге пяткой, от чего Арс едва не давится. — Значит, вы одноклассники? — продолжает мама. — Ну, явно не на войне вместе были, — отвечает Шастун и охуевает от сегодняшнего утра уже максимально, когда вдруг получает удар по затылку от Арса. — Разговаривай вежливее, — говорит Попов, и кажется он даже серьёзен, пока мама напротив смеётся, походу записывая его в список: сын, о котором я мечтала. — Тебе-то чё, придурок? — Шастун обиженно потирает саднящий затылок, и обещает себе сломать Арсу руку, как только за мамой захлопнется дверь. — Мальчики, не ссорьтесь, — женщина допивает кофе, крадет со стола баранку, вставая с места и на ходу ее съедая. — Всё, я убегаю, а вы не опоздайте в школу, — она застегивает чёрные сапоги, натягивает на себя пальто, хватая с тумбочки перчатки, телефон и ключи. — Арсений, заходи к нам в гости. — С радостью, — искренне улыбается ей Попов. — Хорошего вам дня. Они перекидываются ещё парой фраз, пока Антон тупо сканирует стрелку часов, висящих над дверью. От нелепости происходящего хочется хохотать, он даже убуханный в нулину не ощущал такого странного блаженного спокойствия в душе. В голове не в тему всплывает слово «семья», это катарсис и запутанный рассудок, Шастун брыкается от этих мыслей и судорожно пытается вспомнить остались ли ещё сигареты, нужно срочно закурить, чтобы не свихнуться, не утонуть среди этой бури из эмоций. Захлопнувшаяся за матерью дверь возвращает в реальность. На кухне образуется вакуумная тишина, и Попов по левое плечо внимательно вчитывается в эмоции на лице Шаста, подпирая щеку рукой. — Чего ты хмурый уже с утра? — спрашивает Арс, слегка щурясь. Шастун натурально визуализирует кровь от его разбитого лица на стенах их с мамой небольшой кухни. Эта кровь не вписывается в интерьер, не сочетается с серым тюлем, но выпустить ее кажется Антону очень правильной идеей. Он косится на улыбающиеся губы Арса, он не вспоминает, как целовал эти губы ночью, как позволял стягивать с себя одежду, как позволил, ему, блин, остаться. Он пустил его в свой дом, в свою кровать, в свою душу. И он не хочет думать, что это было ошибкой, но… — Отвали от моей матери, — вдруг говорит Шастун. — И улыбочку свою для баб своих оставь. — Какой грозный, — Арс продолжает улыбаться, вдруг пододвигаясь ближе и тягуче подтягиваясь. — В школу пошли, — Антон дёргается в сторону от ненужного прикосновения. — Я не пойду, у меня даже рюкзака с собой нет. Я вчера, знаешь, налегке к тебе собирался, — он облокачивается на стену, вытягивая на диванчике ноги, когда Шастун встаёт с места, замирая у двери. Наблюдать за растерянностью, напряжённой шастуновской спиной, за утренней сонливостью — очень нравится Арсу. — Так, а зачем ты вообще вчера приехал? — не оборачиваясь спрашивает Шастун, и улыбчивое лицо Арсения вдребезги разбивается. Затянувшаяся тишина медленно убивает, они оба смотрят в окно, на серую облупленную многоэтажку напротив, и ощущают, как моментально по организму разливается привычное ощущение вражды. Я не должен был приходить. Я не должен был пускать тебя. — Рожу твою наглую увидеть, спросить, как с Иришкой дела, может совет дружеский нужен, — привычная маска умело надевается на лицо, и Арсений ненавидит каждое сказанное собой слово. Он хочет добавить: я ведь знаю, как с ней нужно обращаться. Он думает: но я совершенно не знаю, как вести себя с тобой. Шастун опирается спиной на холодильник, скрещивая на груди руки. В психологии, эта поза называется «закрытой», вы пытаетесь блокироваться от собеседника доступным вам методом, пытаясь построить между вами невидимую преграду. Вы не хотите подпускать к себе человека. Вы складываете руки на груди, как бы говорите: не подходи. И Арсений не подходит. Он говорит: — Я поеду. Тихо вздыхает, косится на часы. Он хочет домой, нахер сегодня школу, нахер Шастуна. Поднимается с дивана, наблюдая за не двигающимся Шастом, и его не покидает мысль, что этой ночью он впервые увидел его настоящего: уязвлённого, остро реагирующего на каждое прикосновение, на каждое слово, ластящегося, недолюбленного Антона, который стоит сейчас напротив него, метая взглядом кухонные ножи, находящиеся буквально под рукой. Шастун жалеет, что позволил увидеть себя таким. Арсений не жалеет ни о чем. Натягивает на себя обувь, куртку, проверяет в кармане телефон. Антон не провожает его, терпеливо ожидая, когда посторонний покинет его жильё, и Арсений послушно захлопывает за собой дверь, возвышая между ним и Шастом новую стену, прочнее предыдущей. Этой ночью Антон больше всего боялся, что с наступлением утра все закончится. Он не озвучивал это, лишь утыкался носом в чужую обнаженную грудь и дышал-дышал, пытаясь надышаться. Но утро наступило. И Шастун, к несчастью, оказался прав. Не было вспышки под закрытыми глазами, взрывающихся звёзд, жаркого шепота, лихорадочных горячих губ, целующих везде; не было прикосновений: обжигающих, запретных, слишком личных. Этой ночью ничего не было.