Аффект

Арсений заваливается на Шастуна сзади, всем телом повисая на хрупкой спине, пьяно смеясь прямо в покрасневшее ухо: — И от меня поздравь, — улыбаясь шепчет, упираясь подбородком в Антоново плечо, изо спины заглядывая в его телефон, пока Шастун недовольно цокает, дергая плечом, и старается спрятать Димино сообщение, но голубые глаза смотрят нагло и внимательно. — Ну поздравь! — Подвинься, блять, — Шастун пихает алкогольно-неразумное тело локтем, стараясь передвинуться на собственной кровати в самый угол, дальний закуток, да хоть в Антарктиду, только бы подальше от Арсения. — Подвинься говорю! В телефоне Позов сдержанно, но тепло поздравляет с Новым годом, позади Антона — по прежнему Арс, всё ещё слишком близко, горячим дыханием обжигая ушную раковину, от чего тело предательски пронзают мурашки. От Арсения пахнет лакостом, мандаринками и выпитым шампанским. Антон не знает, чем пахнет от него, но очень хочет надеяться, что не Арсением. И эта упрямая мысль настойчиво жужжит в голове, делая Шастуну ещё тяжелее, хотя казалось куда больше. — Кто бы мог подумать, что мы встретим Новый год вместе, — улыбается Арсений и руки его перехватывают Шастуна за узкую талию. В груди взрываются петарды. Это от выпитого, это точно от него, никаких других вариантов Арсений не видит. Антон впереди сопротивляясь матерится, пытается выбраться, пока Арс утыкается взглядом в его коротко стриженный затылок, сквозь шум воды в голове различая лишь: «мудило» и «руки убери». Вопреки сказанному (как будто он когда-то Шастуна слушался) Арс сцепляет свои сухие ладони сильнее на подрагивающем животе Шастуна и горячий лоб утыкается прямо в спину. В диафрагме схватывает. Это нервное. Арсению с каждым днём всё тяжелее даётся собственное безумие, в голове слишком много мыслей, слишком много голосов, которые не удаётся заткнуть, и это наверное уже что-то психиатрическое. Собственные мысли масляной патокой затекают в голову, поглощают разум, дёргают за нервные окончания, и набатом бьют по основанию черепа. Шепчут: Шастун рядом. Кричат: ты ведь рад этому. И ещё: он (пока что) тебе доверяет. — Заткнись, — выдыхает куда-то между лопаток устало, и Шастун дергается, опасливо оглядываясь назад. «Я итак молчу»  — хотел бы ответить, но глаза Попова смотрят целенаправлено вовнутрь, от этого хочется умереть. Прямо сейчас. Первого января в пять утра, сидя с Арсением на одной кровати. Прямо сейчас, пока от них ещё хоть что-то осталось. Арсений все чаще останавливает в себе извинения почти озвученные, всегда не к месту, ему не за что извиняться, но горло царапают слова, которые он насильно проглатывает, как псина, подавившаяся костью. Режет себе горло громким «прости» и продолжает молчать. Я не виноват, что появился в твоей жизни, я не виноват, что рушу ее. Тревожные мысли поглощают уставшее тело, Попов всеми силами борется со сном, но единственный различимый звук в комнате — мирное дыхание Антона, смирившегося с объятиями Попова, и тупо смотрящий вперёд в стену. Арсений считает каждый сделанный Антоном вдох, снова хочет сказать: прости. Снова хочет сказать: спасибо, но проваливается в сон раньше.

***

Его трясёт. Раннее утро встречает оглушающим холодом, и Арс подавляет в себе желание прижаться ближе к горячему телу Антона, спящему рядом. Арсений не сразу вспоминает, что было «до». До разговора и пьяного поцелуя на балконе, до встречи Нового года с Шастом и его матерью. До Шастуна вообще что-то было? Эта мысль вызывает в теле дрожь. Это холод, это просто отходняк, это не по-настоящему. Ведь этого не должно было быть; ничего из того, что произошло с Арсением за последнее время — быть не должно. И той ссоры с родителями накануне Нового года — тоже. Отцовский подорванный авторитет и мамино: «нельзя ругаться в праздник», бессмысленное, как клеить разбитую вазу клеем ПВА, Арсений вспоминает на утро с ухмылкой, тихо захлопывая за собой дверь Антоновской квартиры и планируя встретиться с первоянварским морозным утром. На улице заснежено и пусто, закуренная первая сигарета под аккомпанемент молчания кажутся прекрасным и правильным моментом. Все по итогу всегда сводится к тому, что он остаётся один. Попов глупо хмыкает, делает глубокую затяжку и ледяными пальцами листает диалоги с поздравлениями в телефоне. Среди сумбурных капсов, смайликов, кучи сменяющихся знакомых лиц — есть одно непрочитанное важное. Скромное, затерявшееся среди других — «С Новым годом, Арсений! Я, кстати, приехала.» Арс закусывает зажатую между зубов сигарету. Горчит. Оборачивается назад, смотрит вверх, примерно представляя, где в панельном доме позади располагаются окна квартиры Шаста. Сердце отбивает сумбурный ритм, и в горле дико сушит. Алёна приехала. Он так долго ждал ее приезда, что теперь даже не знает, как обрадоваться правильно и по-настоящему. Он не сразу вспоминает украшение, которое валяется дома в ящике уже пару месяцев, ожидая, когда его подарят. Изящный кулон из белого золота смотрелся бы идеально на ее шее, об этом думал Попов, когда покупал его. А сейчас он думает лишь о том, что очень хочется вернуться обратно в чужую квартиру под горячее одеяло рядом с Антоном. Что с ним стало? Кажется, с наступлением нового года ни одна из проблем не решилась — вселенский обман. Арсению ничего не остаётся, как принять это. Арсению ничего не остаётся, как смириться.

***

Внезапное январское солнце нежно греет синяки на теле. Шастун не помнит, когда в последний раз видел зимой солнце, не помнит, когда в последний раз нюхал собственную подушку, в поисках остаточного аромата Арса. Им пропиталось всё, и Шастун не уверен, что этому стоит радоваться. Его нет в кровати, в комнате, его нет в квартире Антона — тот ищет усердно и глупо, с детства не любил прятки, а сейчас до боли в груди понимает, как все нелепо. У них ничего не было ночью, но дебильная мысль про «брошенку» вертится в голове, вызывая мигрень ещё больше. На кухне мама смотрит «кавказскую пленницу» в тёплом махровом халате и доедает вчерашний салат. Она говорит: — Почему Арсений ушёл так рано? И Шаст чувствует, как внутренности сжимаются в тиски раскалённым пламенем. Он отвечает невпопад, что все хорошо, мам, не волнуйся, мам, все замечательно, и не помнит, как снова оказывается в своей комнате, за плотно закрытой дверью. Дрожащие пальцы находят нужный контакт отточенно быстро, и нажать на вызов оказывается так нелепо просто, что Шастун зло закусывает нижнюю губу, слушая равнодушные гудки. Возьми. Возьми. Я сейчас услышу голос этого мудилы, блять, наконец-то. Спустя семь гудков (Антон считал) раздаётся уставший голос, хрипло и немного нехотя отвечающий: — Шаст, — сердце больно сжимается от этого в грудной клетке. — Прости… Сейчас немного не вовремя, я перезвоню попозже. У Арсения там, по ту сторону, приглушённые голоса, смех и включённый телек. У Арсения там люди, продолжение праздника, и там нет места Антону. Шастун зачем-то кивает и продолжает держать телефон у уха, ощущая, как Попов уже давно сбросил вызов. Пару секунд он прислушивается к тишине. На его запястье подаренные часы. «Это к расставанию» — шутливо говорил ночью, ловя скепсизм и улыбку в голубых глазах напротив. Тонкие стрелки безоговорочно двигаются вперёд, он перезвонит «попозже» — и Шастун точно не будет считать секунды, ожидая его звонка. Он не будет. У Арсения в трубке был женский смех. Не будет. Эти подаренные часы жгут Антоново запястье, но тот игнорирует боль, как и всегда это делал, не прекращая наблюдать за движущейся стрелкой часов.

***

Дима Позов звонит вечером в десять, говорит: я только проснулся, и все равно не выспался. Говорит: как Новый год встретил? Позов безжалостно вздергивает за шкирку Антона, тычет носом во вчерашний день, который так хотелось забыть. Который почти удалось, воспоминания поставлены на блок, и в законченной картине неумело замазано чёрной краской присутствие Арсения. И все было хорошо, было даже когда Арсений не перезвонил, и когда Антон ушёл с кухни, стоило матери спросить про него. — Ты меня слушаешь? — спрашивает Дима, Антон тупо угукает. — Пойдём? — Куда? — Слушает он, блять, ага, как же, десять раз, — Шастун представляет как Дима закатывает глаза, это почти вызывает улыбку. — К Марине, там все собираются. — У неё родители вообще есть? — Шастун потирает лоб, голова до сих пор болит. — Последнее, что интересует, — припечатывает Дима, и в трубке что-то шумит. — Слушай. Я сам не хочу, но Катя тащит, я там сдохну без тебя. — Все вы так говорите. — высокопарно выдаёт Шастун, и косится на темень за окном. — А потом продолжаете жить. Дима молчит в трубку секунду, две. Три, четыре. Потом издаёт нелепый смешок, скорее просто, чтобы не молчать дальше. — Идиот, — отвечает, не видя, как Шастун кивает на это. — Собирайся, блин.

***

Шастун пожалел, что пришёл спустя минуту. Задымлённая кальяном комната, освещённая лишь гирляндой, вмещала в себя слишком большое количество разгоряченных подростков. Антон был здесь лишь один раз — осенью. Здесь произошёл его первый поцелуй с Ирой, здесь Арс впервые вызвал в душе что-то помимо неприязни. Была странная осень. — Не зацикливайся, — говорит Дима и суёт в руки стакан виски с колой. — О чём бы ты не думал. — Психолог вы, если честно, так себе, — отвечает Шастун, чокается с Димой и делает глубокий глоток обжигающего глотку алкоголя. Он старается думать о музыке, старается думать об Ире, которая общается с подругами в другом конце зала и вроде бы даже выглядит счастливой, он старается думать о Кате, которая кажется влюблена в Диму по уши, и как же здорово, что это взаимно. Но было другое: он чувствовал, что Арс где-то здесь. Может, в другой комнате, может, на кухне, играет с парнями в «дурака», может он на заднем дворе лепит снеговика, а может уже давно блюет в туалете, но он точно здесь. Это сложно объяснить — просто затылок неприятно стягивает и воздух вокруг густеет. Шастун чувствует себя ищейкой, и пока не знает как незаметнее заглянуть в каждый угол дома, не вызывая при этом подозрения окружающих, конкретнее — Димы. Мимо проходит невысокая брюнетка, с шапкой Санты на голове и красном мини, Антон её не видел раньше, у неё в руках два бокала игристого и она расплывается в улыбке, искренне извиняясь, что задела Шастуна плечом, тут же двигаясь в сторону кухни. Шастун гуляет взглядом по гостиной, замечает одноклассников, нелепо отмахиваясь когда они подзывают ближе, ему хочется покурить. Ему хочется морозный ветер прямо в ебало и чтобы резко наступила оглушающая тишина. Больше никакой музыки, никаких голосов, Шастун хочет заморозить время, достать телефон и набрать нужный номер, как послушная псина прислушиваясь к мелодии Арсовской мобилы. Я точно знаю, что ты здесь. Арсений его бесит, даже ничего для этого не делая. Шастун же уверен, что его выводят целенаправленно, остатки его нервных клеток разрываются на молекулы, потому что Арс перегрызает их зубами. Шастун не думал, что может настолько беситься не имея для этого никаких оснований. Он допивает виски из стакана, говорит Диме, что выйдет на улицу, Дима кивает, и увы отказывается пойти с ним — скоро будет белый танец, и он не может пропустить его, Катя не простит. Шастун понимает. Выходит на заснеженный двор, где оперевшись на перила курит Макаров. С бугаем после осенней пизделки в подворотне проблем не было, дружба-мир-сигареты, всё нормально, никаких вопросов. Макаров кивает головой вместо приветствия, делится сигаретой и зажигалкой. Шастун тупо отвечает: «с Новым годом» и они продолжают курить в тишине. Это отчего-то умиротворяет. Там, за плотной входной дверью, раздавалась лирическая музыка, под которую наверняка все танцевали, разбившись по парочкам. У Антона нет парочки. Иногда Антону кажется, что у него вообще никого нет, но это конечно же не так, просто подростковый максимализм, и телефон в руках он держит просто потому что привык, а не потому что ждёт звонка кого-то. Не жду и никогда не ждал. Доказывает сам себе, возвращаясь в тёплое помещение, где почти все кружатся в медленном танце. И этот царивший вокруг полумрак — одурманивал, подставлял. Ты замечаешь не сразу. Но вот гирлянда надрывно загорается прям над ними, эффектно и яростно, как кино в замедленной съёмке; они стоят у окна, и не собираются танцевать. Им не нужен этот танец, чтобы быть ближе. Кто-то рядом закидывает руку Шастуну на плечо, пьяно рассказывая о ком-то, сломавшего только что палец. Кажется, это Шеминов стоит рядом. Кажется, палец сломал Матвиенко. И совершенно точно у окна стоит Арс. Та девчонка, мисс-красное-платье, стоит с ним рядом. Стояла с ним рядом, пока не прильнула к его груди, прижимаясь всем телом, смыкая тонкие ручонки за его поясницей. Шастун смотрит на их объятия не в силах отвести взгляда. Долбанная музыка заканчивается, начинает играть что-то дискотечное, с громкими пульсирующими битами, и старшеклассники пускаются в дикие танцы, но Антон все равно продолжает видеть лишь их. Арсений обнимал ее нежно, прижимая к себе и слегка улыбаясь. Гладил ее по голове, вдыхая аромат ее наверняка дешёвого бальзама, но его это совершенно не смущало. Разве этот дешевый аромат ему подходит? Конечно нет, Шастун даже головой мотает из стороны в сторону, настолько он уверен в правильности своих слов. От Арса пахнет лакостом, каким-то нахрен кофейным гелем для душа и все в таком роде. Но это не мешало ему обнимать её. Арсению сейчас обнимать её не помешал бы даже Армагеддон. Антон готов его устроить лично. Он искренне не понимает, ему никто ничего не объясняет, даже не собирается, лишь в руках снова оказывается стакан с виски, и он выпивает его залпом, наконец переставая смотреть на парочку. Зубодробительная ненависть выворачивает Шастуна наизнанку, он чувствовал запах ее духов, которыми пропах Арс с ног до головы, стоя в паре метров от них. Арсений его не видел, Арсению некогда, он вжимал в себя эту тупую бабу, видимо из последних сил сдерживая себя, чтобы не трахнуть её прямо здесь у всех на глазах. Представить это оказывается до невозможного легко — и как Попов засасывает ее тонкие губы, как облизывает её рот своим мокрым языком, пока она вжимается в него всем телом, закидывая свои тонкие ноги ему на бёдра. Прямо здесь. Прямо на глазах у всех. Эти мысли буквально убивают Шастуна. А Арсений продолжал жить несмотря на то, что чувствовал каждый миллиметр чужой ненависти. Он продолжал улыбаться. — Лицо у тебя, конечно, пиздец сейчас, — смеётся кто-то на ухо. — Лимон что ли сожрал? Не отвечает, продолжая делать глубокие глотки виски, чувствуя как к горлу подступает склизкое чувство отвращения к себе вкупе с выпитым. Арсений улыбается ей. Кто она? Антон знает, как Арсений смотрит на тех, на кого ему плевать. Он так смотрит на всех: на Иру, на Диму с Катей, на учителей, он на родного отца смотрел так. И он не смотрит так на неё. Все вокруг веселились, Дима рядом с парнями рассказывали Антону какие-то байки, Шастун выскабливает улыбку, позволяя парочке на пару секунд пропасть из поля зрения. — Я хер знает, парни, но двести восемьдесят баллов набрать — это, мне кажется, пиздец, — говорит Позов, и рядом хмыкает Макс, который не надеется и двести набрать. — По моему скромному мнению, конечно, но поступить у меня шансов мало. Антон сглатывает горькую слюну, чуть ли не давясь ей, онемевшими пальцами хлопает друга по плечу. — Не зацикливайся, Дим, — цитирует его же самого, отвечая, — я уверен ты сможешь. — Вот видите, а вы говорили он потерян для общества, — голос раздавшийся рядом кажется предательски-знакомым. — Оно умеет сопереживать. Все смеются, даже Дима расползается в улыбке, пока стоящий рядом Арс держит в одной руке шампанское, а в другой — руку этой бабы. Антон сжимает челюсть с такой силой, что если бы не орущая музыка можно было бы услышать скрип. Можно было бы подумать, что зубы раскрошились вусмерть; что во рту Шастуна сейчас кровавое месиво, мечта маньяка, полный набор из крови и харда. Её ебаная шапка Санты. Его ёбанная улыбка адресованная ей. Он же сейчас взорвется, на столько он переполнен своей ложью. Вы не видите, вы правда ослепли? Но вокруг никто не замечал никакой фальши, все смеялись, и она тоже. И делала это так невинно-искренне, что иррационально ненависть к ней давалась тяжело, но у Антона все равно получалось. Арсений сжимает ее руку, как самое дорогое, что есть в его жизни. Наверное, так оно и есть… Шастун снова чувствует дрожь в теле и тошноту подступающую к горлу. — Ты какой-то бледный, все хорошо? — спрашивает Дима. И Арс впервые за вечер смотрит на Антона. Его взгляд отдаёт заинтересованностью, как тогда, в их первую встречу. Как встретить диковинную штуку на распродаже на рынке. Все пялятся, остаётся только палкой потыкать, спросить: а это для чего вообще? Все, конечно, замечательно, вот только Антон нихрена не вещь. И пустые глаза Попова отдают холодом. Поблёскивающее украшение на шее брюнетки отчего-то тоже. — Может тебе на воздух выйти? — спрашивает Арс, и отпускает руку девушки прислоняя ее к разгоряченному лбу Шастуна. В голове рвутся последние крупицы самоконтроля. Антон резко бьет по горячей руке, делая шаг назад, оглушительный звук заставляет всех замереть. — А может тебе нахуй сходить? — щерится, игнорируя полыхающую кожу лба от его ладони. Арс замирает на месте, смотря в ответ и не находя слов. Все смотрят на Антона снова как в сентябре — ебанутая зверушка в зоопарке, которую лучше не трогать. Спасение приходит откуда не ждали. Под руку Шастуна цепляет Ира с мишурой на шее и в блестящем платье, она тащит Шастуна к выходу, говорит: — Пойдём покурим. И Антон не собирается напоминать, что она, вообще-то, не курит. Он идёт следом за ней. Она сейчас — его горящий маяк во время бури в море. Кто бы мог подумать. — Это Алёна, — говорит Ира, выводя Шастуна, как личную псину на прогулку. — И я ненавидела её столько, сколько знала. — Почему? — спрашивает Шаст на автомате, закуривая, и не позволяя этого сделать Ире. — Кто она? — Та, кем я никогда не была для Арса, — пафосно выдаёт Кузнецова, продолжая легко улыбаться, оставляя за собой шлейф недосказанности. И Шастуну этого как будто бы и достаточно. Ведь этого разговора изначально не должно было быть. Ни этой тусовки, ни этого Арса, ни этого города — все идёт неправильно уже слишком давно, чтобы Шастун ещё не перестал этому удивляться. В возникшей тишине Ира смотрит на Антонову реакцию — и не видит ничего. Его мертвое лицо лишено эмоций. Он слишком спокоен. Слишком расслаблен. Только Ира все равно ему не верит. Иногда нужно давать себе выход — ты должен ругаться, злиться, бить посуду и жалеть себя, обсуждать других, осуждать их; есть на завтрак пиццу и пить энергетик, разочаровываться в людях и разочаровывать в себе семью. Ты без этого — будешь пустой оболочкой, лишенной чувств. Тебе просто нужно отпустить ситуацию, даже если все говорят этого не делать. Просто отпусти уже самого себя, может тогда станет легче?