Встречная

      — Карточки не принимаем, — печально-хамовито ответила им единственная кассирша в пустом полуночном супермаркете. — Терминал сдох.       Развлекающий её дебильноватого вида охранник чуть более вежливо развёл руками. Но шушукающимся и хихикающим президенту огромного модного дома и его помощнице почему-то стало ещё смешнее. Они чувствовали себя одновременно чертовски хорошо и дьявольски глупо.       — А-а-а-а рублей нет, — невинным тоном сообщил Андрей, жадно косясь на два стаканчика пломбира после ревизии кошелька. — Только без мороженого мы не уйдем, это дело чести.       — Я… Я сейчас, — засуетилась Катерина, но Жданов посмотрел на неё так выразительно, что она стушевалась, а потом сжала зубы, пытаясь не расхохотаться — Андрей положил на кассу перед совершенно ошалевшей тёткой двадцатидолларовую бумажку.       — Ой, — ответила кассирша.       — Отнюдь, — пригрозил Жданов. Надо ж было ей из всех закрытых касс сесть именно за нерабочую!       — Я сейчас это, сдачу посчитаю… Щас, курс, какой там курс?..       Жданов вздохнул и бросил на ленту плитку шоколада, на которую перед этим смотрела Катя. «Эту?» — спросил он помощницу и, дождавшись утвердительного кивка, махнул пробивать. Подхватил неподобающий его лощёному виду фирменный супермаркетовский пакет и думать забыл о сдаче.       — Холодно, — пожаловался Андрей на улице, пытаясь спрятать уши в гигантский шарф. Не выходило.       — Шапку носить надо, — поучительно ответила вышагивающая рядом Катерина. Андрей с сомнением посмотрел на нелепый вязаный берет Пушкарёвой и вздохнул:       — Да ни за что. Так, сейчас мороженое в машине поедим, и отвезу тебя домой. Нужно поспать. Но на работе ты мне нужна в два. Договорились?       Катя кивнула, с жалостью посмотрела на шефа. На работе. Они полгода только этой работой и живут — даже для Катерины это как-то много. Проблема появлялась за проблемой, будто кто-то вынимал их из шляпы фокусника и смотрел: выкрутятся? не выкрутятся? Весь последний месяц им везло, но везение имеет неприятное свойство заканчиваться в самый неудобный момент. Предчувствие было не острым, но скользко-неприятным. Где сорвётся в очередной раз?       — Волнуетесь, Андрей Павлович?       — Кто тебе сказал такую глупость?       — Уровень виски в бутылке. Вы б её хоть убирали, а то Кира Юрьевна кричит.       Жданов беспечно отмахнулся.       — А-а-а у Ромки вообще в кабинете топор можно вешать. Ты думаешь, я чего к нему не хожу? Боюсь газовых камер. С детства.       — Ну слушайте. Завтра подписать договор. В воскресенье приедем прямо с утра. Мы всё проверим сами: от того, как протерты софиты, до булавок на платьях моделей, — пообещала Катерина. Андрей усмехнулся, поднял голову к небу. Посыпал мелкий снежок. А он без шапки. Как дурак.       — Всего не удержишь, не проконтролируешь. У меня чувство, что я пытаюсь спеленать осьминога: только всё наладится — опять какое-то щупальце вылезет.        — А вам приходилось? — удивились огромные глаза за дурацкими очками.       — Что?       — Осьминога пеленать?       Жданов захохотал, и от его смеха тугой узел тревоги и беспокойства в Катиной груди стал распускаться. Ей бы его беспечность! Правда, к ней полагается в комплект нервозность, когда всё идёт в очередной раз не по плану, бутылка виски, невеста- мазохистка и озабоченные его положением и кошельком модели. Такого удовольствия Катя не понимала.       — Не-а, но в детстве Кристина пеленала котят. Маминых. Сиамских. В общем, тогда она впервые и заинтересовалась пластической хирургией — боялась, что царапины не сойдут никогда.       — Ужас какой, — вздохнула Катерина, спускаясь следом за начальником на парковку. — А мне никогда не разрешали ни кота, ни собаку… Был попугай — сдох. Колька говорит — потому что я зануда.       — Колька… — Жданов открыл машину, — Кать, ты давно его знаешь?       — С пятого класса, как в Москву переехали. Мы жили рядом, одна школа, один класс. Потом в институте вместе. За всё время один раз только сильно поругались, полгода не говорили. А почему вы спрашиваете?       — Да так. Ну что, по мороженому?       Они открыли долгожданный пломбир, и так здорово было есть холодное мороженое в прогревающейся машине, что они снова совершенно по-идиотски засмеялись.       — Как школьники, ей-богу… А почему поругались?       И тут всё закончилось. Мороженое грустно поникло в совершенно не изящных пальцах. Улыбка стала несчастной. Вся его Катя как будто погасла, зажмурилась — вот-вот расплачется. Пушкарёва мысленно отругала себя — ну зачем было говорить, кому вообще это нужно? Такие воспоминания хоронят, и поминки не справляют.       — Ка-а-ать, — начал Жданов, не зная, куда деть мороженое, — это что… Это он тебя… ну… да?..       Огромные глаза взметнули на него перепуганный взгляд.       — Что?.. — совершенно не поняла Катя и на всякий случай испугалась сильнее — за Николая. Андрей замялся. Мороженое капнуло на руль.       — Чёр-р-рт… Ты мне скажи, Кать… А-а-а…       Катерина так и не поняла, что пытался выспросить у неё шеф, и, протягивая ему носовой платок — вытереть мороженое — на всякий случай несмело уточнила:       — Коля как раз был прав. А я его слушать не хотела. И раскаялась. Не спрашивайте, ладно? Давайте не будем об этом, п-пожалуйста, — попросила она срывающимся голосом и, долго всхлипнув, показательно укусила своё мороженое. — Ешьте, тает же.       Они ели мороженое и думали — каждый о своём. Жданов — о том, что ничего не понятно, что Катька ужасно печальная и не светится больше, и было бы легче, если бы она сказала, что это Николай, а он бы его распустил на американский флаг: полосочки в одном углу, звёздочки — в другом. Но это, увы, не раздражающий его Зорькин. Хоть бери и пытай её: «Имя, сестра, имя!» У-у-у… Всё-таки прав был Малина, Пушкарёва плохо влияет на людей. Потом он вдруг понял, что прав Малиновский и в другом: Жданов стал нервно-паралитическим. Ну как мог Коля её изнасиловать, если этот чёртов Зорькин обнимает её и чуть ли не живет у Пушкарёвых! Жданов, ты периодически дебил. Но ты не расстраивайся, это просто потому что тебе Николай активно не нравится.       А Катя думала о том, что чуть не расклеилась прямо на глазах у шефа, вспомнив те печальные полгода, когда на неё дулся Колька, а она его не слушала, и не верила ему, и ещё хуже — всё, что было после. Как с трудом заставила себя жить дальше, чудом закончила учебный год и перевелась с механико-математического факультета на экономический к Николаю — чтобы с сентября входить в аудиторию с другими людьми. Теми, кто не знает. Кто не видел.       Андрей доел мороженое, спрятал в бардачок бумажки. Пошуршал пакетом, чтобы закинуть в ближайшую урну и его — и обнаружил шоколад.       — Не грусти, Катюш. Прости, если что-то не то сказал. Твоя шоколадка, между прочим.       Она несмело улыбнулась и шоколад приняла. Нетерпеливо развернула обёртку, и Жданов успел отметить, что его помощница перестала шарахаться от того, что он ей даёт. Или, может, это входит в её раздел «можно»? Например, цветы от шефа нельзя, а зефирки у Ромы из пакета цапнуть можно. За плечи хватать нельзя, а руку жать — вроде как теперь можно. Интересная задачка. Вот если он её сейчас обнимет, например, — это уже можно? Чисто по-дружески и чисто теоретически?       — Ломайте.       — Я не люблю шоколад. Я вообще, кроме мороженого, сладкое не очень. Это тебе.       Посветлевший, было, взгляд стал колючим. Даже чисто теоретически обнимать нельзя, ясно. Да что ж ты сложная такая! Какая дрянь посмела изломать светлую, маленькую, хорошую — плевать, что некрасивую? Жданов закатил глаза и стукнул по рулю. Повернулся к своей пассажирке.       — Не смотри ты на меня так. Шоколад ничем не хуже мороженого, ясно? — сказал он каким-то новым, особенно мягким и искренним голосом, от которого у Пушкарёвой потеплело где-то под рёбрами.       Катя нахмурилась. Колючки из глаз никуда не делись. Жданов сильнее сжал руль неподвижной машины. Вот послал ему чёрт Пушкарёву! Только бы реветь снова не начала, а ему утешать не пришлось. Не Жданов — мать Тереза в брюках!       — Катя, ясно? — с нажимом повторил Жданов и едва не прикрикнул от досады. Смирилась, кивнула, под тяжелым начальственным взглядом отломила кусочек и съела.       — Вкусно. Спасибо.       Андрей тяжело выдохнул и завёл машину. Нужно ехать спать. Однозначно.       Жданов и Малиновский обыкновенно провожали Катю до двери, а точнее — до прихожей. Андрей — потому что ну их к чертям эти подъезды и пушкаревских соседей, вечно лезущих к ней, Ромка — потому что ему обыкновенно доставался если не чай, то пирожки или ещё что-нибудь с собой. В этом он был похож на Николая, и Катерина подозревала, что, когда период недоверия к Зорькину пройдет, у них с Малиновским отыщутся-таки общие темы.       В этот раз, впрочем, на пирожки едва не нарвался Жданов — Пушкарёвы не спали.       — Ну что? Как успехи на фронте? — спросил Катин отец то ли с любопытством, то ли с угрозой, так никто и не понял.       — Битву выиграли, войну пока нет, следующий бой — завтра, решающий — в воскресенье,  — отчиталась дочь, поворачиваясь, чтобы попрощаться с начальником. Елена Александровна её опередила — предложила остаться на чай.       — Благодарю покорно, но я спал часа два, а Катерина не спала вообще, — поспешил отказаться Жданов. По опыту знал, что оставаться на чай с родителями Пушкарёвой — застрять еще на час, а он рассчитывал ночевать сегодня у Киры. Ну, хотя бы попробовать.       — Доброй ночи, — бодро ответила Катя под наставления отца о том, что отдыхать тоже надо, и никуда их компания не убежит, и одними губами, чтобы не услышали родители, добавила:       — Спасибо. За всё.       Жданов сел в тёплую родную машину, содрал очки и тяжело опустил голову на руль. Римские каникулы закончились. Надо ехать к Кире вымаливать прощение. Надоело, как же надоело! Ей ведь нравится, что он вечно на коленях. Нравится, потому что он её бесконечно, бесчисленно обижает, и только так она может получить реванш. Но кто ему, Жданову, объяснит — зачем ей эти вечные реванши, если можно просто послать жениха к чертям и жить припеваючи? Но готов ли он сам отпустить её?       Кира росла с ним рядом. Младшие Воропаевы были его друзьями, родными до того, что он порой забывал: вредный зазнайка Сашка — не брат, которому на постоянной основе хочется накостылять, девчонки — не сёстры. Правда, когда одна из сестёр стала изящной, гордой, красивой женщиной — он подумал, что влюбился. Подумал или влюбился? С Кирой нельзя было, как с остальными, ведь она — своя. С ней можно было только серьезно, только навсегда. Фата, «согласна», первого назовем Юркой. Иначе не стоило и менять родственно-дружеские отношения на яркий, но временный роман. Может, и не стоило?       Как бы там ни было, Кира оставалась для него родным человеком. Своим. Да, он все время забывал, что её можно ранить: ведь ту девчонку из песочницы нельзя было обидеть тем, что он играет с другой девчонкой! Но девочки больше не было, а женщина оказалась гордой. И наступала себе на эту самую гордость, встречая его после очередного загула. Всё ждала — натешится, придет к ней. Её любви хватит на двоих, плевать на гордость. Она была своей, и Жданов чувствовал себя последней сволочью, причиняя ей боль. Надо ехать. Он не хочет, чтобы Кира плакала. Только сейчас, минуточку ещё посидит…       Проснулся Жданов от стука в окно. Вскинул голову, не понимая, где находится. Стук повторился. Андрей тряхнул головой, нашарил очки на приборной панели и повернулся на звук. В рассветной серости на него смотрел встревоженный Валерий Сергеевич. Жданов опустил стекло.       — Андрей Палыч, сынок, ты чего? Плохо, что ль?       — Н-нет, Валерий Сергеевич, — Андрей потер глаза и открыл двери, — я выйду, я сейчас… Я что, тут всю ночь спал, что ли?       — По всей видимости, — покачал головой Пушкарёв, опуская на землю мусорное ведро. — Хотя, сколько там той ночи оставалось! А вы чего домой не поехали? — спросил с подозрением. Жданов пожал плечами и попрыгал на месте — после тёплого салона утренний воздух казался особенно холодным и мерзким.       — Не помню. Сел в машину — помню. Думал, посижу минутку, с силами соберусь — и вот… Я поеду. Вы мне Катю разбудите к обеду, пожалуйста. Она мне в два часа нужна по зарез.       Попрощавшись со старшим Пушкарёвым, ухромавшим выносить мусор, Андрей уже собирался прыгнуть обратно в машину, но не удержался — посмотрел на Катино окно. Она виднелась в проёме, смотрела на него ошарашенно — даже отсюда видно было. Жданов махнул рукой, показал жестами, чтобы шла спать и для убедительности погрозил кулаком. Катерина засмеялась. Нырнул, наконец, в салон, попытался завести — и долго, замысловато выматерился. Несколько часов сна в неудобной позе стоили ему не только боли в спине, руках и пятой точке, но ещё и посаженного аккумулятора. Выругавшись еще раз, Андрей сгрёб документы, поставил Порш на сигнализацию и отправился прочь со двора — ловить попутку.