Встречная

      Катя смотрела в окно автобуса, везущего их из аэропорта прямиком в больницу, куда несколько часов назад доставили пострадавших и погибших. Слёзы не шли. Жданов и Воропаев сидели впереди неё, и Катерина то и дело поглядывала на их чёрные неподвижные макушки.       Время тяжело, будто нехотя перевалило за полночь. Упало жирной маслянистой каплей в новый день, в котором не осталось больше лёгкости. Как хорошо они жили прежде, Господи! Сколько настоящей, простой радости было в ежедневных проблемах, казавшихся им такими важными. Они любили, жили, побеждали, ссорились, мирились — и обрывается вдох на самом пике, и нет сил выдохнуть. Их замечательная, весёлая, хмельная реальность закончилась. Наткнулась на обгоревший самолёт, всё ещё не убранный с полосы.        Прага встречала развесёлыми гирляндами, сияющими в ночи витринам, ёлками, толпами людей. Сказочные улочки, волшебные домики, ряженые артисты, лошади в попонах с султанами на гордых лбах. Все переливалось новогодним чудом, всё жило и дышало, и восторгалось жизнью. В соседнем с ними ряду женщина тихо плакала над фотографией, которую во тьме было не разглядеть. В автобусе кто-то всхлипывал, несколько человек шёпотом молились, а шёпот этот звучал громче криков толпы за окном. И было отчего-то страшно, хотя всё самое страшное закончилось — давно, в четыре часа дня в аэропорту Праги.        Андрей тяжело давил ноющим затылком спинку кресла. Он больше не мчался по встречной — на всей скорости влетел в ограждение и перевернулся. Автомобиль восстановлению не подлежит. Водитель восстановлению не подлежит. Головная боль не проходила, пить таблетки не хотелось. Мысли текли тяжело, вяло и бестолково. То вспоминалось детство, то — сегодняшний разговор в банке. Вчерашняя ревность к Минаеву и тот день, когда Кира ответила «да». Футбол с Малиновским и Катя устраивается на работу. У папы впервые хватает сердце и мама говорит маленькому Андрею, что бабушка больше к ним не придёт, потому что уехала очень, очень далеко… И ему до сих пор иногда так кажется.       Зазвонил телефон — вечной зималеттовской мелодией. Жданов автоматически поискал свой аппарат, но набирали не его. Катерина негромко ответила на звонок.       — Катя? Здравствуйте, это Маргарита Рудольфовна. Мне в компании сказали, что вы поехали с Андреем, — заговорила трубка почти спокойным голосом с дрожью где-то в самой глубине.       — Д-да… Здравствуйте. Дать его?       — Да, если можно. У него телефон не отвечает.       Катерина коснулась плеча сидящего впереди мужчины и передала ему телефон.       — Андрей Палыч, Маргарита Рудольфовна.       Андрей взял телефон не глядя. Он, в принципе, догадывался.       — Да, мам. Не включил после самолёта, прости. И до самолёта тоже.       — Сынок, есть новости? — спросила Маргарита, стараясь не выдать голосом ни страха, ни тревоги.       Жданов посмотрел на откинувшегося на кресле безучастного ко всему вокруг Воропаева, прежде чем решился ответить матери. Набрал воздуха, но сказать так и не смог.       — Мам, мам… — в голосе его зазвучало что-то жалобное, подозрительно похожее на слёзы. Маргарита вдохнула и быстро, чтобы не расплакаться в середине фразы, заговорила:       — Андрюшенька, сынок, я вылетаю в Прагу завтра утром, раньше нет билетов. Из аэропорта позвоню. Держись, слышишь? Держись, мой мальчик. Дай Катюше трубку, пожалуйста.       Жданов зажал рот рукой, протянул телефон обратно помощнице. Воропаев ударился головой о кресло впереди себя и зажмурился. Катерине очень хотелось помочь им — обоим. Наплевав на всё.       — Катя, Катюша, — позвали из трубки. Только сейчас она осознала, что Андрей не нажал отбой, — вы меня слышите?       — Да, да, простите.       — Я вас очень прошу, не оставляйте его одного до моего приезда, Катя, пожалуйста, — попросила Жданова, — я буду в Праге завтра утром.       — Конечно, Маргарита Рудольфовна, — заверила её Катя слабым голосом и нажала отбой.       На улице у крыльца морга было промозгло, темно и неуютно, но никому в голову не приходило пойти внутрь погреться. Несчастных, приехавших опознавать тела, набралось человек двадцать. Растерзанные одним горем на всех, они уже не могли жаловаться Богу или плакать. Отупение опустилось на замёрзших людей — русских, англичан, чехов — и поглотило. Они ходили по промёрзшим дорожкам, негромко говорили по телефону, курили, плакали. Всё приглушенно, вполсилы, боясь сорваться. Жданов стоял рядом с Воропаевым и Катей, и в тонких пижонских туфлях ему совсем не было холодно.       — Воропаева, Кира Юрьевная, — с трудом прочитал двухметровый санитар и добавил заученную русскую фразу. — Кто родственники?       Андрей с Сашкой переглянулись, кивнули друг другу и пошли за санитаром. Катя осталась стоять на улице и сбивчиво вполголоса молиться. Чтобы дал господь сил рабам своим. Чтобы упокоил души новоприставившихся. Чтобы хранил тех, кто сейчас сражался со смертью там, в правом больничном крыле. У второго крыльца тоже стояли люди, гораздо больше людей. Они шумели, говорили и даже, о кощунство, смеялись. Их не пускали внутрь, только выдали листок с распечатанными сводками — кто в тяжелом состоянии, кто отделался легче. Тем людям было проще — в них жила надежда, и сложнее — еще ничего не решено. Тем, кто стоял у морга, волноваться больше было не о чем. Опознание, по сути, — простая формальность. Страшная, пугающая, но формальность.       Андрей и Александр вышли. Воропаев наклонился, умылся снегом, запрокинул голову к небу и так и стоял, глядя на хрустальные пражские звёзды. Жданов же прошёл мимо товарищей по несчастью, не понимая, куда теперь идти. В его голове было пусто, и что-то едва слышно звенело. Ноги шли по привычке. Кто-то окликнул его, но он не понимал, что нужно обернуться, и всё шёл, пока тяжесть не повисла на его руке.       — Андрей, остановись, — попросила тяжесть голосом Катерины, — еще Рома.       Жданов, наконец, заметил её и, кажется, даже понял, что от него требуется — остановился. Кивнул, принял пачку сигарет и зажигалку, закурил. Посмотрел на растрёпанную макушку заплаканной Катерины. Длинно затянулся тонкой дамской сигаретой Юлианы, неумело удерживая её между пальцами.       Из дверей морга вывели завывающую от горя женщину. Кто-то рядом заплакал. Минуты перетекали друг в друга: Жданов курил, Катя теребила сумку и совсем не уместно думала о том, что родители ей ни разу не позвонили — обиделись или Колька убедил не мешать?       — Малинский, Роман Димитриевич. Кто родственники?       Жданов вздрогнул и обернулся к санитару, бросив под ноги недокуренную сигарету. К Ромке ему предстояло идти одному, и второй раз зайти в морг было неожиданно страшно. Когда он шёл к Кире, не понимал до конца, что увидит. А, узнав её, увидев безоговорочно, непоправимо мёртвой, не подумал сразу попросить опознать и Романа. Ничего не подумал, подписывая бумаги, кроме того, чтобы выйти вон, не видеть, не знать, отказаться от правды. Перестать дышать воздухом с душной примесью формальдегида. Теперь нужно было войти ещё раз. Шаг, два, три. Сколько шагов до этой чёртовой двери?       И только у входа Андрей понял, что Катя идёт с ним вместе.       — Ты уверена? — спросил он хрипло, хватая её за руку. Рука была холодной и мелко дрожала. Катя кивнула. Нет, она не была уверена. Она просто пообещала не оставлять его одного. Она просто не могла оставить его одного.        Холодильник, в котором лежал Рома, был совсем рядом с Кириным. Жданову показалось, что ему сейчас снова покажут её, и дурнота подступила к горлу, но коренастый санитар потянул другую ручку. Когда выкатили тело, Андрей замер, а потом нервно, нездорово засмеялся. Он смеялся, а по щекам у него текли слёзы. Патологоанатом справедливо заподозрил истерику и кивнул санитару дать успокоительное, но Жданов жестом остановил их. Автоматически сгрёб жавшуюся к нему Пушкарёву.       — Тихо, тихо, всё хорошо, это не он, — успокаивала его плачущая Катя, и сама не могла остановиться. Она пряталась у Андрея на груди и тяжело всхлипывала.       — Это не он, — повернулся к людям в белых халатах Жданов, — это не он, слышите?!       Ему не поверили, но Катя, выглядевшая чуть более адекватной, повернулась к ним.       — Это не Малиновский, — объясняла она, — это другой человек!       Андрей перестал смеяться, вытер лицо и долго, тяжело выдохнул. Взял стакан с успокоительным и влил половину Кате в рот, остаток допил одним глотком.       — Это Никита, Минаев Никита, — по слогам объяснил Андрей доктору, уставшему сморщенному старику с лицом гоблина. Тот вынул списки, пробежался глазами, сверил номерки, и, махнув рукой следовать за ним, прошел в кабинет. Там чех говорил с кем-то по телефону, но так быстро, что даже что-то понимавшему по-чешски Жданову можно было разобрать только фамилии — Малиновский, Минаев.       — Jděte do nemocnice, — сказал он, но ни Катя, ни Андрей не поняли, — to the hospital, go to the hospital.       И отчаянная надежда воскресла, дав обоим силы. Они рванули прочь из страшного места, где лежали мёртвые Кира и Никита, по больничному двору, мимо толпы родственников, среди которых Жданов увидел старших Минаевых и мгновенно почувствовал себя виноватым. Он сжимал холодную девичью руку, почти тащил за собой Катерину, мимо чужих глаз и чужого горя. В приемном покое они по-английски объяснили ситуацию. Измученная, нездоровая на вид медсестра головы на две ниже Кати взялась проводить.       Ступеньки, лифт и снова ступеньки. Курить хочется обоим. Синие стены, железные перила. Шуршат бахилы.       — Это будет он, — негромко сказала Катерина, которую всё ещё держал за руку Жданов. Пальцы онемели от его хватки — едва ли Андрей понимал, что делает ей больно — но она не отнимала ладони. — Это будет он, слышишь?       — Ромка не мог, — подтвердил Жданов, — конечно, он не мог нас с тобой бросить.       Палата. Два удара сердца, чтобы решиться, один — чтобы войти. Опутанный проводами, обставленный пищащими приборами, на кровати лежал Рома. У него были забинтованы руки, волосы смешно топорщились из-под повязки на голове, а половина лица являла собой один большой кровоподтек. Но это был Ромка, сволочь Ромка Малиновский, их друг и верный соратник. Катя прижала ладони к губам и тихо рассмеялась сквозь слёзы.       — Ромка, — выдохнул Жданов и зажмурился: вдруг это только показалось? Но Малиновский лежал всё там же и так же, и глаза его были закрыты. Катя улыбалась сквозь слёзы и всё порывалась к кровати больного, но Жданов удержал её руку, и она смирилась, осталась стоять с ним рядом.       — Состояние стабильно тяжёлое, — на чистом русском сообщил зашедший за ними врач. — Но парень здоровый, ничего с ним не сделается. Он ещё спит, наркоз должен отойти. Вы ему кто будете?       — Друзья. Нет у него родственников, — честно ответил Жданов, не отводя глаз от друга.       Катя закивала головой, и слёзы закапали на мраморный пол. Доктор устало улыбнулся.       — Ну вот что, друзья. Узнали счастливчика — и марш в гостиницу, если придет в себя — вам позвонят. Номер телефона на посту оставите. А мне ещё с родственниками Минаева говорить.       — Там родители его, — Андрей повернулся к врачу, — на улице.       — А, вы знакомы? — удивился доктор.       — Да. Но я… я не смогу им сказать.       — Это не ваша работа. Идите, вам позвонят.       — Спасибо вам, доктор. Спасибо.       Они стояли у скамейки больничного парка. Андрей курил, Катя тёрла лицо. Она сняла очки, уставшие глаза уже почти ничего не видели. У крыльца больницы послышался страшный, надсадный крик — и Катерина зажала уши. Ей не нужно было знать голос Натальи Минаевой, чтобы догадаться, что кричала она. Катя тяжело несколько раз втянула ртом воздух, задыхаясь, и Жданов шагнул к ней, притянул одной рукой, прижал к пропахшему табачным дымом пальто. Обоим стало легче. Вдох и долгий, долгий выдох. У них остался Ромка.       — Андрей Палыч, пойдемте? — попросила Катя, отлепляясь от него. Жданов кивнул, бросил окурок прямо в снег. У ворот больницы дежурил десяток такси, и они сели в первую попавшуюся машину, попросив отвезти их в отель — любой, где будут места. Таксист понимающе кивнул. Телефон Пушкарёвой снова ожил.       — Мы едем в «Роял Праг», — отчиталась трубке Катя вместо приветствия, — Поняла. Встретить? А, хорошо, будем ждать.       — Мама? — спросил Андрей, глядя в окно.       — Она как-то достала билет на самолёт, уже прошла регистрацию. Будет через два часа. Вы так и не включили телефон.       — А зачем? — спросил он горько и потёр глаза.       Они сняли номера — двухкомнатный для Ждановых и отдельный для Кати — и всё равно остались сидеть в пустом холле гостиницы. Андрей говорил о Ромке: как они познакомились ещё подростками, как дружили, любили девчонок, дрались спина к спине и друг с другом, как хоронили отца Романа, а на наследство купили Ромке акции Zimaletto, и много, много чего негромко, самому себе скорее, чем ей, говорил Жданов, сидя в холле гостиницы «Роял Праг», мял в руках перчатки и отказывался снимать пальто. О Кире он не сказал ни слова.       Маргарита влетела в гостиницу буквально бегом — Катя никогда не думала, что можно так бегать на шпильках. Она даже испугалась, что Жданова поскользнется на мраморном полу. Андрей только улыбнулся матери. Маргарита порывисто обняла его, погладила осунувшееся серое лицо без всякого выражения и, что-то приговаривая, повела в номер. Махнула рукой Кате — догонять. Пушкарёва кивнула, попросила занести в их номера снотворное и поспешила к лифтам за матерью и сыном.       Андрюша Жданов всегда слушал маму. Лет до пяти так точно. И теперь рядом с Маргаритой снова оказался тот самый вихрастый мальчишка: послушно разувается, снимает пальто и пиджак, и даже идёт в душ.       — Маргарита Рудольфовна, снотворное, — Катя поставила на столик флакончик. — Сказали — одной таблетки достаточно. Простите, что я его не завела в номер, он даже пальто снимать отказывался.       Катя убрала со лба выбившиеся из прически волосы, глупо вытерла ладонью нос и глаза. Усталость, нервное напряжение и тяжесть беды на плечах сделали её из нелепой смешной девочки тонкой, драматичной девушкой, и Маргарита невольно поразилась этой перемене.       — Вы сами как? — спросила женщина, и Катя удивилась внезапной заботе. Она здесь была сопровождающей, и горе было не её, и никого, даже её саму не волновала Катя Пушкарёва.       — Устала, наверное, — призналась она, опускаясь на низкую банкетку и кладя на пол скомканное пальто, — не знаю уже. Кира Юрьевна… она погибла. А Рома… Сначала тоже думали, что погиб, в списках… сказали… А потом… мы пошли к нему в морг, а там другой человек. А Роман в реанимации… под чужой фамилией… позвонят, когда в себя придёт.       — Примите снотворное и поспите, Катюша. Я сама с Андреем, — Маргарита присела на корточки перед Катей, и та совершенно растерялась. Так делала Елена Александровна, когда дочь приходила домой уставшей до чертиков в глазах и никак не могла заставить себя встать с полки под вешалкой. А тут была не она — тут блестящая, надменная, язвительная Жданова сидит перед ней, гладит по руке и уговаривает поспать. От удивления, осознания, что Маргарита — тоже, оказывается, женщина и чья-то любящая мать, которой не безразлично, что Катя устала, у Пушкарёвой закончились слова.       — Не могу. Из больницы должны звонить, — сказала она, наконец.       — Оставьте мне телефон. Я отвечу.       Катя благодарно посмотрела на Жданову и кивнула.       — Я пойду к себе, позвоню родителям, а то волнуются, и принесу телефон… можно?       — Можно, милая.       Через полчаса, устав от расспросов испереживавшихся родителей, Катя едва слышно поскреблась в номер Ждановых. Андрей уже спал, Маргарита, казалось, даже не думала ложиться. Она взяла Катин телефон, положила на столик.       — Присядете, Катя? На минуту. Расскажите в двух словах всё, что произошло.