Встречная

      Катя лежала на кровати, лицом к стене. Глаза закрыты, душа застегнута. Она слышала, как тихо вошла мама и погасила свет, а потом сказала кому-то по телефону: «Она спит».       Катя знала, что это был Жданов, потому что Жданов звонил ей на обеззвученый мобильный весь вечер, пока она изображала перед родителями девочку-у-которой-ничего-не-случилось. Потому что он был внизу, и нервно ходил по её двору, и курил, и психовал, и знал, что ни черта она не спит.       «Катя, поговори со мной» — пришло от него на мобильный. Сообщение прочитано. Сообщение не отвечено. «Пожалуйста, Катя».       Она смотрела в стенку и не решалась заплакать. В голову лезли пошлые банальности о том, что все мужчины, всех мужчин и всем мужчинам — в общем, по классике. А она, дура, поверила. Между прочим, снова. Но ведь это Жданов!       Если бы не родители, он, конечно, давно бы зашёл. Не заходит. Не хочет тревожить? Боится правды? Какая разница. Все мужчины! Но Жданов не был всеми. Жданов не был Денисом, и не был её однокурсником, одним из тех, кто однажды превратил её жизнь в кошмар на яву. Андрей был неожиданно своим, роднее Кольки, ближе Малиновского. Она шла за ним, куда он скажет, и готова была стать рядом в любом деле, и знала, что всегда может рассчитывать на его руку. Он дрался за неё, он защищал её, он вытащил её из неуверенности и неловкости. И потому, наверное, было больнее.       Одна радость грела душу — в его объятиях Катя не потеряла сознание, не оцепенела, как от парализующих рук Воропаева, не лишилась связи с реальностью. Её впервые за много лет целовал мужчина, и держал, и не давал отстраниться, а она просто разозлилась. Или обиделась, не важно. Хорошо, растерялась. Но ведь сдержалась! Хотя бы не было стыдно за свою ущербность. Всё-таки, Пушкарёва, неприятно быть психопаткой.       Что, Жданов, неприятно быть идиотом? Андрей достал последнюю сигарету, смял пачку, поискал урну и обречённо сунул мусор в карман. Что ты полез к ней? И к кому вообще? Мало Катерине от жизни досталось, так ещё ты на её голову. Он поглядывал на темное окно, и все не мог решиться уехать.        Не хватало ещё, чтобы его тут обнаружили старшие Пушкарёвы или Зорькин, например. Что им говорить? Я сошел с ума и поцеловал Катю, а она на меня за это обиделась? Ах да, вы же не знаете, что она от мужчин шарахается как от цикуты, потому что её, наверное, изнасиловали, и ей страшно, а я, как последняя скотина, втёрся к ней в доверие и поцеловал? Так, что ли? Вечно с этой Пушкарёвой всё наперекосяк.       Он ещё раз набрал её. Не берет трубку. Потом ещё — абонент не абонент. Выключила телефон. Отлично! Со злости Жданов запрыгнул в машину и жалобно завизжали покрышки, когда он вылетел с пушкаревского двора.       Всё утро до приезда японцев женсовет умилялся Жданову. Андрей разбрасывал бумаги, расколотил компьютерную мышку и витиевато, хотя цензурно, послал сунувшегося под руку Урядова, а Амуру, заменившую Вику, заставлял звонить всем троим опаздывающим без перерыва. В общем, напоминал прежнего себя, хотя и отдаленно. Гадали о том, что причина такой вспышки эмоций — то ли приезд японцев на просмотр новой коллекции, то ли коллективное опоздание сразу троих — Малиновского, Пушкарёвой и Зорькина. То ли всё одновременно, что логичнее. На Жданова бегали смотреть, чем доводили его до кровавых чертиков в глазах.        Головой Андрей Павлович понимал — Зорькин и Малиновский загуляли с кореянками или вьетнамками, кто там был, а Катька рассчитывала на машину Николая, и теперь либо ждёт друга, либо такси. Но от этого злость не уходила, и ещё куча каких-то мелких обид клевали душу. Рука то и дело тянулась к мобильному.       Первым на президентскую немилость напоролся Малиновский. Радостно выслушав тираду о том, что, какого, собственно, и не офигел ли он, часом, и что это вообще за, Роман с мордой отлично погулявшего кота плюхнулся в любимое кресло.       — Палыч, рад видеть в хорошем настроении.       — Рома, ты издеваешься? — высоким голосом спросил Андрей.       — Любуюсь, дружище, любуюсь! Я тебя таким сто лет не видел.       — Ой, да не пошел бы ты, — зло осклабился Жданов.       Вице-президент закинул ноги на президентский стол. Андрей немедленно их спихнул, но Роман не унимался и вернул сияющие туфли на сияющую поверхность.       — Не пойду, Жданчик. Я тебе сегодня живым нужен — к нам едут наши японочки!       — Только попробуй! — рявкнул Андрей.       — Палыч! Палыч, ты определенно мне сегодня нравишься! Скажи мне, золото моё саблезубое, кто тебя так расшевелил?       — Что значит «расшевелил»? Я тебе что, сено, чтобы меня шевелили? — кипятился он. — Ты договора во всех вариациях подготовил, ты мне скажи?       Рома вздохнул, ноги таки снял и начал перечислять, загибая пальцы:       — Вариант «Мы вас любим взаимно» — готов, только подпиши, вариант «Любим слегка не взаимно» — это уже по резуль…       — Доброе утро, — послышалось за его спиной. Ромка повернулся поздороваться, но так и замер, не сказав ни слова — Катя, глядя на шефа настороженно, вице-президента едва замечала. Маршал хмыкнул и повернулся к другу. Жданов смотрел на помощницу цепким напряжённым взглядом и не шевелился. Ромку проняло. Что-то у них вчера произошло. Вот только интересно — произошло «наконец-то» или «не дай Бог»? И есть ли грань между этими крайностями?       — Простите за опоздание, проблемы с транспортом. Я к себе, японцы будут через два часа, — отчиталась Катя и шмыгнула в свою каморку. Жданов рыкнул Роману: «Сгинь».       — Офигеть, — согласился Ромка и, борясь с нечеловеческим желанием послушать, дал себе клятву вечером всё из друга вытрясти, как монеты из Буратино, и смылся к себе в кабинет. Андрей, не долго думая, влетел в каморку.       — Катя! Нам нужно поговорить, — выпалил он с порога.       Пушкарёва, только успевшая распаковать ноутбук, нажала на кнопку включения, кивнула шефу и взяла со стола блокнот и ручку. Открыла на свободной странице, стала, приготовилась записывать.       — Слушаю вас, Андрей Павлович, — спокойно ответила она. От послушно склонённой набок головы и нулевого взгляда Андрею стало тоскливо.       — Н-не об этом. Кать, пожалуйста, нам нужно поговорить о том, что произошло вчера. Я, вчера, Катюш, я… — начал он, торопясь и сбиваясь.       Блокнот выскользнул на стол. Катерина сглотнула.       — Не о чем говорить, — перебила она вдруг резко, чего себе никогда не позволяла с шефом. — Работать надо, японцы скоро приедут.       И она показательно хлопнула блокнот на его законное место, подтянула кресло и села за ноутбук.       — Да к черту японцев, Катя! — рыкнул Андрей, и Катерина вздрогнула. — Прости. Посмотри на меня, пожалуйста.        Катерина посопротивлялась сама себе, но голову подняла. Глаза её были несчастными. Жданов чувствовал себя идиотом. Стянул очки, засунул в карман пиджака. Какого черта он вообще оправдывается? Это же его Катька, она должна понять!       — Кать, послушай. Я знаю, что тебя кто-то когда-то обидел. Знаю, что ты поэтому никому не доверяешь. Я думал, что ты мне веришь, и что…       Пушкарёву заливало мучительной краской стыда и злости — то ли на него, то ли на себя. Он так просто говорил такие страшные вещи о ней, так легко доверял словам то, в чём она признаться себе не могла даже в мыслях! И от этого было плохо, и в желудке рождалось муторное чувство, и сжималось горло, как перед всхлипом. От стыда хотелось плакать, но Жданов ничего этого не понимал. То, что Жданову казалось милым или требующим защиты и терпения, Кате виделось собственной неполноценностью. Ей казалось, что он выставляет под яркие солнечные лучи всё её уродство — и телесное, и душевное.       — Андрей Павлович, — голосом с плохо сдерживаемой болью начала Катя, и он умолк, — вам нужно работать, и мне нужно работать. Оставьте меня, пожалуйста, у вас есть ваш кабинет.       Она решительно указала рукой на выход, поджала губы, упрямо наклонила голову, и лицо Андрея дернулось. Вот так, значит, да? Ну и черт с тобой, Пушкарёва! Он крутнулся на каблуках, уже открыл двери, но с грохотом закрыл их и повернулся к помощнице. Да какого, вообще!       — Можешь думать об мне что угодно, но я не буду извиняться за то, что поцеловал тебя, — сердито заявил он. — Я, наверное, был не прав. Но извиняться я за это не буду, это, чёрт возьми, глупо! Целовать женщин — это нормально, Катя!       Катерина подлетела к нему рассерженной перепелкой, едва не упав начальству на грудь с разгону, но вовремя затормозила. Задохнулась возмущением.       — Женщина — не человек, да?! Хочу — целую, хочу — танцую, хочу — сни…       Она осеклась, втянула воздух открытым ртом, посмотрела на него огромными дикими глазами. Андрей выжидающе молчал.       — Кать, я всё испортил? — спросил он тихо. Она молчала и смотрела в сторону. — А давай сделаем вид, что ничего не было, а? Я не обижу тебя. Катя, прости меня, пожалуйста. Катюш…       Он протянул ей руку, но Пушкарёва ему свою не подала. Смотрела на его большую ладонь и хмурилась. Жданов мысленно выругался. Стоял и разглядывал её, и насколько было бы проще, если бы Катя была обычной девушкой — он бы сейчас как обнял бы её, да как поцеловал, и она всё бы поняла. Да этой ситуации вообще бы не было, потому что обычная девушка, когда её целуют, не злится и не обижается, она понимает, что… Что, собственно? Что опять происходит, Жданов?       Андрею стало страшно. Перед ним стояла женщина, которую он хотел поцеловать, и этой женщиной была их Катя Пушкарёва. Было от чего испугаться! И он сбежал из каморки. Катя, выдохнув, села за компьютер, опустила голову на стол. Она уже ничего не понимала ни в себе, ни в нём.       Японки были пунктуальны до секунды. Вошли нежными журавушками, радостно приветствовали Жданова и Ко. Сегодня их синхронист был русским — господин Танака, к сожалению, попал в больницу перед самым вылетом.       — Ребров, Алексей, — представился немолодой переводчик с военной выправкой, пожал руки Жданову и Малиновскому, не моргнув глазом поцеловал руку Катерине. Пушкарёва, как обычно, напряглась, побледнела и тяжело выдохнула. У наблюдавшего за ней Жданова вдруг изменилось лицо. Он как-то коварно ухмыльнулся и совершенно довольный собой повёл японок в зал для показов.       — Нет, сегодня у нас важная делегация, — неслась за ними Виноградова с зажатым плечом телефоном и стопкой ярких бумажек в руках — разработок для японский партнёров. — Да, Миш, завтра в десять можно будет. Позвони моей Илоне, пусть ничего не записывает на это время, а то я опять забуду ей сказать. Да, ага. Все, давай, занята.       Юлиана плюхнула буклеты на стул и пошла знакомиться с журавушками. Когда все, включая Зорькина, собрались, и начался показ, Малиновский шепнул на ухо Андрею:       — А шо это мы сияем, будто нас-таки долго начищали полиролем?       — Малина, смотри показ, — с улыбкой ответил Жданов.       — Ты понимаешь, что я твое молчание долго терпеть не буду, я все равно найду способ тебя расколоть, — пообещал друг и сел ровно на стуле.       Андрей улыбнулся. Ну что ему объяснять, балбесу? Что Катька чуть в обморок не упала, когда ей руку поцеловал переводчик Ребров, а когда Жданов сминал её теплые губы и сжимал плечи, и не давал отстраниться — она даже не испугалась толком?