Проклятье

Сергею становилось все хуже и хуже. После того случая, когда он их реально чуть не угробил, разогнавшись на машине, Зимина стала с завидной регулярностью получать звонки из клиники - пациент Глухарев подрался с соседом по палате, пациент Глухарев вынес дверь, пациент Глухарев предпринял попытку самовольного ухода, пациент Глухарев пронес в больницу алкоголь, пациент Глухарев выбросил еду в окно… Зимина сжала карандаш, даже не заметив, как хрустнул, впиваясь в ладонь. Будто током прошибло - это же ведь она сама упрятала его в эту чертову клинику! Может надо было найти левого врача, оставить дома и справились бы как-нибудь. А так, все с каждым разом становилось только запутаннее и страшнее. Еще и детей никак не могла помочь ему вернуть. Найти на Авдеева что-то существенное никак не получалось, хотя старалась, пробивала по всем каналам, не говоря уже о плотной слежке, установлленой ребятами. Но зацепиться было не за что. Получается, что она просто разрушила Сергею жизнь. Жил он себе спокойно – жена, двое детей, красивый дом, машина, хорошая работа. И тут на скользкой дороге подвернулась ему бывшая начальница и любовница. Как проклятье наложила! - Разве бывают такие случайности?! И еще вот это… Рука бессознательно скользнула вниз, к животу. «Это» она все никак не решалась назвать ребенком, своим ребенком. Никак не решалась ни принять, ни отторгнуть. Понимала, что у него не будет нормальной семьи, не будет нормальной матери и уж тем более нормального отца. Понимала, что беременной на большом сроке будет выглядеть нелепо и жалко. Понимала, что никто не примет ее поступок – ни мама, ни сын, ни подруги, а кто-то и вовсе покрутит пальцем у виска. Понимала, что возможно уйдет из отдела и больше не сможет вернуться обратно. Понимала, что он может родиться нездоровым, как и ее собственное здоровье может быть подорвано. Понимала, что в собственной душе мало осталось любви, нежности и терпения. Но… пойти и убить не могла тоже. Еще раз убить. Вот так, совсем ни за что… Это при том, что собственное состояние оставляло желать лучшего - тошнота изматывала круглые сутки, справиться со слабостью не получалось даже с помощью сна и витаминов, постоянно хотелось не то, что плакать, а реветь белугой. Но, как обычно, чаще всего просто глотала эти непролитые слезы. Мучали мысли о том, что и сама не лучше Авдеева. Он не позволял Сергею видеться с детьми, но и она ничего не собиралась говорить ему о том ребенке, которого носила под сердцем. Еще в голове сидела мысль, что никак не интересуется жизнью сына и даже с девушкой его, которая живет в соседней комнате, ни разу толком не поговорила. И с мамой редко общалась, а ведь она постоянно жалуется на невнимание, скуку и новые болячки. И еще Ткачев. Паша… Здесь было все совсем больно и странно. Нарочно не позволяла себе думать о времени, проведенном с ним, о том, какой непозволительно живой чувствовала себя тогда, рядом с ним, как было хорошо, горячо, нежно и волнующе. Но продолжаться долго так не могло, тем более с учетом нынешней ситуации. Поэтому единственное, чего хотела для него – покоя и нормальной жизни, обыкновенного человеческого счастья. А этого он точно не получит рядом с ней и работая в этом чертовом отделе… Да, еще был и отдел, в котором постоянно что-то происходило, требовало внимания, быстрой реакции, жестких решений, кучи муторной бюрократической возни. - Проклятье какое-то…, - снова проговорила сама себе в пустоте уже темнеющего кабинета. Потянулась к настольной лампе и тут же вздрогнула от звонка телефона. - Ирина Сергеевна, - голос Тарасова звучал натянуто и глухо, что не предвещало ничего хорошего. – Сергей, он… сегодня совершил попытку суицида. В коме сейчас. - К..каким образом? - Сказали таблеток наглотался. - Таблеток? – Ирина, почувствовав, как сбивается дыхание, взяла паузу, чтобы выровнять голос. – Коля, в клиниках, а тем более в таких, таблетки не валяются в доступности для нестабильных пациентов! Что произошло там?! - Точно ничего не говорят, я не знаю. Может вам скажут. Врач, наверное, позвонит сейчас. И дальше была череда звонков, которые связывало лишь два слова «суицид» и «кома». Бред какой-то. За что?! Почему все так?! - Вы приедете? - Нет. Смотреть в своей жизни третий раз на кому Глухарева… нет, на это у нее точно не было сил. Ирина долго сидела, уставившись на карту района, прикрепленную напротив стола, пока тишину не взрезал еще один звонок. Незнакомый номер. И бархатный мужской голос. - Я надеюсь теперь вы успокоитесь? Глухарев превратился в «овощ» и дети ему теперь ни к чему. Он их даже не узнает. - Кто это? – хотя прекрасно знала ответ. - У Сергея было все. Но он почему-то предпочел это променять на вас. Убил мою дочь. Вы знаете, я вас не виню. Вы не виноваты. Вы - красивая женщина, а красивые женщины не должны страдать. Даже если они работают в ментовке. До свиданья, Ирина Сергеевна. Надеюсь, вы меня правильно поняли. Яростный протест, негодование, возмущение – что-то больно натянулось до предела внутри нее и вдруг порвалось со звоном, затопившем все внутренности. Ирина медленно перевела взгляд на цифры времени на телефоне, понимая, что прошло много времени, что уже десятый час ночи. Решительно встала и тут же охнув, рухнула обратно в кресло. Низ живота пронзило острой болью, а между ног вдруг стало влажно и горячо. - Нет… Дрожащими руками набрала номер скорой. - Зимина. Ирина Сергеевна… Адрес… Да… сейчас… беременность…срок 11 недель… в здание не заходите. Я сама выйду. Я сказала, я сама.