Истоки / Origins

------------------------ Тени Прошлого ------------------------ Когда Предки впервые заговорили со мной, мне было одиннадцать солнц пересекших море. Я жил в деревянном пристанище, которое миссионеры из Ориата называли «хижиной», со своей семьей. Стены из прочного бронзового дерева, крыша покрыта тростником беро и плетеным льном. Летом мы спали под звездами, зимой жгли дымящиеся дрова ради тепла и наполняли дни между ними жизнью. Охота на рыбу в сияющих от солнца морях, игра на воинских путях в джунглях, сбор урожая живительного корня карумо с богатой, темной земли — всегда было что-то, что нужно сделать на острове, и оно делалось, так как делали мои предки и их предки до них. День, когда я услышал их голоса, начался просто. Утром я помогал Тете и Дяде в саду, жег связки растений по кругу, чтобы держать гусениц подальше от него. Потерять урожай карумо означало бы проводить долгие зимние ночи слушая громыхание своего живота, и поэтому я смотрел на дымящиеся кучки растений, не мигая. Ни одна гусеница не пролезла к тому времени когда пришел Дядя, чтобы проверить мой круг, и я пошел играть с друзьями. О, какими воинами мы были в наших умах. Могучий Кахораки, уже достаточно высокий, чтобы взобраться на бронзовое дерево используя только руки и ноги; стремительная Атирина, ее смеющееся лицо мелькало среди папоротников; умный Молани, всегда готовый к тому, чтобы заставить нас смеяться или думать. Вместе мы преследовали гигантских птиц и сурков острова, планировали тщательно продуманные набеги, чтобы принести славу нашим именам, и плыли по волнам. Большую часть дней мы собирались в нашем древесном форте, ветхом скоплении переплетенных ветвей и очищенной коряги в первом пологе леса бронзовых деревьев вблизи деревни, в нашем небесном дворце, из которого мы могли планировать мероприятия дня. Мы были в форте и спорили о том, будет ли кража одежд миссионера из Ориата нарушением традиций или нет, когда я вдруг заметил безмолвие птиц. Обычно их шумный щебет эхом проникал через полог, настолько они привыкли к нашему присутствию, однако воздух был настораживающее тих. В тот же миг я рубанул рукой у рта в нашем сигнале затаиться. Остальные трое перестали говорить, их глаза устремились на меня, и тогда я услышал голоса ниже. — Ты уверен в этом пути? — Да, это как раз за этим подъемом. Жирная деревня без воинов, они все ловят рыбу днем. Многое можно разграбить, пока их нет. — Я не вижу деревни. — Хочешь быть главным? А? Звуки небольшой потасовки. — Я так не думаю. Мы идем туда, куда я говорю, и я говорю, что деревня находится за этим подъемом. Давай, мы должны поторопиться, до того как воины вернутся. Я посмотрел через край нашего гнезда, стараясь не раскрыть себя. Под нами небольшая группа мужчин проталкивалась через джунгли, дубинки и каменные топоры небрежно удерживались в их руках. Их татуировки обозначали их как Ран Гуара, племя на две долины вниз. У нас был кровный долг к Ран Гуара. Я посмотрел на своих друзей, все трое подкрались ближе ко мне. Они уставились в ответ, широко раскрыв глаза. — Что мы должны делать? — Молани обратился ко мне. Я не знал. Что мы, дети, можем сделать против взрослых воинов, тренированных для битвы? Я беспокойно переместился, мой локоть зацепился за зазубренный край одной из веток. Кровь просочилась из пореза, и тогда я услышал слова хоровой гармонии в своем разуме. Хватай эту ветку. Падай на их лидера сверху. Ты убьешь его при приземлении. Используй его тело, чтобы смягчить свое падение, тогда повернись и убей другого. Остальные будут бежать от страха. Это было будто еще один голос в моей голове, не мой собственный. Голос Предков. Я знал что я должен делать. — Предки направляют меня, — я прошептал, глядя на Молани. Потянувшись вниз, я вырвал расколотый кусок дерева из нашего ветхого насеста, его обветренная поверхность удобно располагалась в моей руке. Без задержек, без мыслей, я выпрыгнул из нашего насеста, мой взгляд нацелился на командира рейд-группы внизу. Его голова росла в моем обзоре, пока не казалось, что я почти вижу плетеные волосы на его скальпе. Тогда я заорал боевой клич и взмахом обрушил тяжелую дубину вниз. Его скальп раскололся под моим ударом, мои колени впечатались ему в спину, и мы вместе врезались в сырую землю, его мозги разлетелись пятнами розового и серого цвета. Я снова взревел и выпрямился, вращая дубиной в направлении головы другого воина слева от меня. Его глаза расширились от потрясения, а затем распахнулись от силы моего удара, кровь и желчь брызнули из его рта. Он рухнул как подкошенный, и оставшиеся три рейдера ринулись обратно тем же путем которым шли, бросая оружие в спешке. Ликование, льющееся по моим венам, было непохоже ни на что, что я когда-либо чувствовал раньше. Звук казался громче, солнечный свет ярче, всю моя кожа покалывало жаром и яростью. Я чувствовал себя богом. Мои друзья думали, что я вернусь в укрытие. Так мне они потом сказали. Предки думали иначе. Теперь преследуй их. Очисти земли от них. Я начал гнаться за убегающими налетчиками, легко отслеживая их паническое бегство сквозь подлесок, схватив по пути топор. Я знал этот лес, его пути, и совсем не понадобилось времени, чтобы поймать третьего налетчика, мои ноги летели словно ветер. Его тяжелое дыхание сменилось удивленным хрипом удара, а затем молчанием смерти, когда мой топор расколол его позвоночник пополам. Я вырвал каменный край из его спины и продолжил погоню. Четвертый умер, как третий, гибель труса не стоит внимания богов. Только пятый осмелился повернуться ко мне лицом, и я засмеялся с шокированного выражения в его глазах, когда он увидел мой возраст. Я дал ему смерть воина, отсекая его голову от его тела шепчущим взмахом, который окрасил ярко-зеленые листья в блестящий красный, а затем провыл о своем триумфе в небо. Пронзительные крики птиц ответили мне, и я знал, что Предки были довольны. ------------------------------------------------- Я нашел остальных в бронзовом дереве целыми и невредимыми, и мы вернулись в деревню, запекшаяся кровь покрывала мое лице и руки в сохнущими потеками багрянца. Я нес с собой голову последнего рейдера в доказательство подлости Ран Гуары, мои друзья сопровождали меня сжимая в руках подобранное оружие, однако я ощущал их нервозность. Пальцы Кахораки дрожали вокруг дубины в его руках, в то время как Молани и Атирина бросали взгляды куда угодно, но не на меня, однако у меня не было презрения к ним. Они были моей семьей, и, как я узнал позже, Предки не обращались с большинством. Когда мы прибыли, мужчины еще не вернулись с моря, и поэтому Тетя Кайлио была той кто увидел нас первым. Она уронила свои садовые инструменты и бросилась к нам с громким возгласом. Остальные трое выпустили оружие и подбежали к ней, крепко обняв ее ноги. Я стоял один, горячее солнце пекло в мою шею и спину, мухи жужжали обо мне ленивыми налетами. — Дети! Что произошло?! Что ты держи… это голова? — Ран Гуара послала рейд-отряд, — ответил я, — Пятеро, которые считали себя воинами, но умерли как трусы. Они планировали застать деревню врасплох. Вместо этого они стали теми кто попались. — Как… ты убил пять воинов? Взрослых мужчины? — Да. — Вы все действовали сообща? Это принесет много славы вашим семьям. — Это был только я, — сказал я с хвастливой гордостью ребенка. — Он сказал, что Предки говорили с ним, — медленно добавил Кахораки, не поднимая глаз. Странное выражение пересекло темные черты лица Тети Кайлио. Она посмотрела вниз на голову, раскачивающуюся в моей хватке, затем снова посмотрела на меня, пожевывая внутреннюю часть губы, как будто принимала решение. — Пойдем, дитя, — сказала она внезапно, осторожно расцепляя руки других. Она жестом пригласила меня следовать, — Я должна отвести тебя к Старейшине Хухаве. Остальные, приведите себя в порядок и найдите своих матерей — они захотят узнать, что вы не пострадали, прежде чем молва распространится. Скажите им, куда мы ушли, чтобы они могли рассказать остальным. Молани, Атирина и Кахораки разбежались, их бегущие ноги поднимали грязь и пыль. Я посмотрел на тетю Кайлио в замешательстве. Старейшина Хухава была замкнутой личностью, которую едва ли можно было встретить, если только кому-то не понадобилось снять проклятие или сделать ритуальную татуировку на теле. — Старейшина? Но она живет в половине дня ходьбы. — Тогда хорошо, что у нас еще осталась половина дня, — бодро сказала тетя Кайлио, наклоняясь, чтобы собрать оружие. — Вот. Возьми это, — Она сунула топор в мою свободную руку, его тяжесть казалась естественно располагалась в моей ладони, затем отнесла остальное внутрь домика. Когда она вышла, она несла с собой длинный лук из светлого дерева, примерно такой же длинный, как была она сама, и колчан стрел, закрепленный за ее спиной, блестящие перья птиц амо, выглядывали из-за ее плеча. Единственный раз, когда я видел ее с луком раньше, был на охоте на диких свиней острова, оружие дальнего боя было запрещено для мужчин. Не говоря ни слова, она отправилась в джунгли, ее шаги были длинными и уверенными. Я прыгнул, чтобы не отставать. Вместе мы шли по неотчетливой тропе через затененные глубины под деревьями, звуки жизни окружали нас. Любопытство терзало мой язык. — Почему мы идем к старейшине, Тетя? Я сделал что-то неправильно? Она вздохнула. — Нет, дитя, ты не сделал ничего неправильного. Скажи мне, слышал ли ты ты о Тукохаме? Я замешкался. Я слышал, как люди говорили о Тукохаме, боге войны, вокруг костров ночью, когда свободно тек забродивший сок и язык ослабевал. Люди будут говорить о нем тихим голосом, о кровавом пути, который он и те, кого он выбрал, прокладывали по всему миру. Однажды ночью Паорамо, один из рыбаков, которые регулярно пили забродивший сок, громко заявил о своем презрении к «кроваворукому Тукохаме» и о том, что он не боится бога, чьи немногие последователи проводили все свое время, высматривая в море мужчин, а не рыбу. Другие утихомирили его мрачными взглядами друг на друга, и в течение следующего месяца сети Паорамо не приносили ничего, кроме гниющих крабов, их раковины были заполнены темно-красными червями, пока он не упал на живот, чтобы попросить прощения у старейшины Хухавы. Я не знал, почему никто не говорил о Тукохаме, как о других богах. — Я слышал, как люди говорят, что он бог войны. Паорамо однажды говорил о нем плохо. — Паорамо — пьяный идиот, и ему повезло, что все что он поймал было всего лишь гнилыми крабами. Ты прав, дитя, что Тукохама — бог войны, но настоящая война, которую он ведет, против мира за пределами островов. — За пределами…? Тетя Кайлио жестом призвала к тишине и мы проскользнули мимо дикого кабана, его пыхтящее ворчания медленно исчезали позади нас. Спустя время она возобновила разговор. — Да, дитя. За пределами. Остров, на котором мы живем, является частью гораздо большего мира, который постоянно стремится поработить нас. Не в насильственном изменении набегов, а в истинном порабощении — потери себя. Есть великая Империя, остатки той что была гораздо большей, и она постоянно нападает на наши берега, чтобы украсть жизни и дух нашего народа. — Земля, на которую напал Каом? — Да. Несколько веков назад Каом путешествовал к этой земле. Он доверился их медовым речам, ходил по их испорченной почве, и никто не знает что случилось с ним и теми, кем он руководил. Рассказы Хирри говорят о «черном духе, совращающем путь Каруи», но не более того. Она тихо зашипела в недовольстве, косы на небритой стороне ее головы качались из стороны в сторону. — Каом был дураком, точно как Паорамо. Он думал защитить остров, захватив мир. Он покусился на слишком многое. Тукохама не тратит свою ярость на других Каруи и не поддерживает слепых амбиций. Он хранит ее для защиты наших людей. Я был поражен этим. Каому поклонялись почти как богу, и слышать, как тетя Кейлио говорит о нем так, противоречло всей нашей культуре. — Но все люди говорят, что Каом был величайшим воином, которого мы когда-либо знали. Он был королем. — Он был введен в заблуждение, и он смертельно ослабил нас. Люди говорят о славе, о доблести в битве, но чего мы добились от его завоеваний? Потеря поколения, наши лучшие воины исчезли в стране кошмаров, а выжившие отчаянно цепляются за эти острова, созревая добычей для большего подчинения. Намерения Каома, возможно, были чистыми, но он потерпел неудачу. Ориат снова смотрит на наши берега и мы имеем немногое для их защиты. Я покачал головой. Слова тети Кайлейо сбивали с толку. Я должен был подумать о них. — Это то, что Паорамо имел в виду, говоря что воины Тукохамы всегда наблюдают за морем? — Да. Быть сыном Тукохамы — значит посвятить свою жизнь защите Предков, защите этого острова. Я все еще не понимал. — Но какое это имеет отношение ко мне? Голос тети Кайлио стал мягким. — Сын Тукохамы поклялся защищать эту землю и тех, кто на ней. Он борется с гневом самого бога, и нет той битвы, которую он не будет вести ради защиты своего народа. Она остановилась, вздохнув. Это был первый раз, когда я увидел, тетю Кайлио испуганной. — Сын Тукохамы слышит голоса Предков и будет слышать их всегда, до самого последнего дня своей жизни. Конец которой всегда жесток. Мои шаги пошатнулись, слова, наконец, нашли свое место. — Тогда Я… — Да. Ты, дитя, слышал их голоса. Ты почувствовал кровавый угар. Вот почему я веду тебя к старейшине Хухаве. Мы провели остаток пути в тишине. ------------------------------------------------- Солнце стояло низко в небе, когда мы наконец добрались до пристанища старейшины Хухавы, опрятного собрания бревен и плетеных пальмовых листьев на скалистом утесе. Открывался вид на море внизу, гребни волн блестели в угасающем свете. Морские птицы ныряли и кружили в воздухе, их пронзительные крики отражались от черного камня. Топор оттягивал руку тяжестью, голова была не менее тяжела, ноги устали и болели. Моя прежняя энергия рассеялась, оставив на своем месте свинцовый груз онемения, пока я не почувствовал, что едва могу сделать еще один шаг. Тетя Кайлио повысила голос приветствуя пустые деревья. — Айахх, Старейшина, это Кайлио. Нам нужно поговорить. Фигура проявилась из пространства, которое, клянусь, было пустым десять секунд назад. Темно-черные косы падали с небритой стороны ее головы, и она держала длинный лук, похожий на тот, что несла тётя Кайлио, впрочем ее был заряжен, а тетива натянута. Лицо женщины среднего возраста было покрыто шрамами, морщины исходили из уголков ее рта и глаз. Увидев нас поближе, она медленно позволила напряжению покинуть тетиву и подошла, вернув стрелу в маленький колчан на спине. — Приветствую Кайлио. Дитя. Что привело вас сюда?» Я примостился на теплом камне, пока тетя Кайлио пересказала предшествующие события дня, мое внимание ослабевало. Казалось, спустя вечность после того как я преследовал вторгшихся воинов, и после долгого похода через джунгли мое тело потребовало отдыха. Мне пришлось приложить всю свою силу воли, чтобы тут же не уснуть. Постепенно я осознал, что Старейшина Хухава говорит обо мне, ее выражение лица было мрачным. -…должен остаться здесь. Другого выбора нет. Я уставился на нее, ее слова не имели никакого смысла для моего затуманенного истощением мозга. Она наклонилась и выдернула топор и голову из моих не сопротивляющихся рук. — Иди внутрь, дитя, и отдохни. На полу одеяло. Ты можешь использовать его. Сначала отмой себя. Почти беспомощный, я шагнул в хижину, слабый огонь едва освещал помещение. Глиняный кувшин с водой возле окна смыл кровь с моего лица и рук, и тогда я больше не мог сдерживать требования своего тела. Я упал на одеяло и сразу уснул. ------------------------------------------------- Я проснулся от лучей солнечного света, проникающих через деревянные планки окна, на мое лицо, морские птицы оглашали округу своими бесконечными криками снаружи. Мое тело чувствовало себя отдохнувшим, мой разум тоже. Зевнув, я принял сидячее положение, одеяло упало с моего тела. — Хорошо, дитя, ты проснулся. Некоторые нет, на следующее утро. Старейшина Хухава сидела со скрещенными ногами у огня, над ним жарилось маленькое животное. Соки шипели и сгорали там, где они капали в огонь. У нее на коленях была искусно вырезанная коробка, лица направленные друг к другу располагались по всей ее длине, почти казалось что их выражения движутся по их собственной воле, настолько искусно они были сделаны. Я почти чувствовал, что они заговорят со мной, если я буду смотреть на них достаточно долго. Голоса мудрости, знания, силы… Внезапные щелчки пальцев вернули мое внимание к Старейшине. Это было похоже на пробуждение от сна. — У тебя будет время осмотреть убежище душ позже. Не обученным опасно свободно общаться с ними. Как лава течет с горы, так и мы должны сформировать твой разум, чтобы безопасно направлять Предков. В противном случае… Она сделала взрывное движение рукой, и я кивнул. В детстве всех нам рассказывали о гневе Нгамаху, тлеющему жару, который живет под землей. В большинство дней она обитает в своей темной тюрьме, дремлет, но временами она вспоминает свои хитрости рук Леранго, и в те дни от ее ярости дрожат целые острова. Пар все еще поднимался из разрушенных остатков южного острова, хотя ярость Нгамаху прошла через него, когда Тетя и Дядя были моложе меня. Я не хотел в конечном итоге стать кратером. Старейшина Хухава сунула руку в сумку на поясе и достала небольшое зубило — приспособление, используемое для ритуальных татуировок. Это была белая как чайка кость, красиво выгравированная штриховка молитвенных символов темнела серым цветом на бледной кости. Она поманила меня. — Иди сюда, дитя. Ты совершил великое дело, первое из многих, и оно должно быть записано. Предки довольны. — Будет больно? — спросил я, стоя на коленях рядом с ней. — Да, — просто ответила она, — но настоящий воин не боится боли. Он заключает ее в объятия, как любовник. Она положила зубило мне на плечо и отвела назад маленький деревянный молоток. Край острия был на удивлением теплым на моей коже, как если бы кость все еще была живым существом, жаждущим моего прикосновения. — Он использует ее как оружие против своих врагов. Молоток опустился, зубило прорезало тонкую бороздку в моей плоти. Кровь потекла из разреза, ярко-красные бусинки, похожие на маленькие драгоценности. — Он принимает ее, всю до последнего ощущения, пока он не может принять больше, и все же он продолжает стойко переносить ее. Она окунула палец в деревянный ящик, который она назвала «убежищем душ», вытащив черную пастообразную субстанцию, и втерла ее в рану. Огонь вспыхнул в моем разуме, жжение, не похожее ни на что, что я когда-либо чувствовал. Это было похоже на саму сущность Нгамаху, уничтожающую все внутри моей плоти, пока не останется ничего, кроме пепла. Мое тело напряглось, но я не двигался, не кричал и не вздрагивал, потому что другое ощущение быстро подавляло боль. Это была ярость, раскаленная чистота полной свирепости, и эта ярость, пронизывающая меня, превратила пламя в ничто, заставив его казаться самой холодной ночью самой суровой зимы. Глядя вниз, я мог видеть темноту, проникающую в меня, распространяющуюся под моей кожей жадными завитками. Старейшина Хухава улыбнулась и снова положила зубило мне на плечо. — Истинный воин не боится боли, потому что боли не существует. Есть только жизнь и смерть, и ты будешь служить первой, пока вторая не потребует тебя. Ты сын Тукохамы. ------------------------------------------------- Старшине Хухаве понадобилось три захода солнца, чтобы закончить татуировку. Я не спал все время, выпивая только особый бульон, который она варила в полдень из таинственных ингредиентов, но его эффективность удерживания меня в сознании была довольно высока. Когда она наконец отложила зубило, все мое правое плечо, грудь и верхняя часть руки были покрыты чернильными вихрями воспоминаний, моя история была написана на моем теле. Я сжал ноющую руку, наблюдая, как изогнутые линии танцуют и крутятся, и в моем сердце поднималась гордость. Я посмотрел на нее, комната, казалось, плавала в моем видении. — Что теперь? Она посмотрела в ответ с непроницаемым выражением лица. — Теперь ты узнаешь о Китаве. Она хлопнула в ладоши, и комнату поглотила тьма. Не темнота ночи или сна, но темнота могилы, чистое отрицание света. Холодная тьма просачивалась сквозь мои кости. Добро пожаловать, дитя. Я давно не разговаривал с такими, как ты. — Что, где я? Кто вы? Я твой Предок, дитя. Ты слышал мой голос, не так ли? Я колебался. Этот голос не походил на хоровую гармонию других голосов, которые я слышал раньше. В этом голосе был… голод. Как будто он жаждал чего-то настолько скверного, что описать это — значит проклясть себя забвением. — Вы не звучите как мои Предки. Это были не твои Предки. Это слабые духи, которые будут сковывать тебя, удерживать от твоего истинного назначения. — Моего истинного назначения? Сила. Слава. Триумф. Все это ждет тебя. Разве ты не помнишь ощущение крови на своем лице? Внезапно я вернулся на поляну, последний воин на коленях передо мной, темные волосы закрывали его склоненное лицо. Я поднял свой топор высоко, восторг заполнил мой разум. Вскоре его череп украсит мой пояс рядом с другими, еще один символ моей доблести. Подождите. Какими другими? Я посмотрел на свой пояс. На нем были тысячи, миллионы черепов, каждый из которых улыбался ужасным оскалом смерти. Каждый Каруи, Молани и Кахораки среди них. Топор прыгнул в мою руку, будто одержимая вещь, и замахнулся вниз. С ревом в последний момент я отвел его в сторону от воина, уткнув его в землю. Тем не менее, он оставил маленькую борозду на его щеке, тонкая струйка крови неуклонно капала в почву. Его лицо оставалось скрытым. — Кто ты?! Я то, что ты желаешь. Я — сила взять то что ты хочешь, и принести опустошение всем, кто выступит против тебя. Воин исчез. На его месте лежала Атирина, ее лицо было повернуто от меня, ее загорелое тело изгибалось в местах, которых я никогда раньше не замечал. Она двинулась, чтобы прикрыться, и во мне поднялась волна эмоций, сильная потребность наполняла мои чресла. Улыбаясь, я потянулся к ней, намереваясь насытить свою похоть. Это было правильно. Так был устроен мир. Подождите Чей мир? Моя рука сомкнулась на ее набедренной повязке, и я зарычал. Атирина была мне как сестра! Это было запрещено; табу. Я пытался отстраниться, но моя рука не подчинялась мне. Кряхтя, я схватился другой рукой за запястье, мускулы дрожали от усилия. Мои ногти пронзили кожу моей предательской конечности, и багрянец просочился в виде четвертинок луны. В ярости я оторвал руку от нее, срывая с нее набедренную повязку. Атирина продолжала лежать, не двигаясь. — КТО ТЫ?! Я — всё, чем ты хочешь быть, но у тебя не хватает смелости признать. Я естественная кульминация этого мира и всего в нем. Сцены мелькали перед моими глазами — пламя прыгало по горящим деревням, кричащие люди падали от сверкающих топоров, кровавый угар битвы и резни. Нагроможденные груды драгоценных камней и золота, богато украшенное оружие и доспехи на стойках, комнаты, заполненные желающими женщинами. В каждой, чествование моей силы. Я — величие вечности, осколком, которой ты можешь обладать. Все, что тебе нужно сделать, это подчиниться. Позволить моей сущности направлять твой путь. Изображения мелькали быстрее и быстрее, тошнотворное проявление развращения. Скривившись, я прикусил щеку. Железно-соленый привкус крови заполнил мой рот, и я нырнул в боль, ища ярость, которая лежала на другой стороне. Ты думаешь бросить мне вызов? Ты думаешь справиться с болью и повернуть ее против меня? Бесчисленные смерти пронзили меня, каждая моя собственная. Ледяной укус льда, шокирующие вспышки молнии, огонь, сжигающий мои волосы и глаза, булавы и мечи и вещи являющиеся наполовину плотью и наполовину кошмаром, отрывающие меня от конечность за конечностью, и все это сопровождалось смехом смерти в моих ушах. МОЙ МИР ЭТО БОЛЬ, И ТЫ ПОДЧИНИШЬСЯ. Мне казалось, что мое сердце собирается лопнуть. Крича, я принял все это, позволяя течь по моему телу, позволяя смести мой страх приливной волной агонии, пока, наконец, я не вышел с другой стороны, в спокойный центр глаза урагана. — НИКОГДА, — сказал я, и мой голос был не просто моим собственным, отголоски огромного и ужасного присутствия, пронизывали это слово. Сцены внезапно прекратились, и я снова оказался в темноте. Так ты говоришь сейчас, но у меня есть терпение. Мой голод никогда не спит. — Кто… ты… — прохрипел я, падая на колени, мои ноги подгибались. Я тьма под миром. Я умирающее дыхание звезд. Я тот, кто пирует, и мы встретимся снова, сын моего брата. О да. Мир снова появился, и последнее, что я увидел перед тем, как потерять сознание, была растянутая фигура Старейшины Хухавы, ее одежда была сорвана с ее тела, неглубокий порез на ее щеке сочился кровью с ее дергающегося лица. ------------------------------------------------- В следующий раз, когда я проснулся, все мое тело ощущалось так, словно по нему потоптались островные свиньи. Я зашипел от боли, медленно сгибая себя в сидячее положение на полу. Старейшина Хухава снова села за огонь напротив меня, красный шрам пересекал ее левую щеку. — Что… что случилось… — Мой голос был дрожащим, слабым. — Ты узнал о Китаве, темном духе. Не все, кто сталкивается с ним, выживают. — Вас… Я… Она покачала головой. — Если бы ты уступил ему, один или оба из нас были бы мертвы, и тебе было бы все равно. То, что ты можешь задать вопрос, означает, что ты знаешь ответ. Я вздрогнул. — Значит боги реальны. Она засмеялась, звучало поразительно неуместно. — Конечно, они реальны. До бремени Империи мы регулярно с ними общались. Теперь это сложнее, но это не отменяет их существования. Предки ведут нас, а взамен направляются богами. — А как же Китава? Он сказал, что также был Предком. Смех Старейшины Хухавы угас. — Темный дух принадлежит к Каруи, да, но он является извращением Пути Каруи. Следовать его голосу — значит кормить его своей вечной душой, и каждый пир даст ему больше сил. Если он когда-нибудь станет достаточно сильным, он сломает свои цепи и поглотит этот мир. Ты всегда должен помнить о его искушении. Я припомнил видения. — Я не думаю, что когда-либо забуду. Что теперь со мной будет? Старейшина Хухава неуверенно поднялась на ноги. — Теперь ты отправишься обратно в деревню и будешь учиться у тамошних воинов. Они научат тебя, как сражаться, как использовать топор и дубину, чтобы раскидывать твоих врагов, но ты всегда должен помнить свое назначение. Ты должен помнить, что ты сын Тукохамы, и что настоящие враги — это те, кто разрушает Путь Каруи. В тебе есть сила, которую я не видела более нигде, но Китава тоже жаждет этой силы. Ты должен хранить ее от него. — Я буду, — Я пообещал. Конечно, тогда я был еще молод и глуп. ------------------------------------------------- Времена года сменяли друг друга, как и всегда, и я рос, как возрастом, так и знаниями. Я занял свое место среди воинов деревни и быстро превзошел их по боевым навыкам и размерам, в конечном итоге став военачальником. Моя дубина отбивала нерегулярные набеги Ран Гуары, обеспечивая безопасность и процветание нашего острова Нгакурамакои, и мы периодически совершали набеги на них в ответ, ради еды, оружия и женщин. В битвах с Ран Гуара я калечил, но не убивал, вспоминая слова тети Кайлио, старейшины Хухавы и ожидающую тьму внизу. Другие Каруи не были моими врагами, поэтому я сдерживал ярость. Об альтернативе и думать не стоило. Мои друзья росли со мной. Высокий Кахораки присоединился к рыбацким лодкам, осваивая волны и приливы, и его сети разбухали изобилием моря. Молани и Атирина ухаживали за почвой и деревьями, выращивая съедобные корни весной и летом, изготавливая прекрасные инструменты и игрушки зимними ночами в их пристанище, всегда улыбаясь друг другу, любя своих детей. Мне были нужны их инструменты и игрушки, потому что у меня была своя семья. Прекрасная Талеа, моя жена, была взята из Ран-Гуары моей собственной рукой во время моего первого рейда в качестве военного лидера. Сначала она боролась, соблюдая обычаи и поддерживая приличие, но в тот момент, когда мы встретились глазами, мы поняли, что предназначены друг для друга, судьба подтвердилась с рождением нашего первого сына Капы и нашего второго Мани. Я поклялся, что мы станем для них родителями, какими Тетя Кайлио и Дядя Туало были для меня, обещанием безопасности, защиты. Тетя и Дядя скончались от болезни несколько лет назад, их тела были отданы птицам, но я все еще помнил их лица и почитал их память. Жизнь была хороша, Предки молчали, до того дня, когда это стало не так. ------------------------------------------------- Ночь была темной, несколько огней все еще мягко светились среди сгруппированных хижин деревни, когда началась атака. Моим первым оповещением стал боевой клич нашего сторожа, наблюдающего за берегом, а затем его предсмертное бульканье. Я вскочил с кровати и схватил дубинку, пропитанная потом древесина, как всегда, удобно лежала в моих руках. Я посмотрел на Талею. — Защищай детей, жена. Ран Гуара не атакуют в ночи. Это что-то другое. — Отгони их, — сказала она, хватая лук, ее лицо выражало свирепость, — кем бы они ни были. Ты сын Тукохамы. Покажи им силу Каруи. — Предки направят меня. Береги себя. Она не ответила, занятая, снаряжением лука, и я выбежал на улицу. Вдалеке внезапно расцвело пламя у жилищ возле пляжа, и я услышал незнакомые голоса, говорящие резким языком. Ориатцы. Я изменил направление в сторону вторженцев и выскочил среди них из темноты, ноги бесшумно приземлились на все еще теплый песок. Мой первый удар превратил лицо в окровавленные развалины, мой второй сокрушил нагрудник настолько сильно, что металлические осколки вонзились в сердце несчастного солдата. Ко мне мелькнуло копье, его наконечник отбрасывал блики в мерцающем свете, и я повернулся в сторону, превращая смертельный удар в неглубокую царапину вдоль моих ребер. В моем сознании расцвела боль, и я оскалил зубы в дикой усмешке. Мгновение спустя боль утихла, сменившись привычной яростью. Гони их перед собой. Круши их черепа. Защити своих людей. Завывая, я повернулся к остальным солдатам, моя дубина вращалась, как вихрь, и смерть пролегала там, где я проходил. Их черные доспехи не могли противостоять силе моих ударов, их позолоченное оружие не могло сделать больше, помимо подталкивания меня к большей свирепости. Боевой ропот вскоре сменился мольбами о милосердии, но у меня не было милосердия. Каруи должны быть защищены, и Тукохама избрал меня. Именно тогда я услышал крики. Они раздавались позади меня, с поселения. Это не были крики Ориатцев. ------------------------------------------------- Я побежал назад по песчаной почве, мои руки и ноги кипели, горячие иглы кололи мои легкие. Я игнорировал все это и бежал быстрее, бесперестанно толкая свое тело, страшась времени требуемого на возвращение. Первым телом, которое я увидел, был Кахораки. Два копья прикололи его к земле, пронзив его грудь, тонкий нож для потрошения лежал возле его вытянутой руки. Кровь покрывала всю его длину, и среди деревьев был труп Ориатца с расширяющимся разрывом пересекающим его глотку. Я не мог тратить время на скорбь. Следующее тело принадлежало Молани, треснувшая половина косы, все еще сжималась в его руках, его обезглавленный труп лежал рядом с аккуратно разделенными пополам половинами очередного Ориатца, внутренности которого вывалились наружу словно черви. Сразу за ним еще двое Ориатцев покоились в тишине смерти, из их глазниц аккуратно прорастали стрелы, а затем вокруг изгиба тропы появилась разоренная плоть Атирины, гротескные раны омрачали ее стройную форму, осколки сломанного лука были разбросаны вокруг нее. Я клял себя и бежал быстрее. Больше тел было ориентирами моего пути, как Ориатцев, так и Каруи, мужчины и женщины, которых я знал всю свою жизнь, безжалостно вырезаны мясниками в черных доспехах. Ярость внутри меня росла и росла, пока не почувствовалось, будто мир раскалывается от силы моих ударов ногами, но это было ничем по сравнению с видом того, что я узрел в следующее мгновение. Женщина в красном, черты ее лица скрыты за маской, злая радость танцует в затемненных глазницах ее глаз, пока она рассекает все еще живое тело, оно кричит душераздирающе и пронзительно. Мужчина в белых одеждах с красной отделкой, молния трещит в его кулаке, ударяя по груди Талеи, моей жене, кровь льется из ее открытого рта, ее глаза меркнут и теряют свет. Темноволосый мужчина в черных доспехах, маленькие шрамы на правом виске, огненные шары рвутся сквозь воздух из его скипетра, груды пепла там, где когда-то стояли дети. Я увидел это, и напор внутри меня стало неустойчивым и резким, угрожая разбить мой разум, как плохо выдутое стекло. Я не мог дышать. Я не мог думать. Этот солдат. Позади них. Убей его, тихо. Голос был знакомым. Я не мог думать. Я делал, как он говорил. Хорошо. Теперь возьми драгоценный камень из его брони. Я смотрел на свою руку, будто с расстояния, она потянулась к зеленому драгоценному камню, установленному в нагруднике теперь уже трупа. Мои пальцы сомкнулись вокруг него. Хорошо. Я думал, что знал ярость раньше. Я думал, что Тукохама заполнял мои вены. Я ошибался. Я принял тень за солнце. Я прикоснулся к изумрудным краям камня, и огонь творения взорвался в моих глазах. Всеобъемлющая, всепоглощающая потребность уничтожить то, что окружало меня, искупаться в крови мира, пока ненасытное стремление к насилию не положит конец всему. Я смутно почувствовал, как из носа и ушей потекла теплая жидкость, но проигнорировал это как неважное. Был только гнев, чистый и полнейший. Очень хорошо. Теперь убей их. Тогда женщина заговорила. — Смотри, Доминус. У одного из дикарей драгоценность. Должна ли я прикончить его? — Нет. Этот… может пригодится. Захвати его живьем. Она указала на кольцо солдат, которые незаметно подкрались ко мне сзади, и они продвинулись вперед, щиты и клинки осторожно держались впереди. Я смеялся и смеялся, и смеялся, и красный туман, окрашивающий мои глаза, смеялся вместе со мной. Когда я двинулся, мне показалось, что они застыли в янтаре, только начинающие попытки блокировать или парировать, когда моя дубина, кулак или нога уже наносили удары. Их челюсти крошились, их кости ломались, их глаза расширялись от страха, и каждый раз, когда я убивал одного, ярость внутри меня возобновлялась, прилив энергии давал мне новую жизненную силу. Камень, казалось, слился с моей рукой, его зеленый свет проливался между моими сжатыми пальцами, и я использовал его так же, как оружие, как я делал с дубиной, и любой другую часть своего тела. Да. Убей их всех. Пируй на их плоти, позволь этому направлять тебя вперед. Только начав я осознал, что все солдаты уже мертвы, и остались только три другие фигуры. Я подошел к ним, кровь капала со всего моего тела, часть была моей собственной. Тот, кто посередине, Доминус, с любопытством посмотрел на меня, а другой, тот, кто был в черных доспехах, вздрогнул. Женщина твердо стояла рядом со своим соотечественником в робе. — Видишь, Паети? Хотя это всего лишь дикарь, он все же обладает врожденным пониманием этого драгоценного камня. В этих людях есть что-то, что мы сможем понять если работа будет продолжена. Вот почему мы должны взять эти острова. — Это все хорошо, мой лорд, но что мы будем делать с этим, что перед нами? — Дикарь раб своих желаний, моя дорогая. Ключ в том, чтобы знать, как затягивать цепи. Убей их! Возьми из черепа! Я почти достиг тройки негодяев, когда Доминус сделал жест, и передо мной поднялась стена из чистого льда. Взревев, я разбил ее, но потом еще одна поднялась, и другая. Я крушил их своей дубиной, а когда она сломалась, своими кулаками, но я мог чувствовать как жизненная сила покидает мои конечности. Ярость угасала, а вместе с ней и моя жизнь. Наконец возникла еще одна ледяная стена, и я ничего не мог сделать, кроме как опуститься на колени в изнеможении. Драгоценный камень выпал из моих обессиленных пальцев. Ты слаб. Какой стыд. Ты подвел своих людей. Ты подвел свою семью. Ты подвел своих предков. — Нет! Я хотел провопить слово в небо, но оно прозвучало как хрип, последний вздох тела выжатого до последнего. Я свалился на бок. Если ты хочешь отомстить, ты должен стать сильнее. Ты должен слушать меня. Своего Предка. Я покажу тебе Путь. — Я буду, — я задыхался, залитый кровью песок упирался в мое лицо, — Я отомщу. Я буду следовать Пути. Покажи мне. Голос ничего не сказал, и тогда мой мир обратился тьмой. Последний звук, который я помню, был звоном оков. ------------------------------------------------- Уже месяц я на этом проклятом острове Ориате, этой жалкой груде камня и смерти, и моя месть остается незавершенной. Я найду этого Доминуса и выдавлю жизнь из его глаз, но сначала я должен навсегда избежать этих рабских цепей. Я немного выучил их язык, достаточно, чтобы понять, что когда человек с покровами ног, попав в которые может насмерть запутаться ребенок, этот «Верховный Юстикар», называет меня рабом, он ожидает, что я приму это как факт. Он не понимает, почему меня возвращают после каждой попытки побега, почему меня не просто казнят за непослушание, но я знаю почему. Человек, которого они называют Доминус, он хочет поработить меня. Он хочет поработить мой народ, и я его инструмент для этого. Он думает использовать меня, чтобы взять острова. Он не понимает Путь. Я никогда не буду рабом. Каруи никогда не станут рабами, никогда не встанут на колени перед Доминиусом и его убийственными путями. Я сожгу мир, чтобы предотвратить это, если я буду должен. Ночью, Предки говорят со мной, говорят мне, что я должен делать, и я слушаю, и я подчиняюсь. Я не думаю о своей прежней жизни. Я не смею.