Истоки / Origins

--------------------- Ничья Невольница --------------------- Вдох. Натянуть. Отпустить. Наблюдать за полетом стрелы в цель. Наблюдать пробитие кожи, поток крови, дрожание ног, падение. Выдох. Я бегу сквозь подлесок, спутанные лозы и колючий кустарник не более чем кратковременное раздражение для моих облаченных в кожу ног, и становлюсь на колени рядом с моей добычей. Быстрый разрез поперек горла, горячая и тяжелая кровь жизни разбрызгивается на землю леса, и все закончено. Олень пинается один раз, последние сокращения мышц обреченных больше не двигаться, а затем застывает неподвижно. Я принялась за работу, превращая труп в нечто более портативное. Еще одна неделя избегания голода. ------------------------------------------------- Мое первое воспоминание было о земле. Туманные формы окружают меня, размытые, негабаритные абстракции детства, но запах остается ярким, как будто я только что столкнулась с этим в первый раз этим утром. Насыщенные запахи темной почвы и разлагающейся растительной материи, смешанные с резким укусом осеннего воздуха, холодным, еще не болезненным, но отдающим резью в моем носе и легких когда я делаю вдох. В основе этого — тонкий аромат, мускусный след… чего-то. Чего-то что соответствует земле и небу, но стоит отдельно; часть фона, но больше. Чего-то живого. Другой запах смешивается с остальными, едкий оттенок лесного пожара, смерти, пота и ненависти. Дядя. ------------------------------------------------- Мои родители умерли, прежде чем я смогла запомнить их. Мать при родах, ее кровь и дитя выплескваются наравне с тем, чем она надеялась быть в жизни. Отца за полгода до этого казнят за браконьерство, танец на конце каната. Не имело значения, что у него была беременная жена или то у лорда Приапуса было больше оленей, бегающих по его лесу, чем волки могли бы способны убить. Человек был пойман берущим то, что принадлежало другому человеку, а законы были четкими. Дядя сначала не хотел брать меня, так говорили женщины в поселке. Я не могу сказать, что виню его. Нужно ли было охотнику из ветхой деревни, заполненной фермерами и лесорубами, новорожденное дитя? Ребенок не внес бы ничего в его охоту, ничего в его жизнь. Это было бы все равно что поймать собственную ногу в ловушку. Я бы не взяла себя. К счастью, дядя принял меня, по какой бы то ни было причине, и поэтому у меня был дом. Это было немного, маленькая хижина на краю леса, вонючая стойка для дубления, тянущаяся с его восточной стороны подобно миниатюрным виселицам, грязный дым, собирающийся под хрупкими соломенными карнизами зимой, но она предлагала укрытие от непогоды, и Дядя обеспечивал нас обоих едой, как только я отвыкла от грудного вскармливания Марлией, жены одного фермера. Иногда дому достаточно быть лучше, чем ничем. ------------------------------------------------- Мне было пять лет, когда дядя впервые взял меня на охоту. Дикий кабан ранил одного из фермеров, покалечив его ногу, когда он был в поле. Вскоре после этого делегат от местного лорда, прыщавый юноша, одетый в шелковую мантию, постучал в хрупкую дверь хижины, отвлекая дядю от привычного дневного сна. Со стоном он скатился с набитого перьями тюфяка, который он называл кроватью, и поднялся, его крупная фигура едва не задевала соломенный потолок хижины. Несколько пучков соломы лежали среди его коротко подстриженных черных волос, создавая вид, будто медведь рано пробудился от зимней спячки. Он подошел к двери. — Ну, чего вам надо? — Кабан. Кажется, у него появился вкус к крови. Он должен быть выслежен и убит. — Плата? Делегат посмотрел на меня, сидящую в углу хижины, и я попыталась выпячивать свою грудь, щурясь, чтобы выглядеть храбро. Пачка стрел лежала передо мной, мои пальцы прочесывали рваные перья и отбрасывали самые непригодные. Дядя твердо верил в идею, что каждый зарабатывает себе на жизнь. Делегат засмеялся и повернулся к дяде. — Двадцать марок. От моего отца. Лорда Приапуса. Дядя плюнул на грязный пол. — Тьфу. За кабана, двадцать пять, и ни щепкой меньше. Твари опасные. — Идет. Оба Дядя, и делегат плюнули в свои руки, затем пожали их, в знак согласия. Делегат снова посмотрел на меня. — Соплячка чем-нибудь полезна? Отец всегда ищет новые игрушки. Нарастить на ней мяса, и она бы смотрелась неплохо. Дядя сделал паузу, рука юноши все еще была зажата его массивной хваткой, а затем мускулы на его предплечье сжались, грубые черные волосы колыхались. Лицо юноши побелело, и ему перехватило дыхание от боли. — Она рейнджер, как и я. Ты скажешь его Светлости, что она не продается. Теперь ты должен свалить, у нас есть кабан которого нужно выследить. Сказав так, он выпустил руку делегата. Юноша прижал ее к груди, открыл рот, словно хотел что-то сказать, а затем выбежал из дверей, слезы собирались на уголках его глаз. Я посмотрела на дядю, все еще стоящего у двери, с мрачным видом на его лице. — Что он имел в виду, «игрушки?» — Тебе не стоит беспокоится об этом. Стрелы закончены? Я кивнула, мои волосы на мгновение упали мне на глаза и засветились золотом от солнечного света из открытой двери. Я подняла руку, чтобы откинуть их назад, и вдруг дядя встал передо мной на колени, его лицо было напротив меня, его ноги, как всегда бесшумно двигались по земле. — Это тебя погубит. Потеряешь свое зрение, потеряешь свою жизнь. Он схватил меня за волосы одной рукой, тонкие белые шрамы пересекали его кожу, старые, более глубокие шрамы, бегущие вверх и вниз по его предплечьям — пережитки жизни до моего рождения. Другой рукой он вытащил свой охотничий нож из-за пояса, его лезвие было бритвенно-острым. Я сглотнула, не в силах отвести взгляд от длины металла. — Отсечь проще. Не попадешься в ветки. Спасет от дикого звира, может уберечь тебя от мужчин еще какое-то время. Не двигайся, дитя. Два быстрых маха спустя на полу хижины лежала куча светлых волос. Задняя часть моей шеи чувствовалась по странному холодно, воздух покалывал кожу, привыкшую к успокаивающему весу. Я протянула руку, чтобы инстинктивно почесаться. Дядя встал передо мной, затем вернулся к двери, вытаскивая свой дубовый длинный лук из свисающего крепления на стене. Под ним маячил приземистый черный сундук, который он никогда не открывал, толстый железный замок, охранял все, что лежало внутри. Он коротко посмотрел на него, затем покачал головой и вышел на улицу. — Захвати стрелы. Пришло время тебе начать учиться охоте. Дрожа, я собрала стрелы в колчан и последовала за ним в лес. ------------------------------------------------- Ветер шуршал широкими раздутыми листьями вокруг нас, мягкий шум напоминал мне о нежно струящемся потоке. Впереди дядя скользил от дерева к дереву, издавая не более звука, чем ветер, время от времени останавливаясь, чтобы осмотреть клочок земли или сломанную ветку. Я пыталась идти в ногу с ним, мои короткие ноги двигались почти бегом, но мне казалось, что каждая часть леса сговорилась против меня. Лозы хватали мои руки и ноги, ветви пытались зацепить мои ступни, а груды мертвых листьев скрывали змеиные и кроличьи норы, делая мою опору ненадежной. Постепенно я отставала все дальше и дальше, пока вдруг не поняла, что больше не вижу Дядю. Я застыла, дико глядя во все стороны, но мой взгляд не встретил ничего, кроме мягко покачивающихся деревьев и кустов. Внутри колчана, который я несла, стрелы начали греметь друг о друга, и тогда, я заметила, что у меня дрожат руки. — Д…Дядя? — Тихо, дитя, — прошипел голос рядом с моим ухом, и я чуть не закричала. В тени дерева рядом со мной, словно сливаясь с самой корой, стоял дядя, его лук был снаряжен и удерживался в руке. Он указал рукой на колчан, и я передал его ему, наблюдая, как он вонзил две стрелы в землю у своих ног, а затем положил на тетиву третью, острие ее наконечника, было длинным и жутким. — Тебе надо учиться двигаться с лесом, а не сквозь него, дитя. Позволь себе стать частью его кожи, его костей. Утверждай, что они твои собственные, иначе он потребует твои. Теперь, тебе видно ту поляну впереди? Где половина дерева была оторвана? Молча я кивнула. — Хорошо. Иди пройдись к тому пню посередине, — он замолчал, глядя мне в глаза мертвым взглядом, выражение его лица ужесточилось, — И когда ты туда дойдешь, глубоко дыши, и не осмеливайся двигаться, что бы ни случилось. Теперь иди. Напуганная я повернулась и начала пробираться на поляну, удивляясь, почему дядя произнес сказанное. Очередной корень попытался свалить меня, и я чуть не упала, схватив ветку в последнюю минуту, чтобы остановить падение. Маленькие шипы на покрытой листочками ветке врезались в мою кожу, и я отдернула руку, встряхивая ее, чтобы попытаться облегчить боль. Маленькие капельки крови посыпались на землю леса, и тогда я вышла на поляну. Высокая трава, почти по грудь мне, покрывала открытое пространство, и солнечный свет сиял сверху, посылая пятнистые тени, смещающиеся с раскачивающимся стеблям. Я вытолкнула себя на середину, мой взгляд был устремлен на пень сломанного дерева отмеченного Дядей служившего мне ориентиром, трава хрустела под моими ногами, а затем я застыла едва не споткнувшись, страх сжал мое горло. Напротив меня, расталкивая плечами себе путь между двух молодых деревьев, шел красноглазый дикий кабан, почти в два раза выше меня в холке и длиной почти в восемь футов. Клыки, похожие на сабли, выступали над его нижней губой, и он сопел в воздухе, медленно поворачивая голову из стороны в сторону. Внезапно он глубоко вздохнул, затем посмотрел прямо на меня и хрюкнул, топнул по земле. Я могла видеть щетинистые волоски, торчащие почти прямо из его грубой шкуры, нити слюны, стекающие с узкого подбородка, и со странной апатией я поняла, что умру. Он снова хрюкнул, опустил голову и начал разбег, вырывая огромные сгустки темного суглинка своими копытами. Само время, казалось, замедлилось, когда я наблюдала, как он сокращает расстояние между нами, но я не могла двигаться, удерживаемая жестким предупреждением Дяди. Воздух плотно обволакивал меня, и я с усилием воли совершила дрожащий вдох. Первая стрела рванула мимо моего правого уха, разрывая воздух и проникала в левый глаз кабана, из краев раны брызнула кровь. Почти одновременно вторая стрела пролетела у левого уха, поразила оставшийся глаз кабана заливая тот багровым потоком. Кабан поднял голову и начал визжать, все еще устремленный туда, где я стояла, а затем третья стрела снова свистнула у моего левого уха, погружаясь почти всей длинной сквозь нёбо кабана, достигая его мозга. Кабан свалился, но его тушу протащило дальше, гора его тяжелых боков теперь неподвижных и мертвых, остановилась на расстоянии двух футов от меня. Это было, когда мои собственные ноги подвели меня, и я упала на землю, стараясь не блевать, вонь опорожненного мертвым животным кишечника разносилась по ветру. ------------------------------------------------- — Ты справилась хорошо, дитя. Не многие люди могут сказать, что они выстояли против нападения кабана. Я сидела в тишине, наблюдая, как дядя подготавливал тушу для транспортировки обратно в хижину, мои ноги все еще дрожали. Окровавленная шкура кабана лежала на траве, словно какой-то мерзкий коврик, и быстрым срезом Дядя отделил еще один толстый кусок мяса и положил его на груду поверх кожи, а затем посмотрел на меня. — Подойди, дитя. Он поманил залитым кровью кулаком, и я встала рядом с ним. Молча он полез в живот кабана, мускулы его руки сжались, а затем он вытащил темно-красный предмет, поверхность которого была гладкой и мокрой. — Вот. Его сердце. Ты заслужила его. Стараясь не дрожать, я взяла блестящую массу мышц в свои руки, пораженная их весом. Я посмотрела на него в замешательстве. Он засмеялся. — Кусай. Нет лучшего источника жизни, чем свеже-убитое сердце. Сделай его жизненную силу своей собственной. Должно быть, он увидел страх в моих глазах, потому что он нахмурился. — Слушай, дитя. Ты жила. Помни этот страх, что ты чувствовала, когда он разбежался на тебя, когда думала, что умрешь, и помни, что кабан мертв, а ты нет, — красный запятнанный палец коснулся моей груди, не грубо, но и не мягко, — Ты принимаешь этот страх, и ты превращаешь его в ярость, делая так, чтобы любое существо, которое думает о том, чтобы сделать с тобой то, что хотел сделать этот кабан, так же закончит свою жизнь. Если ты позволишь страху поглотить тебя, это будет равноценно смерти, неважно где ты можешь быть. Ты дышишь, а затем стреляешь. Это сохранит тебя в живых, и ничего больше. Я кивнула и поднесла сердце к губам, борясь с бурлящим ощущением в животе. Быстрый проблеск зубов, и я оторвала кусок жесткой плоти, горячий, соленый запах железа расцветал на моем языке. Я поморщилась и пережевала, вспоминая полную беспомощность, которую я чувствовала на поляне. Внезапно во мне разъярился гнев — гнев на кабана за попытку убить меня, гнев на себя за то, что я стояла там, бесполезная и испуганная, и я поклялась никогда больше так себя не чувствовать. Рыча, я оторвала другой кусок сердца, с жестокостью думая об этом. Рот Дяди обратился мрачной улыбкой. — Так держать, дитя. Ты убиваешь прежде, чем убьют тебя. Это единственный закон в лесу. Единственный закон, который имеет значение где угодно, если на то пошло, — он отрезал другой кусок, бледные кости ребер, выглядывали между слоями жира и мышц, и бросил ее на груду, — А теперь, зачем ты думаешь, я послал тебя на поляну? Я вытерла лицо тыльной стороной руки, растёрши багрянец по всей ее длине, и попыталась подумать. Дядя постоянно проверял землю по дороге сюда, то же с деревьями, а длинный лук полезен, только если цель находится на некотором расстоянии… — Ты знал, что он был там. Ты использовал меня в качестве приманки, чтобы выманить его на поляну, где сможешь сделать точный выстрел. — Хорошо, дитя. Хорошо. — Но что если бы он убил меня? — Когда ты охотишься, ты используешь то, что доступно, чтобы закончить охоту, иначе ты заигрываешь со смертью, — он указал на мои ноги, — Ты все еще ходишь, будто напялила на ноги ведра. Если бы ты сдвинулась, ты бы умерла, но ты этого не сделала. Это значит, что я могу научить тебя. Теперь пойди и посмотри на дерево, то, что с раздробленным стволом. Скажи мне, что ты видишь. Я оглядела поляну и заметила дерево, на которое ранее указывал Дядя, бледная плоть его оголенного внутреннего ядра резко контрастировала с темной корой его товарищей, и подошла к нему, рассеянно делая еще один укус от сердца в моей правой руке и стараясь не шуметь своими шагами. Вблизи, расколотая поверхность дерева, казалась выдолблена каким-то оружием, глубокие борозды пересекали друг друга почти выше, чем я могла достать. В глубине борозд лежали щетинистые волоски, похожие на миниатюрные саженцы, и из основания дерева исходил едкий аромат, большая часть травы была растоптана в окружающей грязи. Я вернулась к дяде и рассказала ему, что я видела. — То что ты отметила верно, это знак кабана. Зверь любит предостерегать других зверей от своего логова, и так он это делает. Царапая деревья своими клыками, помечая корни запахом, — Дядя постучал по голове, затем вытер начисто нож пригоршней травы и вложил в ножны, — Одна из вещей, которую тебе нужно выучить, это признаки всех разных зверей и то, что каждый из них значит. Кабан, медведь, олень, гончая и прочее. Ты выучишь их или умрешь. Теперь помоги мне завернуть мясо. Я схватила задние ноги шкуры и притянула их к Дяде, который быстро связал их в узел с передними ногами, превратив все это месиво в гигантский мешок, наполненный мясом кабана. Позади нас летали мухи вокруг убитого трупа. Кряхтя, он сжал толстый кулак вокруг узла и перекинул шкуру через плечо, и мы начали возвращаться к хижине. Так закончилась моя первая охота. ------------------------------------------------- Семь лет прошло под опекой дяди, семь лет обучения тому, как сделать себя частью леса, а не чужаком. Мы охотились на кабанов и, бывало, на медведя для лорда Приапа, лис и кроликов для тушенки, птиц для вертела и очень редко — оленя для себя, но только тогда, когда никакой другой вариант не представлялся. Я до сих пор помню слова дяди, когда мы отправились в первый раз за одним, двое призраков в сумраке вечернего леса. — Слушай внимательно, дитя. Убить оленя и попасться будет стоит твоей жизни, как узнал твой отец. Загонщики следят за ними внимательно, и если они будут лучше тебя, то ты будешь болтаться на веревке к концу дня. Ты охотишься на оленя только если нет другого выбора, только если он стоит между тобой и смертью от голода, и ты должна убедиться что убьешь его там где никто не сможет увидеть, — он сделал паузу, пристально глядя на меня, — Если есть кто-то, кто видит, ты делаешь выбор, твоя жизнь или их. Помни закон. Я степенно кивнула, мои собранные назад волосы задели короткий лук, повисший вдоль моей спины. Я не любила никого, кроме семьи, и его слова имели смысл. Грохотание голода в моем животе придало его словам дополнительного веса, и я молча прокляла младшего сына лорда Приапа, юношу с прыщами, теперь едва превратившегося в мужчину, который выступал в качестве эмиссара между Дядей и Лордом. В последнее время он заставлял нас охотиться день и ночь, чтобы накрыть стол для своих щедрых вечеринок, и дичь становилась все труднее и труднее найти, что привело нас к нашей незаконной прогулке. Глупый человек не понимал необходимости соблюдать баланс, брать только то, что необходимо. Волки, что пируют летом, голодают зимой. Я проскользнула сквозь рощу коротких ростков ясеня, следуя по следу нашей добычи. Едва заметный след копыта в засохшей грязи тут, небольшие пучки меха на ветке там, еще не высохшая куча под широким папоротником — все признаки того, что мы приближаемся. Мои ноги тихо скользили по лесной тверди, заключенные в гибкие кожаные ботинки, избегая любых коварных веток или сухих листьев, которые могли нас выдать. Легкий ветерок бил мне в лицо, всегда спереди. Дядя ясно дал понять, что оставаться с подветренной стороны от оленя было необходимостью. Впереди шелохнулся куст, и я застыла, позволяя моему телу погрузиться в ритм леса. Рядом со мной мягко качалась ветка… или это была моя рука? Вздох воздуха танцевал сквозь кроны над головой… или это было мое дыхание? Лунный свет сверкнул двумя парами глаз — моими и оленьими? Или только моими, из двух отдельных мест? Пульсация крови совершила долгое путешествие по моих венах, и я медленно (ох как медленно) отцепила свой лук, его изгиб едва достигал пяти рук длинной. Наши с оленем взгляды продолжали быть прикованы друг к другу, большая часть его тела была скрыта зарослями, в которых он стоял, бледные рога, похожие на руки скелета, вцепились в звездное ночное небо над нами. Я положила на тетиву стрелу, мои пальцы слегка дрожали. — Дыши, — Голос дяди прошептал мне на ухо, невидимая тяжесть его тела нависала за моей спиной. Медленно (ох как медленно) я вдохнула, чувствуя, как мышцы незаметно расслабляются и теряют напряжение, затем выдохнула, преднамеренный поток воздуха через нос и рот. Я вдохнула еще раз и задержала дыхание. Мои пальцы замерли. — Натянуть. Запястье, затем предплечье, затем плечо, затем спина, моя тетива, спокойно тянется, чтобы остановится рядом с моей щекой, едва заметный намек на щекотку на моей коже от оперения стрелы. Передо мной глаза оленя, похожие на полуночные колодцы, утягивающие мой взгляд в свою глубину. — Отпустить. Без мыслей, без желания, просто как действие, которым оно должно быть, мои пальцы ослабили свою хватку на стреле. Древесина мелькнула сквозь пятнистый от лунного света воздух, тетива из кишечной струны хлопнула меня по наручному браслету, и шокированный внезапностью олень упал на землю, брыкаясь и блея. — Прикончи его быстро, дитя. Спеши. Я выхватила из протянутой руки острый как бритва охотничий нож дяди и прыгнула в чащу. Лежащая едва видимая дрожащая фигура оленя, его глаза закатились от боли, моя стрела наполовину погрузилась в его грудь. Артериальная кровь, кажущаяся черной в темноте, сочилась вокруг древка и собиралась в лужу на темной почве внизу. Я потянулась вниз, схватив его у основания рогов, чтобы отвести его голову, и одним движением провела лезвием по его горлу, плотная кожа разошлась, чтобы выпустить поток багряной жизни. Последнее подергивание, и олень лежит неподвижно, тяжёлая голова в моей руке, глаза тусклые и затуманенные. Я выдохнула, снова припав к земле, мое чувство леса исчезло с моим дыханием. Я чувствовала себя… опустошенной, истощенной какой-то связью, но не расстроенной. Просто смирившейся, принявшей мир, который мог быть только тем, чем был. Дядя подошел ко мне, и мой живот заурчал, напомнив мне, почему мы были здесь. — Ты справилась хорошо. Нет смысла позволять существу незаслуженно страдать. Теперь быстро, помоги с разделкой. Не знаю, будет ли загонщик рыскать в округе в эту ночь. Дядя бросил веревочную сеть на землю рядом с оленем, а затем принялся за работу над его телом, отделив ноги и бока на более мобильные части. Когда он заканчивал с каждой из них, я хватала их и ложила на середину сетки, пока все легкодоступное мясо не лежало кучей, затем я собрала углы и связала их, превратив в мешок. Дядя перекинул его через плечо, и мы начали долгий путь домой, оставив позади наскоро расчлененную тушу того, что было гордым существом менее чем полчаса назад. — Что случится когда они найдут оленя? Дядя сплюнул. — Они будут знать, что было совершено браконьерство, но не кем. Вот, почему мы используем сеть, и берем только то, что можем нести. Перетаскивание всего зверя приведет их прямо к нашей двери. Лес найдет применение тому, что мы оставили, не беспокойся об этом. Что-то умирает, чтобы другие могли жить. Я вспомнила оленя, мой взгляд сомкнулся с его, и странное ощущение ползло по моему животу, моя связь с лесом напомнила о себе. Он умер, чтобы я могла жить, и жизнь с этим знанием была намного слаще. Однажды я буду с другой стороны стрелы, и лес тоже использует меня, но этот день еще не наступил. Даже самое сильное животное стареет, и никто не может остановить ход времени. До этого дня я буду бороться, чтобы сохранить свое место, сохранить свою жизнь. Без смерти жизнь это ничто. ------------------------------------------------- Прошли еще года и я превратилась из девушки в женщину. Дядя попросил, чтобы одна из жен фермеров рассказала мне о моем месячном цикле, к чему готовиться, но это все равно был шок, когда это случилось впервые. Шок исчез, и быстро превратился в не более чем раздражение, во многом также как полоски льняного полотна, которые я теперь должна была использовать, чтобы мои груди были примотаны к моей грудной клетке. Бежать по лесу было достаточно тяжело, без шлепанья выменем мешающим мне как дойной корове. Я волновалась, что дядя что-то скажет, объявит меня негодной больше для бытия рейнджером, но он остался той же лаконичной головоломкой, которой он всегда был, его единственная забота — научить меня быть лучшим рейнджером, которым я когда-либо могла стать. Однажды поздно вечером, когда мы оба сидели у костра в хижине, я задала вопрос, который навсегда изменит мою жизнь. — Дядя. Он поставил кувшин с жгучим вином, которое он потягивал, его ночной ритуал, и посмотрел на меня. — Что, дитя? — Где ты так хорошо научился охотиться? В деревне нет никого лучше, и нам всегда удавалось выследить то, что ты хотел найти. Жены фермеров говорят, что если бы вы охотились на того оленя, а не отец, он все еще был бы жив. Дядя откинулся на койку и уставился в потолок. — Ага, и если бы этот чертов дурак не был таким гордым и попросил бы меня его забрать, он все еще был бы жив. С чего это вопросы такие? — Я просто хочу знать. — Знание опасная штука, дитя. Есть много вещей, которые я бы не хотел знать, но я знаю, и это знание никогда не уйдет. — Хм? Он потянулся к кувшину с жгучим вином и, прихлебнул, хотя скорее сделал жадный глоток. Может быть, это было из-за напитка, возможно, потому, что он наконец почувствовал, что может говорить со мной как со взрослой, но по какой-то причине вместо того, чтобы уйти в себя, как обычно, он начал говорить. — Ты знаешь Я брат твоей матери, так? — Конечно. И? — Мы выросли далеко отсюда, вдвоем, глубоко в дебрях Ориата. Наши родители были фермерами и собирателями, которые жили за счет своей земли, как и другие до них, но однажды они умерли. Болезнь. Остались только мы с твоей матерью, едва ли старше чем ты сейчас. Он сделал другой глоток. — Мы пытались справиться, но мы не были достаточно сильны. Не могли заставить ферму работать, не сами по себе. Я уже тогда знал, как охотиться, достаточно, чтобы поймать кроликов, и это помогало нам выживать, но только едва-едва. Тогда твоя мать заболела. Я не знал, что еще делать, поэтому я доставил ее в город, на расстоянии трех дней пути. Когда я добрался туда, доктор сказал, что поможет ей, если я смогу заплатить. Дядя горько рассмеялся, жгучее вино плескалось в кувшине. — Конечно же, у нас не было денег. Мы были детьми из дебрей, старающимися остаться в живых. Я умолял его, но он не шевельнулся. Нет денег, нет лекарства. Я не знал, что делать. Его глаза потеряли фокус, затем погрузились в воспоминания. — Именно тогда я увидел вербовщика, который шел по улице, весь в черной броне и блестящем золоте. Я спросил его, есть ли у него деньги, и он улыбнулся мне. «Сынок, — сказал он, — я дам тебе десять марок на месте, если ты зарегистрируешься на вступление в «Черный легион». Мы всегда ищем на новых Черных Стражей, а ты выглядишь как тот кто прекрасно подойдет». — Черный Легион? Ты был в армии? — Да. Я сказал ему, да, конечно. В противном случае она бы умерла, а я потерял бы семью. Он дал мне марки, я заплатил доктору, и затем я отправился в столицу, на службу, надеясь, что твоя мать выживет, пока меня не будет. — Что случилось? В армии? — Они обнаружили, что у меня есть талант и оттачивали его. Выслеживание человека слабо отличается от выслеживания кролика. Это даже чуть легче, если честно. У кроликов лучше слух. Я познавал то чему меня учили и должно быть усваивал это хорошо, потому что прошло совсем немного времени прежде чем я встретился с Генералом. Гравициусом. — Гравициусом? — Ага, змей на двух ногах, он самый. Он и его мастер оба. — Кто его мастер? — Доминус. — Ты встречал Верховного Храмовника? Дядя снова прильнул к кувшину. — Ага, я служил под его началом, хотя мне неприятно об этом говорить. Я был в первой группе, которую он потащил в безумие. В Рэкласт. Я почувствовала, как удивление пронзило мои вены. Рэкласт был запрещенным, кошмаром, которым пугают детей, когда они плохо себя ведут, и дядя действительно был там? — Ты отправился на Рэкласт? Правда? — Я только что сказал это, не так ли? Может ты еще недостаточно взрослая чтобы слышать это? — Достаточно! — Очень хорошо. Принеси мне еще кувшин. Может ты и хочешь услышать ее, но эту историю нелегко рассказать. Я поспешила к полке, чтобы принести дяде его напиток. Он продолжал говорить, его голос был мрачным. — Все началось в Ориате. Доминус полагал, что он нашел что-то в Рэкласте, что-то, что долго считалось потерянным, и он хотел вернуть это. Он хотел получить эту силу, поэтому он сказал Гравициусу собрать батальон из его лучших солдат. Просто моя удача, я был одним из тех, кого он выбрал. Они посадили нас всех на лодки, сказали, что мы выполняем «специальную миссию», а затем я понял, что ступаю по руинам Империи. — Империи? — Они то, что было до нас. Волл, Восстание Чистоты, Читус и тому подобное. Что-то плохое произошло в Рэкласте, любой дурак мог сказать, и мы были там, чтобы пробираться через их кости, Доминус направлял наши шаги. «Катаклизм» — вот как они это называли. Дядя вывернул верхнюю часть кувшина одной из своих покрытых шрамами рук, пальцы слегка дрожали, затем выпил еще. — В первую ночь мы потеряли пятерых, утянуты к деревьям ходячими трупами, плоть вся иссохшая и порванная. Мечи почти не беспокоили их, а стрелы просто застревали в их плоти. Следующая ночь была хуже. Мы видели вещи… вещи, которые никто не должен был видеть. Лед разрывал воздух и людей отправленный хихикающими скелетами, гигантские пауки появляющиеся на мгновение и исчезающие в следующее, бледно-зеленые призраки поглощающие целые отряды, оставляя только их крики. Я до сих пор помню, как выглядел дядя, когда произносил свои следующие слова, словно попал в ловушку кошмара, с которого всю свою жизнь пытался сбежать. — Мы были там на протяжении многих лет. Он поднес кувшин к губам и держал его там несколько секунд. Когда он положил его обратно, его глаза казались еще более расфокусированными. — Ты спрашиваешь, как я научился так хорошо охотиться. Это просто, дитя. Я учился в лесах Рэкласта, на улицах, в горах и болотах. Я учился наблюдая как мои друзья умирают и убивают монстров, которые их захватили, — он указал на меня пальцем, его грязный ноготь не колебался, — Убить или быть убитым. Там нет другого выбора. Те из нас, кто вернулся, выучили этот урок до самых костей. Ты используешь то, что имеешь, независимо от того, какую цену тебе придется заплатить, и ты стараешься изо всех сил забыть об этом позже. Он бросил взгляд возле двери и вздрогнул, затем закрыл глаза и заворочался на боку. — Как только мы нашли то, что искал Доминус, он привел нас обратно к Ориату, готовя еще большую экспедицию. Не разведка на этот раз. Вторжение. Они хотели, чтобы я остался, но я решил уйти и выследил твою мать. К тому времени она встретила твоего отца, они вдвоем жили здесь, в этой деревне, и я присоединился к ним. Остальное, ты знаешь. Я должна была остановиться на этом, должна была позволить ему уснуть, но я обязана была спросить. Прокляните меня за дурость, но я спросила. Я знала, на что он смотрел, единственное в хижине, что, казалось, никогда ей не подходило, словно ощущение вторженца в лесу, которое я иногда ощущала, когда бродила меж деревьев, а загонщик патрулировал, скользя по зарослям. — Вот почему ты никогда не открываешь сундук над которым висит лук? Тот, черный, с железным замком? Потому что он напоминает тебе об армии? Его глаза снова сфокусировались, и он наклонил шею, резко глядя на меня, но когда он заговорил, это был голос дикого животного, пойманного в ловушку, грызущего собственную конечность, чтобы убежать. — В этом сундуке нет ничего, кроме плохих воспоминаний и боли, дитя. Молись, чтобы никогда не наступил день, когда он нам понадобиться. А теперь ложись спать. Уже поздно, и мы потратили слишком много времени на прошлое. Любопытство не иссякло, я сделала, как он сказал, но даже когда я засыпала, я понимала, что я должна узнать, что находится в сундуке. Что же в нем могло напугать самого непоколебимого человека, которого я когда-либо знала. Вскоре я познала цену этого знания, и по сей день я сожалею об этом. ------------------------------------------------- Спустя несколько месяцев моя жизнь изменилась, как молния, разбивающая ствол пополам. Раздался стук в дверь хижины, и я толкнула ее ногой, мои руки были заняты, завязывая волосы в привычный хвост. Передо мной стояла фигура в тщательно сшитом шелке, его сапоги для верховой езды блестели недавно отполированным черным в лучах утреннего солнца, а отличные ножны длинного меча покачивались на боку. Он вырос с нашей первой встречи, как и я, и я подозреваю, что именно это привлекло его внимание. Больше не прыщавый юноша, теперь уже взрослый мужчина с тонкой светлой бородкой и, после смерти отца, хозяин окрестностей, новый лорд Приап пристально смотрел на меня с скрытыми тенями в глазах, и мне вдруг вспомнился тот день прошедший много лет назад, тощий ребенок, сидящий за столом, и странный разговор о «игрушках». Внезапно он шагнул в дверной проем. Мне некуда было идти, я отступила в хижину. — Твой дядя случайно не тут? — спросил он тихим и ровным голосом. — Нет. Он рубит деревья. Мне нужно идти и присоединиться к нему. Должна ли я передать ему послание от вас? Я подошла к кровати, скользнула в один из моих сапогов, и нахмурилась, услышав звук двери тихо закрывающейся позади меня. — Нет, нет, я думаю, что нашел способ скоротать время, пока он не вернется. Я помню тебя, ты знаешь, — я обула другой ботинок и обернулась. Он стоял перед дверью, одной рукой лениво поглаживая рукоять своего длинного меча, — Хотя я должен признать, что ты вероятно… подросла… с тех пор. Уродливая улыбка скользнула по его лицу, его глаза бегали вверх и вниз по моему телу, и я почувствовала, как моя кровь стынет. Он сделал шаг вперед. — Я также помню, как мою руку раздавили за то, что я задал безобидный вопрос, — его пальцы продолжали играть с мечом. Еще один шаг, — Должен сказать, твой дядя выглядит довольно небрежным. Такая прекрасная девушка, как ты, осталась совсем одна у этого дикого леса. Невозможно предсказать, какие ужасные вещи могут случиться здесь. Ты должна быть благодарна, что я здесь, чтобы защитить тебя. Возможно, тебе следует поблагодарить меня. Он снова шагнул вперед, теперь уже почти навалившись на меня, и в моем животе появилось тошнотворное чувство отвращения. Мысль об этом мужчине, о любом мужчине, берущем то, что ему не предназначено, чуть не заставила меня подавится гневом и страхом. Я чувствовала, что едва дышу короткими тонкими вздохами, и он снова плотоядно посмотрел, бешеное животное приближающееся к своей добыче. — Мне так нравится, когда они борются. Не проявляй безвольность. В этом нет ничего веселого. Я чувствовала, как мои бедра прижимаются к маленькому столу, на котором я вырезала стрелы ночью, мое тело старалось удерживать как можно больше пространства между нами, и я откинулась назад, одной рукой протянув руку, а другой оперлась на стол, чтобы удержать равновесие. Тонкие деревянные стержни катались под моими пальцами, и он засмеялся, хватая меня за вытянутую руку. — Ну давай, ты может быть даже получишь удовольствие от этого. Я знаю, я получу. Он прижался ко мне, его свободная рука металась по торсу, пытаясь размотать обмотки, покрывающее мою грудь. Я чувствовала онемение, попавшись в ловушку, мир вокруг меня выходил из-под контроля. Где Дядя? Вдох. Я глотнула воздух, моя голова кружилась. Лорд Приап продолжал лапать меня, его колено прижималось к моей внутренней части, пытаясь раздвинуть мои ноги, его язык лизал мою щеку. Он отпустил мое запястье и потянулся вниз между нами, шарил по своей талии. Натянуть. Мои пальцы обвились вокруг стержня стрелы, ее гладкая структура согревала мою кожу. Я положила свою вторую руку на его грудь, чувствуя плавное биение его сердца под прохладной шелковой тканью. Он на мгновение отодвинулся, движение губ обозначило слово. Отпустить. Быстрым толчком, я открыла небольшой зазор между нами, а затем ударила другой рукой в его сторону так сильно, как могла, деревянный стержень с чавкающим звуком проник в его нижнюю часть живота. Его лицо побледнело, на лбу образовался пот, и я выпрямилась. Рыча, я ударила его ногой в промежность, и он упал на пол, из его свернувшейся фигуры вырвались пронзительные хныканья. Я ударила его еще раз по ребрам, в добавку, затем вырвалась за дверь, помчавшись неровно в лес. Оказавшись среди деревьев, я наклонилась и меня стошнило, затем вытерла рот и побежала дальше. Выдох. Мне нужно найти Дядю. ------------------------------------------------- Нескончаемое время спустя я наткнулась на поляну со свежесрубленными деревьями. Запах свежего сока и подлеска наполнял воздух, настолько чистый по сравнению с мыслями, которые проносились в моей голове, что меня чуть стошнило снова. Я дико огляделась, надеясь, что он рядом. — Дядя! Здоровенная фигура поднялась с пня на котором он сидел, двулезвийный топор свободно держался на его боку, и я облегченно выдохнула. — Дитя? Что случилось? Я ожидал тебя едва ли не час назад. Я быстро рассказала ему, что случилось в хижине, отказываясь выпускать горячие слезы, пронзающие уголки моих глаз. Когда я закончила, дядя уставился на меня с грозным выражением. — Этот мелкий… Ты его убила? — Н-нет. Он был ранен, но жив когда я ушла. — Я говорил тебе, есть только один закон! Я почувствовала, как мое сердце сжалось от тона дяди, от мысли, что я сделала что-то не так, и я попыталась не показать этого на своем лице. Впрочем, он, должно быть, заметил, потому что вдруг его руки охватили меня и прижали к груди в не совсем сокрушительных объятиях. На этот раз я не смогла остановить слезы. — Тише, дитя, тише. Я злюсь не на тебя. Это просто усложняет ситуацию, вот и всё. Ты справилась хорошо, просто отлично. Ты ни в чём не ошибались. Я потерла лицо о его жилет, вытирая слезы, вдыхая земляной, едкий запах, который принадлежал неоспоримо точно ему — кровь, пот, лес. Он мягко оттолкнул меня на расстояние вытянутой руки. — Мы должны поторопиться сейчас, дитя. Нам нужно уйти отсюда до захода солнца, иначе ты точно разделишь судьбу своего отца. Лорды Ориата не терпят оскорблений в отношении их драгоценной «чести», — он плюнул на землю и посмотрел мне в глаза, — У нас все будет хорошо, но мы должны немедленно вернуться в хижину. Там есть запасы, которые нам понадобятся. Сказав так, он галопом отправился в лес, как всегда беззвучно. Желудок продолжало мутить, я пошла следом. ------------------------------------------------- Солнце все еще стояло высоко в небе, когда мы вернулись в хижину, темп Дяди приводил к поту на моему лбу и руках. Я смотрела, как он кружит вокруг замазанных грязью стен, осторожно проверяя наличие ловушек или засады, но все было чисто. Закончив круг, он махнул мне, чтобы я присоединилась к нему перед хижиной, и мы вошли внутрь. Запах свежей крови, резкий медный аромат попал мне в нос, когда мы прошли через дверной проем — небольшая лужа, подсыхающая там, где я оставила лорда Приапа, как и разбрызганные капли, тянущимися сквозь грязь к двери. Дядя оглядел место происшествия, затем наклонился над запертым сундуком и вытащил маленький ключик из-под рубашки. — Ага, похоже, ты хорошенько его проткнула, но недостаточно, чтобы убить. След ведет к отпечаткам копыт снаружи, что означает, что он добрался до своей лошади, а значит, что он вернется с людьми, как только сможет. Возьми столько еды, сколько поместится в рюкзак, запасной набор одежды и два бурдюка. И свой лук, конечно же. Я быстро собрала по хижине вещи, которые дядя перечислил, втиснув полоски вяленого мяса и сухари в свой рюкзак, вместе с запасной рубашкой и парой леггинсов, затем накинула его ремни через плечи и схватила свой лук. Я подошла, чтобы встать рядом с Дядей, все еще стоящим на коленях рядом с открытым теперь сундуком. Внутри была аккуратно сложенная униформа, черная ткань с золотой отделкой, короткий меч в простых лакированных ножнах и небольшой кожаный мешочек, скрепленный простым узлом. Вздрогнув, дядя протянул руку и схватил мешочек, привязав ее к поясу, затем закрыл крышку сундука и снял свой длинный лук с крепежа сверху. Одним плавным движением он снарядил его тетивой, затем закинул колчан полный стрел с лезвиями за спину. — Брось все остальное в огонь, — резко сказал Дядя, его голос звучал жёстко, — Должно дать нам некоторое время, чтобы спрятать наши следы, если они станут пялиться на пламя, когда прибудут сюда, вместо преследования нас. Я подняла со стола пачку незавершенных стрел, стараясь не думать о том, что на его поверхности чуть не произошло совсем недавно, но мое внимание привлек стук копыт снаружи. Я почувствовала, что паническая потребность освободиться снова поднялась в моем животе. Дядя приоткрыл дверь на ширину волоса, выглянул наружу и выругался. Кровь, казалось, оттекла от его лица. — Ага, это он. И отряд Черной Стражи. Подожди здесь минутку, дитя. Я постараюсь заболтать их. Не дай им увидеть тебя. Я кивнула и подкралась к одинокому окну хижины, вглядываясь в щель между деревянными ставнями и рамой. Через нее я могла видеть лорда Приапа и пятерых грубо выглядящих мужчин в черных доспехах, сидящих на лошадях, изогнутые короткие луки на спинах, простые короткие мечи на бедрах. Лицо лорда Приапа было бледным, под его шелковым одеянием виднелась окровавленная повязка, окутывающая его левую сторону. Дядя медленно вышел из хижины, наполовину закрыв за собой дверь, и оперся о свой лук. — Я могу вам чём-то помочь? — Где она? — прорычал лорд Приап, крепко прижимая руку к повязке, — Скажи мне, и я позволю тебе уйти живым. — Вы хотите, чтобы я отследил кого-то? Было бы легче, если бы вы сказали мне, кого. — Не прикидывайся передо мной идиотом! Скажи мне, где она, или я позволю этим парням начать тебя резать. Эта шлюха чуть не заколола меня, и я хочу, чтобы ее нашли! Дядя вздохнул и выпрямился. — Боюсь, я не могу вам помочь. Может, вам стоит дать обследовать эту рану и вернуться завтра? Он посмотрел на людей в доспехах на лошадях и медленно указал на них. — Я понимаю, это всего лишь ваша работа. Я сам был солдатом в Легионе. Батальон Красной Руки, если вы слышали о нем. Первая разведывательная дивизия, — Черногвардейцы смотрели друг на друга, нервно двигаясь на своих лошадях, — Я вижу, вы слышали. Я не хочу ссориться с вами. Но если вы не вразумите своего господина, есть шанс, что никто из нас не уйдет отсюда на своих ногах, и я видел достаточно смерти, чтобы это стоило нескольких жизней, я говорю вам правду. Давайте потратим некоторое время на это вместо того, чтобы делать что-нибудь глупое. На секунду я позволила себе надежду, что все получится. Что Дядя сможет убедить их уйти, что мы убежим без кровопролития. Затем глаза лорда Приапа сузились, и он начал истерически смеяться. — Вы думаете, что можете говорить моим войскам, что им делать? Я их лорд! — он вздрогнул, вцепившись в бок, и на его лице появилась мерзкая улыбка, — Вы защищаете ее, не так ли? Полностью снаряжены для путешествия, планируете бежать куда-нибудь? Как глупо. Отбросить свою жизнь ради женщины, -он безвольно махнул рукой, — Убейте его и обыщите хижину, — пятеро Черных Стражей снова посмотрели друг на друга, затем снарядили стрелы и натянули тетивы луков целясь со своих лошадей. — Нет! — закричала я, но дядя уже двигался, его рука размылась, когда он потянулся назад за спину. Воздух пронзило шипение быстро движущихся снарядов, а затем он рухнул обратно в дверной проем, захлопнув его левой ногой. Снаружи один из людей в доспехах свалился с коня, ударившись о землю, как мешок с камнями, стрела пронзила его горло. Я повернулась к дяде, все еще лежащему на полу, и мое сердце замерло. Он держал руки на правом бедре, где торчал деревянный стержень, похожий на какой-то отвратительный росток, питающийся кровью и костью, черные перья были его листьями. Его зубы сжались от боли, но он не издал ни звука, пока прощупывал рану, тонкая струйка багряного цвета стекала по ее краям. Я поспешила к нему, и он посмотрел на меня. — Ага, уже не так молод, как раньше, дитя. Были дни, когда я увернулся бы от всех пяти. Призраки моих товарищей по отряду, должно быть, ржут прямо сейчас. — Как мы собираемся выбраться? Есть только одна дверь. — Мы выберемся, не переживай. Но сначала мне нужно, чтобы ты помогла мне с раной. Принеси мне кусок дерева, который я могу прикусить, кувшин с жгучим вином и несколько бинтов. Я двинулась, чтобы взять то, что ему нужно, а затем застыла. Над нами прозвучало несколько ударов, и струи дыма просочились вниз сквозь солому, словно жаждущие пальцы злых духов. Голос дяди заставил меня вернуться в движение. — Торопись, дитя. Они собрались сжечь нас. Я бросилась обратно к нему, поставив жгучее вино рядом с ним, повязки на стол и протянув ему незаконченную стрелу. Он сделал здоровенный глоток из кувшина, затем схватил кусок дерева, другой рукой взял бритвенно острый охотничий нож с бедра, и посмотрел мне в глаза. — Я собираюсь отрезать верхнюю часть этого стержня, но когда я это сделаю, я, скорее всего, потеряю сознание. Ты должна протолкнуть оставшуюся часть через другую сторону, быстро налить на туда жгучее вино, затем плотно обмотать бинтами. Как только ты закончишь, разбуди меня, если я все еще буду в отключке. Понятно? Я кивнула, мои губы сжались. Над нами сгущался дым. — Тогда не будем терять времени. Дядя сделал еще один глоток из кувшина, затем зажал незаконченную стрелу во рту, прикусывая ее по длине, его теперь пустая рука сжимала стержень, торчащий из его ноги. Одним плавным движением он провел своим охотничьим ножом, начисто срубив его стальным проблеском дерево, оставив едва с толщину пальца его сжатого кулака. Они побелели, и треск, словно ломаемой ветки, ударил мне по ушам. Я видела, как мышцы его челюсти и шеи сжались словно ребра сгибаемого железа, затем его глаза закатились, и он упал на бок, обломки незавершенной стрелы вывалилась изо рта. Я подавила панику, угрожающую овладеть мной, и толкнула вниз стрелу, чувствуя, как ее острие прорезает сопротивление мышц и плоти, прежде чем, наконец, пробиться сквозь его обратную сторону ноги. Я схватила ее кровоточащий наконечник и вытащила остальную часть, пытаясь не думать о теплой жидкости, забрызгивающей мои руки, и бросила ее в угол, затем поспешно залила жгучим вином обе стороны раны. Я закончила, быстро завязав бинты вокруг ноги Дяди. Над нами в дыму появилось оранжевое свечение, и я почувствовала повышение температуры. Я проверил его лицо. Все еще без сознания. — Дядя. Дядя, очнись. Я осторожно встряхнула его лицо, затем сильнее. Еще ничего. Пот покрыл мой лоб, и не только от жары. Скривившись, я дала ему пощечину, моя рука ощущалась так, будто только что наткнулась на гранитную породу. Его глаза дернулись, затем медленно открылись. — Ага… ага, дитя, я здесь, — он осмотрел свою ногу, затем кивнул мне, — Ты хорошо справилась. Прямо, как рейнджер, — скривившись, он поднялся на ноги, сосредоточив вес на невредимой ноге, держась ниже дыма, теперь покрывающего всю верхнюю треть помещения хижины. — Значит, они решили поиграть с огнем, не так ли? — его рот сжался в тонкую линию, и он потянулся к кожаной сумке на боку, — Я дал им шанс ради Легиона, но если они желают огня, я дам им огонь, — в его глазах появилась незнакомая тьма, которую я никогда раньше не видела, словно кровавое безумие бешеного волка. — Весь огонь в мире, — его правая рука предстала сжимая зеленый камень. Я смотрела на него, зачарованная, его гладкие грани, казалось, оживали от танцующего пламени, чем больше я наблюдала. Почти бессознательно я протянула руку к нему, когда внезапно жгучая боль пронзила мои пальцы. Я оторвал взгляд от драгоценного камня, чтобы увидеть, как Дядя смотрит на меня с непостижимым выражением на лице, его левая рука возвращалась на его бок. Темнота немного поблекла в его глазах. — Нет, дитя. Я буду тем, с кого будет взята плата, не ты. Выброси это из головы. Будь готова открыть окно, когда я скажу. Угрюмо, хотя и не уверена, почему я так себя чувствовала, я подползла к деревянным ставням, закрывающим окно хижины, дым уже почти наполовину заполнил ее. Жара была близка к тому, чтобы стать невыносимой, хриплый рев, звучал над нашими головами. Дядя подошел ко мне со стрелой, зажатой в его луке, драгоценный камень каким-то образом попал в хитрый паз в его рукоятке. Он посмотрел сквозь щель и резко кивнул. — Ага. Когда ты откроешь его, я сделаю один выстрел, и мы побежим в лес. Ты не остановишься, пока не достигнешь деревьев. Я буду прямо за тобой. Теперь, давай! Кряхтя, я распахнула ставни, прохладный поток воздуха немедленно подпитал рост пламени теперь скоро охватывающего хижину. Кратком взглядом на улицу я увидела четырех Черных Стражей на конях с готовыми луками, лорда Приапа рядом с самым правым, а затем стрела дяди свистнула мимо моего уха, ее наконечник, казалось, светился. Когда она поразила самого правого Черного Стража, он сразу же загорелся, он и его лошадь превратились в живой костер, из-за чего другие лошади отступили назад, а затем я побежала, вырываясь из двери в сторону леса, рваное дыхание Дядя раздавалось позади. Мимо проносились стрелы, словно смертельный дождь из дерева и стали. Я держала голову опущенной и ноги мои двигались, деревья становились все ближе, когда я внезапно пошатнулась — яркий укол боли пронзил мой правый бок. Так же внезапно я оказалась среди листовой тени и упала на колени, тяжело дыша, прижимая руку к боку. Через несколько секунд я почувствовал давление на плечо. — Ты можешь двигаться, дитя? Скоро они начнут преследовать нас. Я молча кивнула, пытаясь игнорировать горячую влагу расходящуюся от моих ребер. Убей или будь убит, и я еще не была мертва. ------------------------------------------------- Часы до захода солнца проходили в неясности, наполненной рваными звуками нашего забега, звонкими гудками последних трех Черных Стражей и шумом лесной жизни, прерываемым нашим грубым проходом. На протяжении всего этого боль в моем боку росла и росла, пока, казалось, она не охватила весь мир. Наконец, когда я почувствовала, что больше не могу этого выносить, я упала на колено, тяжело дыша и хрипя, вес моего тела прислонился к грубой коре дуба. Когда я посмотрела вниз на свой бок, почти половина моей рубашки была красновато-черной от свернувшейся крови, но я решила не обращать на это внимания, сказав себе, что дядя, должно быть, пережил вещи и похуже в свое время на Рэкласте. Вместо этого я нащупала бурдюк с водой, тепловатая жидкость освежила мои сухие губы, и огляделась, пытаясь сориентироваться. Тогда я заметила, что дяди больше нет со мной. Холодный холод спустился по моей спине, и я приняла вертикальное положение, бурдюк рухнул на землю леса из моих обессиленных пальцев. Вдали, хотя и не так далеко, как мне хотелось бы, еще раз зазвучали тихо охотничьи рога, и я начала возвращаться по своим следам. Через минуту или около того, на краю небольшого просвета, оранжевые лучи солнечного света, проникали сквозь мягко движущиеся листья, я обнаружила его опертого спиной к основанию раскидистого ясеня, с закрытыми глазами, лук все еще крепко зажат в руке. Я пошатываясь двинулась к нему и опустилась на колени рядом с ним. — Дядя! Его правый глаз раскрылся, карий цвет зрачка был шокирующе темным по сравнению с его бледным лицом. — Да, дитя. Я тут. — Дядя, нам нужно двигаться. Мы должны не останавливаться. Рога прозвучали снова, ближе, словно чтобы подчеркнуть мою точку зрения. Он засмеялся коротким звуком, который быстро превратился в приступ кашля, и покачал головой. — Теперь дело за тобой, дитя. Эта нога ушла настолько далеко, насколько это возможно, и кому-то нужно показать этим молодым щенкам, что значит быть солдатом. Что значит защищать, а не разорять. Я почувствовала горячее покалывание непролитых слез, но задвинула их в тот же угол, что и боль от моего бока. — Нет! Ты должен двигаться! Они убьют тебя! — Да, они попытаются, но будь то их стрелы или нет, я принадлежу лесу. Нет смысла отрицать это. Ты хорошо перевязала ее, но от некоторых ран не сбежать. Он протянул руку к моему лицу, откинув прядь волос. — Ты хорошо обучилась, дитя. Ты лучший рейнджер, чем большинство из тех, с кем я служил, я говорю тебе правду. Ты знаешь, как остаться живой в жестоком мире, и это все, на что я мог бы надеяться. Все на что твои родители могли бы надеяться. — Но я не могу бросить тебя! — Ты должна, — его голос стал грубым, — Хотел бы я быть с тобой, дитя. Семья нуждается в том, чтобы держаться друг друга, и ты все, что от нее осталось. Горячее покалывание превратилось в дорожки влаги на моих щеках. — Жены фермеров сказали, что ты никогда не хотел меня. Что ты допустил ошибку, приняв меня. — Тьфу, да что знают эти коровы? Ты семья, дитя. Ты всегда будешь. Я скорее отрежу руку, чем брошу тебя. — Ты бросаешь меня сейчас! Он вздохнул. — Да, и мне больно это делать, но это охота. И я научил тебя, что происходит на охоте. Говоря эти слова, я чувствовала, как отрываю кусочки своей души. — Ты используешь то что имеешь дабы завершить охоту, иначе ты умираешь. Рога застонали свой зов, на этот раз гораздо ближе. — Да, и я все еще могу стрелять, — он отвязал мешочек от своей талии и протянул мне, его рука дрожала, — Возьми это. Выражение его лица стало жестоким, последний всплеск жизненной силы вернул его вид к человеку, который следил за мной всю мою жизнь, — Ты не откроешь его, если твоя жизнь не будет на грани, но если ты это сделаешь, помни. Убить или быть убитым. Неважно, чего это будет стоить. Я не увижу, твоего падения в эту тьму без боя. Я положила мешочек в рюкзак, чувствуя края двух драгоценных камней внутри, и попытался не вздрогнуть от жжения в боку. Встряхнувшись, я поднялась на ноги и посмотрела на единственного человека, который когда-либо заботился обо мне. — Я… Я люблю тебя, Дядя. Он улыбнулся, единственный раз, когда я видела чтобы он это делал, и это изменило его лицо, скалистые черты, похожие на горы, превратились в спокойные воды скрытого озера. Он убрал руку от лука, зеленый камень сверкал в его ручке, и обхватил мою щеку. — Я тоже тебя люблю, дитя. А теперь иди и не оглядывайся назад. Найди способ жить. Я буду с тобой всегда. Я побрела оттуда, вытирая слезы с моих глаз одной рукой, другой прижимая свой бок, дважды, трижды — на мгновение прояснив сумерки в самый жаркий полдень. Грохот грома пронесся мимо меня, горячий ветер хлестнул мои волосы по щекам, и я почувствовала как лед покрывал мое сердце, бушующий ад за спиной был неспособен растопить его морозную хватку. Свет и тепло угасли, и ночь распространилась по небу на бархатных крыльях. Я остановилась и закричал на звезды, появляющиеся над головой. Вся моя ярость, моя печаль, мой страх; плачущий вой агонии, разделяющий мою сущность на разрывы потоков чистых эмоций. Рога не ответили мне, Дядя был опасен до самого конца, загнанный в угол медведь, спасающий своего детеныша, но кое-что другое ответило. Вдалеке завыл волк, потом еще один, и еще один, лес соединился со мной в жутком движении, пока у меня не было дыхания, чтобы продолжать. Дрожа от истощения, я потянулась в темноту, боль от моего бока становилась все сильнее и сильнее над моими чувствами, пока внезапно я уже не могла ее больше игнорировать. Мои колени подкосились, и я упала. Звезды над головой кружились и кружились, танцуя свою бесконечную песню, в то время как лесная твердь приняла меня с любовью в свои объятия, мои безмятежные тяжелые конечности покоились на прохладном суглинке. Боль — это все, что я знала, все, что я могла понять, мой горящий бок был центром моей вселенной. Последнее, что я помню, это зеленые глаза, смотрящие с коричнево-орехового лица, длинная коса, качающаяся у ее левой щеки, рука, бегущая по моему лбу, ощущение тянущего движения, а затем тьма поглотила меня.