Эх, насекомыш

Войн без потерь не бывает. Ни этому ли тебя учили, а, агент? Терять тех, кого считал своими? Терять себя? «Со временем привыкнешь», — твердили они. Всё врали. Общая суета, горы тел, что стремительно разлетаются на крупные хлопья. Хлопья черного снега. Неужели, долгожданная победа? Тело, облаченное в красную броню, осело на землю, сжимая руку в кулак. И ярче всех сиял чёртов Камень Души, отливая рыжим, как некогда волосы Нат. Бартон всё ещё корил себя. Будь возможность переиграть этот раунд, всё было бы иначе, но. Это не игра, и победа любой ценой здесь, отнюдь, не радует. Все собираются вокруг, пока ты зорким глазом обводишь поле боя. И где этот надоедливый насекомыш? Последний раз ты видел его, когда он заталкивал читаурийское чудовище в портал. Да ещё и с какой легкостью? Будто тот был не инопланетной громадиной, а нашкодившим в любимую обувь котом.

* * *

— Спокойной ночи, Клинт! — Изо дня в день он повторял это, стоило только тебе принять горизонтальное положение. И как вообще так вышло, что в огромном здании штаба не нашлось свободной комнаты, камеры или даже шкафа? Да чего угодно, лишь бы не спать в одном помещении с этим альтернативно одаренным! Только спустя время ты понял, что это было сделано специально. Реальность оказалась слишком жестокой, произошедшее сломало тебя. Потеряв то самое важное, что любой ценой пытался сохранить, ты утратил и самого себя. Ты тонул в этом этом едком море скорби и ненависти к самому себе, но продолжал. Продолжал идти по алой дороге, преумножая свою ненависть. А он только и твердил о том, что шанс всё исправить ещё не утерян. С самой добродушной улыбкой, будто и сам верил своим словам. — Если ты не заткнешься, я тебе врежу. — Нервы сдают, и ты срываешься, хватаешь этого тупицу за шиворот и впечатываешь спиной в стену. А он всё улыбается. Хрипит едва слышно и улыбается. Как ты тогда взбесился, помнишь? Несмотря на то, что он чаще всего ботал без умолку, что было у него в голове — так и осталось загадкой без ответа. Он всё превращал в шутку, ведь к дураку меньше вопросов. Так было и тогда. Теплыми пальцами обхватив твоё запястье, он немым жестом просит ослабить хватку, но ты не подчиняешься. Взор шальных, но ясных глаз судорожно мечется от твоих, ниже и застывает на губах. Так бывает только в фильмах, подумал ты. А он всё улыбается так по-дурацки широко. И мгновение спустя, вперед подавшись, невесомо касается твоих сухих губ своими. Ещё секунда — они оказываются смятыми более ощутимо. Но на этом робкий насекомыш останавливается. — И… что это было? — Давишь ты через силу, а он лишь пожимает плечами и выдает короткое «я же дурак». С того дня ты более не просил по-тихому выселить муравья в кладовку. Все сошлись в едином мнении — предпочли не замечать того, что происходило меж вами. Ни нежных, якобы случайных взглядов, ни ночных посиделок за чаем или чем покрепче, которые заканчивались теплыми объятиями, ни сдвинутых кроватей в вашей комнате. Ты нашел утешение в его тихом «спокойной ночи», что шепотом на ухо звучало в тысячу раз мягче прежнего.

* * *

Тело, лежащее в огромном сугробе угольного цвета хлопьев, обнаружила Хоуп. Приподняв его, девушка сорвала с головы шлем, что был весь разрисован багровыми кляксами, и её эмоций хватило для того, что бы понять всё. Губы той исказились в немом крике боли, просьбе о помощи. Но как бы ты не торопился — всё было поздно. В который раз это повторилось, и отчего так больно, будто впервые? Но ты агент, тебе ли привыкать к такому. Видеть взгляд, устремленный в пустоту, что уже не отражает внутреннего огня. Пьетро, Нат, теперь и чёртов Лэнг. Его конец оказался таким, о котором он и мечтал. Он герой. Эта мысль грела в последние мгновения — отчего иначе полуулыбка застыла на его побледневшем лице. — Спокойной ночи, Скотти. — Ты присаживаешься на землю рядом и, поднеся руку к его лицу, осторожно опускаешь веки. Ты нашел утешение в его тихом «спокойной ночи». А он — в твоём. Вечное.