сломанная лестница в небеса

***

В большом помещении с высокими потолками влажно, пахнет хлоркой, а в воздухе лишь эхо от голосов и журчания воды. После той секунды, когда тело было в полной невесомости прямо над этой голубой гладью, всей кожей чувствуешь удар о воду, щекотку по телу от погружения под воду. Волосы слегка лезут в лицо, а глаза направленны на дно глубокого бассейна. Всё нечёткое, линии кафеля чёрными полосами пересекаются друг с другом, а Юнги пытается опуститься как можно ниже. В носу и ушах вода, лёгкие и голова уже болят от давления, и он идёт на всплытие. А потом свежий глоток воздуха и лёгкий кашель. Проплыл он всего лишь половину. Занятие в бассейне у них с параллелью. У первой дорожки обитают Донхёк, его друзья, Джеюн и пара одноклассниц. Они просто дурачатся и топят друг друга, посередине плавают те, кому важно выполнить задания физрука с похмелья. Только идиот скажет проплыть восемь бассейнов (читать как «Делайте, что хотите») и уйти в свой кабинет, чтобы опохмелиться. Никто за ними даже не приглядывал толком, только иногда раз в десять минут заходила медсестра. Юнги плавал на самой крайней дорожке в своё удовольствие, наслаждаясь этими минутами спокойствия, ведь кто будет обращать внимание на него и сейчас, когда этим утыркам предоставляется прекрасный шанс покрасоваться телами перед девушками просто так. Из гогота в раздевалке Юнги слышал, что после прошлого урока Донхёку даже перепало от Сонён. Из-за тех рассказов ему было тошно, учитывая, что вообще было между ними. Под конец появился физрук, прогоняя всех их в раздевалки. Парень шёл последним и собирался очень медленно, чтобы по-нормальному сходить в душ и переодеться в одиночестве. Обычно, когда он только входил в душевую, все уже успевали уйти оттуда, а потом, когда Юнги приходил, чтобы переодеться, все разбегались. Сегодня это последний урок, дополнительных с Чимином нет, да и не очень хотелось. Впервые. Он думал обо всём, поражался поступку и бился об стену головой из-за стыда, а поэтому даже не собирался идти на отработку наказания. В душевых было теплее, всюду витал пар и запах моющего средства, а на полу лежал резиновый длинный коврик, чтобы не поскользнуться. На лавке у стены осталось лежать только его полотенце. Он остановился возле неё, чтобы отдышаться, пока руками выжимал края облепившей его футболки. Юнги всегда ходил сюда в ней, чтобы скрывать шрамы и синяки на шее, плечах и спине.

Alfred Schnittke – Piano Quintet, V

Парень подошёл к одной из душевых, собираясь ополоснуть волосы и тело от воды из бассейна, как сзади послышался звук открывающейся двери. Юнги изо всех сил надеялся, что это физрук или уборщица. — О, ты здесь, крошка, — лишь от голоса Донхёка Юнги чуть не рухнул на пол от отчаяния. Ему хватило сил на усмешку, адресованную тем, кто решил, что это всё – забавная шутка. Мин обернулся назад и весь напрягся – Донхёк выглядел зловеще, всё ещё не одетый, с растрёпанными волосами и с оскалом, достойным гиены. Через мгновение он уже возвышался над ним, смотря сверху-вниз. Его рука зачесала пряди волос Юнги назад, а второй тот вцепился в плечо. Мин скривился, потому что там был особо крупный и болезненный синяк. — Тебя всё никак не выловить, пташка. Ошиваешься со своим учителем, — голос его сладкий, но даже тупой поймёт, что тот звучит слишком зловеще и угрожающе. — Он хорошо тебя трахает? Юнги удивлён таким умозаключениям его одноклассника, которому должно быть плевать на всё, связанное с ним. Донхёк оттягивает его волосы назад, отчего парню приходиться закинуть голову. — Я видел вас вчера, голубки. Успел сделать пару снимков. Как думаешь, сможет ли он в своей жизни ещё поработать учителем? Тот кусает его за шею прямо под самой челюстью, там, где от страха бьётся сонная артерия, а этот подонок чувствует пульсацию и всё сильнее впивается зубами в кожу. Мин вцепляется ногтями ему в грудь и пытается оттолкнуть, расцарапать до крови, чтобы парень расслабил хватку. — Тебе нравится, когда учитель своими ладонями притрагивается к тебе, ведь так? — басит он на самое ухо. — Как он кончает в тебя, а? Как оставляет это? — Донхёк указывает на синяки у основания шеи Мина, да только вот ему смешно до чёртиков. Это ведь оставил он, а не его Чимин. Тот бы даже не посмел. Донхёк замечает небольшую усмешку и только сильнее приходит в ярость. Он тащит парня за грудки и припечатывает к стене, отчего Юнги бьётся головой о кафель. Его футболка рвётся почти что полностью в руках его одноклассника и остаётся висеть на плечах. Чужие руки впиваются в почти зажившие синяки ногтями и давят на грудную клетку, а парень лишь болтает ногами, чтобы хоть как-то отстраниться и выбраться. Через несколько минут безуспешной борьбы, пока Мин не выдохся, его кидают на пол. После удара его грудная клетка резко опускается вниз, давит на лёгкие, из которых выходит весь воздух. Перед глазами всё кружится и перестаёт быть чётким, освещение меркнет, и перед глазами лишь крупный силуэт. Ему только пятнадцать, а он уже знает о собственной анатомии достаточно много. Знает, где ему больно, а где ужасно больно. Знает, через сколько срывается голос, и на сколько может задерживать дыхание, чтобы не отключиться, будучи упёртым лицом в подушку. Намхёк опять выпил, а от этого силы только больше. Отвратительный и до безобразия большой член разрывает мягкие ткани, а кулаки прижимают его к кровати. Он чувствует толчки в полуобморочном состоянии, кричит в подушку, пачкая её кровавыми слезами боли, пальцы впиваются в собственную кожу до мяса, чтобы только пережить этот момент, чтобы самому себе не свернуть шею. Донхёк вовсю облапал его, сжимая и выкручивая кожу. Он не просто кусается, а пытается оторвать зубами плоть, пальцами стискивает бёдра и пытается развести в стороны. Паника бьёт дрожью по всему телу, мысли не стоят на месте и мечутся так быстро, как никогда раньше. Он ведь не может снова пережить это. Ему так больно, так страшно, так ужасно отвратительно. Почему все хотят забрать себе его самообладание, частички здравого рассудка, его свободу. Все хотят причинить ему лишь боль, порезать на лоскуты душу и осквернить и так истерзанное тело. Если им попользовались, то это не значит, что всем можно делать такое. — Отпусти меня! Не трогай! Отвали! — он кричал во всё горло, будто бы очнувшись. Его ослабшие руки пытались отстранить парня, царапали. Он с громким шлепком ударил Донхёка по щеке, а тот слегка опешил, а потом стукнул его головой об холодный пол. Юнги даже сквозь помутнение брыкался, дёргал ногами и беспорядочно размахивал кулаками. — Умолкни, шлюха, — процедил он, наклонившись прямо над его лицом. Юнги ударил со всей силы его своей головой, после чего в и так размытом взгляде начали летать звёзды. Донхёк отстранился, а парнишка выскользнул из-под него, игнорируя боль в груди и затылке. Тот опомнился и поднялся сам, чтобы догнать, а Мин выдернул из-под его ног коврик и толкнул в сторону. Донхёк отлетел в угол и ударился головой об стену, кажется, потеряв сознание. Юнги выбежал из душевых и подпёр дверь скамейкой, натянул бельё, штаны, водолазку, схватил куртку и рюкзак, а когда уже покидал раздевалку, то услышал, как с той стороны пытаются открыть дверь душевой. Мальчишка пулей вылетает в коридор и бежит так быстро, как только может, даже не замечая того, как его окликает учитель. Он искал того, чтобы поговорить обо всём, а вместо этого Юнги пробежал мимо с таким взглядом, будто убегает от чудища из фильма ужасов. Запуганный взгляд и растрёпанные влажные волосы не придавали Паку спокойствия, и он пошёл в ту сторону, откуда тот бежал. Он помнил, что последним у его класса была физра в бассейне. В спортивной раздевалке было безлюдно, и только по валяющейся лавке у стены напротив входа в душевую и открытой дверцы одного из шкафов было понятно, что что-то произошло. На полу лежала мокрая разорванная футболка, а из глубины помещения слышались шорохи. Чимин пошёл вглубь, а оттуда показался злой и растрёпанный Квон Донхёк. Учитель заметил у него стояк и царапины на лице, а потом взглянул в глаза парню, который был на полголовы выше него самого. Парень ухмыльнулся ядовито и вышел, задев плечом мужчину. Пак судорожно сопоставлял факты воедино, и перед ним возникла ужасающая картина того, что на самом деле здесь произошло. Чимин и сам выбежал из помещения с горящими глазами, направляясь за вещами. Лисонг что-то спрашивала у него, а он отмахнулся неотложными делами и ушёл. Он проехался по паре улиц в центре, беспокойно разглядывая в прохожих знакомую фигуру, объехал весь Кансон-ып, даже добрался до Синан-ри. Раньше они сталкивались у моря в том месте, где было много теплиц, и тогда он решил поехать в направлении того места. Кто знает, может, ему повезёт. Чимин очень сильно надеялся, что его догадки неправдивы, очень сильно хотел, чтобы этот мальчик оказался в порядке. Он не должен был познать такие страдания. Впереди, среди ещё не засеянных полей он заметил фигуру. Чимин прибавил газу и остановился на обочине, захлопнул дверь и побежал за мальчишкой, быстро нагоняя. Юнги уже выдохся, но нёсся упорно и не щадил сил. Он оглянулся на миг и заметил кого-то, кто приближался прямо к нему, а в мозгу снова замаячили мысли, и страх заставил бежать ещё быстрее. Его нашли, его почти догнали, сейчас с ним сделают то, что и собирались. Он снова будет кричать, но они в чистом поле, где его никто не спасёт. Он зря бежал. Всё зря… — Остановись! — Юнги не узнаёт ни голос, ни самого человека. Знает только, что ему страшно и воздуха не хватает. Чимин уже в полуметре, видит, что мальчишка зажмурил глаза, что его щёки мокрые и красные, что волосы ещё не высохли. Он хватает Юнги за плечи, ощущая дрожь в чужом теле от собственных прикосновений. Парень замедляется, дышит тяжело, но всё равно пытается выбраться, делает ещё шаг и валится от бессилия, но его хватают за предплечье и удерживают от падения. — Юнги, это я, — еле как выговаривает Чимин, пока обнимает мальчишку. Его руки гладят напряжённую спину, а на груди он чувствует тяжёлое загнанное дыхание парня, его отчаянные слёзы. Юнги узнаёт этот голос, и ему от присутствия мужчины становится только больнее. Он раньше не перед кем не рыдал так сильно. Было стыдно за такой вот вид, за слёзы и позор, который наверняка увидел учитель. От этого мальчишка только сильнее плачет, утыкаясь лбом в чужую грудь. Его пальцы цепляются за одежду Чимина, словно он тонет в собственных страданиях. Юнги хочет, чтобы его вытащили наружу, ведь эти зыбучие пески почти что поглотили с головой. Ветер обдувает взмокшие виски Чимина, его лицо, закрытые веки. Зимний циклон в последнее время сменился, погода стала более мягкой и до дрожи приятной. Лёгкие порывы качают жёлтые стебли прошлогодней травы и сорняков. Мужчина чувствует на тыльных сторонах ладоней ласковые дуновения, пока чужая спина шевелится от громких всхлипов, которые теряются в складках рубашки Пака. Прошёл уже почти час, а они всё сидят на земле. Чимин успокаивает мальчишку, прижимает ближе и шепчет что-то бессвязное, сам не понимая что. Колени обоих слегка покалывают, но они не двигаются. Юнги ослабил хватку лишь минут семь назад – теперь руки просто лежат на ногах учителя, на раскрытые и подрагивающие ладони падают его слёзы с подбородка. Стыд прошёл где-то ещё в начале, когда Чимин стирал с его щёк слёзы и пытался успокоить. Он был таким ласковым, что Юнги расплакался ещё больше. Никогда прежде его так не утешали, не смотрели, не заботились. Как ему вести себя с ним? Он не умеет быть благодарным, чутким и правильным. Из собственных рук всегда так искусно утекала свобода, как морская вода. Как будто ладони были дырявыми. Истерические рыдания закончились, оставив просто безнадёжные всхлипы и немые слёзы. Отчего-то не хотелось провалиться ещё и в этом плане перед Паком. Он уже сделал ошибку вчера, уже отдал последние крупицы достоинства сегодня. Каждый в его жизни забрал свою долю: мать отобрала детство, отчим – непорочность, бабушка – жажду выбраться, Джеюн – веру во что-то светлое, Донхёк – гордость. Все они откололи по своему куску и забрали трофеями, а Чимин, он… Его Чимин воссоздал душу вновь, а потом забрал всю и без остатка себе. Юнги и не верил раньше в такие чудеса, потому что пытался сам сточить острые грани. А теперь всё по-другому. Закат медленно обволакивает их фигуры, пока Юнги всё держит голову на уровне груди мужчины, боится поднять вверх, потому что чувствует капли влаги на обветренных щеках, а царапины на теле болят также, как и ноги от его пробежки.

***

— Давай запишем всё на диктофон? Если ты позволишь, — Чимин держит над столом телефон, показывая, что ничего плохого не сделает. Юнги кивает, наблюдает за тем, как на экране появляется бегущая полоска записи. Чимин предложил проводить его до дома, но Мин наотрез отказался. Быть наедине со своей болью в этих пропитанных его страданиями стенах он не хотел. Там всегда гуляли призраки с кровавыми глазами и разорванным ртом. Он боялся находиться там до чёртиков. Оказалось, учитель жил не так уж далеко, они бы даже пешком дошли спокойно. Это были довольно дорогие для их города апартаменты – комплекс домов с красивыми дворами, балконами, застеклёнными зелёно-голубыми стёклами. У входа был консьерж, который отдал учителю посылку и даже не задал вопросов. В квартире на седьмом этаже было тепло и пахло Чимином. Здесь было две комнаты и кухня, где в вазе лежали яблоки. Учитель дал ему переодеться и умыться, напоил чаем и приготовил чачжанмён, стоя перед плитой в больших чёрных штанах и огромной толстовке. Юнги, словно кот, сидел в углу, укутанный пледом, жевал яблоко и следил за всеми его движениями с удивительной ясностью в глазах. Сейчас они находились в гостиной, Юнги сидел на диване и смотрел в пол, когда как мужчина был напротив на полу, а на столике, разделявшем их, лежал телефон, записывающий всё. Чимин сказал, что завтра поедет к адвокату в Чунчон, чтобы писать заявление в полицию, после того, как мальчишка признался, что это с ним одноклассник делает не первый раз, и что есть кое-кто ещё.

Barnacle Boi – Dont Dwell (Slow Version)

Юнги решается рассказать, преодолевает слёзы, глушит новые всхлипы ладонями, хотя на самом деле хочется кричать. — Мой отец умер, когда я был маленьким, и мать начала пить… Она била меня, ссорилась с бабушкой, а потом вышла замуж за моего нынешнего отчима. Сначала всё было хорошо. Мы вроде как зажили нормально, но со временем он стал агрессивным и начал избивать её, и после того…он… Он…п-пришёл и…и, — Юнги не мог не заикаться, но знал, что нужно говорить обо всём в подробностях. — Мне было девять, когда он изнасиловал меня впервые, — челюсть задрожала, а в теле вспомнилась та же боль даже от обычных воспоминаний. Чимин подорвался и поперхнулся воздухом, но понять, что за эмоции он испытывает, Юнги не осмелился проверить. Наверное, отвращение. — Мама умерла, а он оформил на меня опекунство, пил на деньги от пособия и стал избивать за всё, что я делал н-неправильно. А потом в четырнадцать он снова прикоснулся ко мне т-так, как не д-должен. Он… Он избил меня почти до обморока, а потом я проснулся в крови и сперме… Юнги не поднимал глаза. Чимин точно сейчас смотрит на него, как на самое мерзкое существо. Он, может быть, и поможет, потому что Юнги понимает, что это неправильно. Но сдержит ли учитель обещание подождать? — Раз в месяц, может, в два, он напивался до галлюцинаций, звал меня именем матери, насиловал и избивал. Он зас-заставлял меня отсасывать ему, когда моё тело не выдерживало. За украденные у него деньги выгонял из дома и не кормил. И…во время этого нового года я оказался на какой-то вечеринке, потому что мне некуда было идти. И Донхёк сделал т-тоже самое, что делал отчим. Юнги услышал треск, но даже сейчас побоялся поднять голову. Ему было тошно от себя. Он уже готовится ко всему, что только может быть, когда Чимин встаёт и приближается. Парень замечает на полу оторванный бортик столика, а когда в изумлении решает всё-таки взглянуть на учителя, видит на его щеках слёзы, а в глазах злость. Он настолько ему отвратителен, что Пак решил прямо сейчас выставить из своей квартиры? Парень боится, когда мужчина становится прямо перед ним. Он готовится к удару или крикам, а Чимин лишь опускается на колени у его согнутых ног и падает лбом на чужие ладони. Плечи учителя подымаются от глубокого вдоха, а Юнги чувствует его мягкую кожу своей. Мужчина поднимает взгляд, и, честно, Юнги не мастер определять чувства по глазам. Он просто не может этого сделать, но внутри него зародилось желание излить всю душу. — Я н-не понимаю, почему в семнадцать лет я знаю, как выглядит член моего отчима… — этот взгляд Чимина расплывается из-за накативших слёз. — Я не понимаю, почему в семнадцать умею отсасывать так, как любит мой отчим… Почему должен вести себя так, как будто это должное… К-как будто я появился на свет, чтобы терпеть это всё… А з-знаете, я ведь даже научился в какой-то мере получать удовольствие, — Юнги жмурится, сжимает челюсти, чтобы не закричать, потому что понимает всю степень абсурда. — Почему? Почему?.. Его ладони сжимают сильно. Чимин гладит по голове, стоя на коленях у дивана, а слёзы опять катятся по лицу. — Я…я… — Мин вдыхает глубже, потому что всё ещё боится глядеть в глаза Чимина. — Мне стыдно. Мне так ужасно стыдно!.. Его слова исчезают в сгибе шеи учителя, ведь тот снова обнимает его так крепко, что хочется не плакать, а обнять в ответ. Внутри него становится очень пусто, и крик почему-то меркнет в пустоте его тела. Кажется, он испытывает облегчение – такое, когда ему удаётся не столкнуться с отчимом или избежать очередного сборища одноклассников ради насмешек над ним. Как жаль, что такие долгожданные объятия от Чимина он получает лишь сейчас, когда тому становиться больно от него, от его рассказа. Юнги хотел бы обниматься так на берегу моря, когда выпустится, а тот сдержит обещание подумать. Он бы так хотел услышать «да», сказать, что безобразные моли, зародившиеся внутри его гнилой личины, стали бабочками. Мальчишка думает, что смог бы забыть, что внутри пусто, и наполнить себя добром. (Но чтобы это сделать, нужен весь Чимин, а не только его добро. Весь он). Юнги спит в чужой мягкой кровати, вдыхая тот самый приятный запах свежести, а Чимин сидит в гостиной и переслушивает запись. Его щёки слегка влажные, и он дрожит от пустоты внутри. Ему так жаль, что в душе этого мальчишки никогда не было покоя. Только вот тот чувствует это прямо сейчас, улыбаясь сквозь сон пустоте.

***

Чимин думал, что после его собственной истории редко какая сможет с ней сравниться. По крайней мере, он надеялся, что люди, окружавшие его в жизни, не примут на себя такое тяжкое бремя. Его прошлое часто донимало странными и пугающими картинками, он мог нечаянно вспомнить что-то плохое, и весь день шёл насмарку, а такое было достаточно часто. Там, куда он переезжал, всегда было грустно и печально, не было поддержки, но его брат всегда приходил к нему вечером и разговаривал о всякой чуши, и это заметно отвлекало. Сейчас же они виделись редко. Отец всё ещё работал и ездил по командировкам, а они всей оставшейся семьёй наконец осели на одном месте. Чимин стал привыкать к новому дому, закончил последний класс старшей школы и пошёл в университет. Мама говорила устраиваться в посольство, ведь как это, старший сын такого влиятельного человека, держащего в своих руках большой бизнес, будет работать в школе в захалустном городке? Чимин не знал ответа, но лишь шёл вперёд на зов души и моря. Они всегда жили там, где были лишь горы и леса, а здесь так свежо дул ветер, что через некоторое время после сдачи диплома он приехал сюда не на недельный отдых, а с вещами и уверенностью, что именно здесь необходим. Люди видели в таких городках лишь перспективу успешного расширения сельского хозяйства. Молодые здесь не задерживались, а после выпуска на всех парах бежали прочь. Чимин понимал их, но сам не мог приобщиться к ним. Ему стоило бы послушаться мать, но он поступил по-своему. Его вели сюда чьи-то голоса, больше походжие на шум прибоя, но потом он понял, что также звучит безмолвный крик о помощи того мальчишки, который полчаса назад ронял слёзы и рассказывал ему свою ужасающую историю. Юнги боится возвращаться домой, потому что там живёт монстр. Он терпит всё и от него, и от одноклассников. Он боится признаться, переживает каждый день присутствие насильников в своей жизни, не может дать отпор или пожаловаться, потому что некому. А Чимину так больно за него, что сам еле сдерживается. Он сидит на кухне с ноутбуком и смотрит бездумно в экран. Телефон, откуда последним звуком донесся тихий всхлип мальчишки, давно потух. Он долго размышлял над всем, сказанным ранее, думал о будущих своих действиях и странной боли в груди. С каждым словом, произнесённым таким сломанным тоном, Чимин чувствовал тошноту от того, как же всё это несправедливо. Его должны были мучить мысли. Юнги и так был вспыльчивым, часто отстранённым, его перепады настроения могли быть списаны на что-то другое, но теперь то он знал всё. Его собственная депрессия всё ещё давала о себе знать, а сейчас было страшно представить, какие чувства были внутри этого сломленного парня. Страшно представить. Пак всё ещё относился к парню, как к младшему брату, и когда вспоминал о тех глупых поцелуях, ему было неуютно. Совсем каплю. Этот мальчик заслуживал любви, а получил лишь боль и пермонентный страх. В голове крутился вопрос лишь о том, зачем он дал тогда согласие подумать? И было ли это из-за неожиданности происходящего в тот момент?