Ликорис

      Прошёл год с тех пор, как Аркхем сгорел дотла. Спасательная операция в поисках выживших привела бригаду к многочисленным сгоревшим останкам под обломками рухнувшего крыла. Среди них находилось тело, чьи зубные отпечатки совпадали в базе данных с отпечатками Артура Флека. Таким образом яркий и эпатажный Джокер был объявлен мёртвым в прямом эфире.       Вопрос о восстановлении больницы оставался открытым несколько месяцев, пока наконец премьер-министр штата не заявил, что работы такого масштаба Америке экономически невыгодны. И легче будет просто-напросто вернуть старые-добрые смертные казни. Тут же на улицах всего Готэма прокатилась волна очередных протестов. Однако учитывая прошлые плачевные последствия «мирных протестов», правительство приняло меры, по которым каждый, кто был замечен на таких вот сборищах, лишался всего, включая работу, место учёбы, деньги, счета, и даже базовые человеческие права. Город тонул в драконовских законах, а его народ не имел ни голоса, ни оружия, ни шанса, чтобы дать властям отпор.       Зиму сменила весна, а весну — лето. Брюс Уэйн всё реже посещал Готэмское кладбище, чему Альфред был только рад.       Наступила та роковая дата, когда прошёл год со смерти родителей. Мальчик распорядился, чтобы на могилу матери к его приезду доставили три белых венка лилий. Его дворецкий, как обычно, учтиво встал у железных ворот на выходе кладбища. Брюс один вошёл на земли покойников, почти что на автомате передвигая ногами по наизусть выученной тропе. Вокруг каркали вороны, шумела листва, а в лицо бил бодрящий ветерок.       Мальчик увидел три белоснежных венка лилий, расставленных рядом с гранитной плитой Марты Уэйн. Однако чем ближе он подходил, тем яснее и отчётливее мог разглядеть нечто яркое внутри среднего венка. Кроваво-алый цветок с изогнутыми спицами-тычинками и огненными лепестками. Ликорис.       Брюс нахмурился, ибо он не заказывал этот цветок. Его тоненькая мальчишеская рука протянулась, но не успели бледненькие пальчики взять цветок — как его кожа обожглась. Ликорис вывалился из венка, а затем, упав на могилу, воспламенился и сгорел.       — Их ещё называют адскими цветами, — раздался вдруг чей-то щебечущий голосок. Брюс резко обернулся и увидел его лицо… мягкое, дружелюбное, улыбающееся. Однако в глазах не было ничего из вышеперечисленного. Они мерцали глубокой жаждой насилия, губы приподнялись в оскале, а нос заострился как у ведьмы. Брюс тут же узнал его — это тот человек, что приходил и угрожал Альфреду год назад, которого все считают сейчас мёртвым… Он медленно приближался в своём милом жёлтом джемпере и бежевой водолазке. Казалось, нет ничего более гротескного, чем маньяк, облачённый в нечто столь невинное.       Артур бросился на мальца, пока тот с криками побежал наутёк куда глаза глядели. Брюс звал Альфреда, звал кого угодно, однако его никто не слышал. Все будто испарились на этом кладбище. Остались лишь охотник и жертва.       Пацан перебирал ногами словно летящая колибри, он метался между могильными крестами и плитами, изнуряя своего врага. Наконец, когда позади него у Артура Флека начался приступ смеха, Брюс сумел заманить его к одной глубокой яме, в которую он провалился в прошлом году.       Рослый худой мужчина, заливающийся больным смехом, попал в ловушку и упал сквозь листья вниз. Тьма обволокла его, а боль молнией пронеслась по всему телу. Он ушиб бедро, а спящие летучие мыши проснулись и с дикими криками начали бросаться на него.       — Нет! Нет! Ах ты засранец! Я достану тебя! Слышишь? Я выберусь отсюда и достану тебя! — кричал он, пока Брюс переводил дух.       Мальчишка вытер пот со лба, а затем побежал к выходу с кладбища. Он надеялся найти там Альфреда, рассказать ему всё, чтобы его защитили, однако… никого на выходе не было. Домик кладбищенского сторожа стоял опустошённым, тревожно тихим. Брюс влез внутрь через окно, чуть не уронил вазу с цветами. До ноздрей донёсся металлический тошнотворный запах, половицы скрипели под ногами, а в воздухе летала древняя пыль.       Мальчишка осмотрел спальню и кухню, где никого не оказалось. Очередь дошла до туалета… дверь громко заскрипела. Внутри на унитазе разложилось тело несчастного старика. Его рот был окровавлен и разинут до ужаса, а из сердца торчал охотничий нож. Брюс завизжал и тотчас же рванул из домика как ошпаренный. На его карих глазах навернулись слёзки, а из носа потекли сопли. Нервы сдавали, руки дрожали, хотелось упасть, свернуться калачиком и чтобы всё потом вдруг оказалось страшным сном. Однако эта реальность продолжала свой ход. Брюс вышел на дорогу, стал звать на помощь. Везде куда ни глянь — пустота встречала его.       Он должен был радоваться недолгой тишине, но она его нервировала. Вдруг это мрачное место озарило эхо звонкого злобного смеха. Безудержного, безостановочного, порывистого. Этот устрашающий голос на высоких тонах раздавался отовсюду, перепрыгивая с одного дерева на другое. Как рябь на воде. Брюс заткнул уши, но смех был всё ещё с ним. Внутри его головы.       Подул холодный ветер, пробирающий до костей. Но отчего-то этот внезапный мороз остановился. Мальчик открыл глаза и увидел, как Артур закрывал его собой от этого ветра. Затем из поворота показалась чёрная машина. Она подъехала к кладбищу, раскрылись её большие массивные двери. Мальчик хотел убежать, однако хватка взрослых была сильнее. Его затолкали внутрь, а затем увезли в неизвестность.

***

      Джеймс Гордон оказался одним из первых, помимо криминалистов, кто приехал на место трагедии. Особняк Уэйнов, расположенный за чертой города уже во второй раз претерпел потери среди своих обитателей. В роскошной гостиной с плотными шторами на шарнирной хрустальной люстре висел человек. Он повесился на собственном галстуке, оставив на столе прощальную записку. Детектив Гордон взял её своими руками в перчатках и стал читать вслух для своего напарника:       — Я подвёл своих дорогих товарищей: Марту и Томаса Уэйн! Сами они погибли. Я не смог их спасти! Также от меня сбежал их сын — Брюс Уэйн! Его я тоже уберечь не смог! Так что лучше бы меня и вовсе не было в его жизни! Если найдёте его, скажите ему, что мне жаль. Альфред Пенниуорт.       — Н-да, — качая головой, комментировал Харви. Напарник много грязи повидал, но чтобы такое! Даже этот закоренелый готэмский полисмен чуял, что что-то здесь не так.       — Он не мог покончить с собой вот так! — горячо заявил Гордон. — Он должен был хотя бы заявить о пропаже, выставить награду за информацию…       — Ты прав, новичок, — соглашаясь с ним, Харви по-товарищески похлопал того по плечу. — Нужно найти несчастного мальчика.       Оба принялись рыскать в поисках подходящей фотографии среди множества фоторамок. Они были на каминной полке, висели на стенах, около канделябров, зеркал, шкафов. На всех Брюсу Уэйну было не больше девяти. Он стоял возле своих родителей с такой счастливой улыбкой… Сердце кровью обливалось, глядя на это.

***

      Холод сырость и вонь встретили пробуждающееся сознание Брюса. Он открыл глаза, но вокруг царствовала чернильная тьма. Вся одежда, руки и волосы запачкались золой. По сторонам в кучах лежали горелые доски и обломки, а впереди — лишь пыльный коридор. До ушей доносилось странное лязганье металла, шипение, шкворчание, а затем… тишина.       Мальчик встал, хотел тихо прокрасться вперёд, но его ноги наступили на осколки стекла, те звонко растрескались, и это привлекло внимание того, кто был в соседней комнате. Им оказался крупный мужчина в плотном кузнечном фартуке, с молотом в руках и клещами.       — Очнулся, — низким баритоном огласил он. — Хорошо. Я уже доковал твою цепь, осталось только надеть её на тебя.       — Прошу, не надо, — протянул Брюс на выдохе, хотя прекрасно знал, что его просьба бессмысленна. Попятился назад и тут же наткнулся спиной на кого-то.       — Как спалось? — поинтересовался возникший Артур Флек. Его тонкие пальцы с пучковатыми узелками на удивление крепко сжимали плечи Брюса. Мальчик весь дрожал, часто дышал, а от картины массивной стальной цепи с крупными тяжёлыми звеньями его сердце дико стучало внутри. Оно хотело обрести свободу, не полагающуюся владельцу этого крошечного тела.       Крепкие оковы защёлкнулись вокруг тонкой бледной голени Брюса, а другой конец цепи был прибит в угол одной из комнат этого всеми забытого здания.       Да. Ныне убежище Джокера располагалось в уничтоженной психиатрической лечебнице Аркхем. Одно крыло этого здания обвалилось, основа сильно обгорела, а левое крыло пострадало от мародёров и вандалов. Там-то они теперь и жили. Спали на тех койках, где некогда бились в истерике буйные, ели в той же столовой, где не единожды проливалась кровь. Люди Джокера не жаловались. Они выжидали, как и их лидер. Запрятались здесь, патрулировали по стенам, выезжали в маскировке порядочных граждан за припасами.       План был прост: заставить Готэм успокоиться и забыть. Расслабиться, чтобы люди вновь размякли, чтобы на улицы вновь вернулся мир… на какое-то время.       А потом… потом Джокер сделает то, что он умеет лучше всего:       Расскажет всем убийственную шутку…