Доверие

      Он стоял на краю крыши и смотрел вниз.       Сердце сжалось в безобразный комок, сдавливая грудь изнутри, не давая возможности наполнить лёгкие жизненно важным воздухом. Единственное желание — испытать это манящее чувство полёта. Падать, замирая от мысли о скорой встрече с землёй, не сопротивляясь её смертельному поцелую, обрывающему его бессмысленное существование.       Адриан не хотел думать о близких, друзьях, тайне личности, Париже, так нуждающемся в нём. Кот отдал всего себя этому миру, а в награду получил вдребезги разбитое сердце. «Она любила меня. Любила всегда, — неустанно повторял мозг. — А теперь ушла, полюбив другого». Он раздавлен. Лучший герой города больше не хочет видеть мир без неё. Он устал ждать, надеяться, верить. Он испытал сполна унижений, когда, будучи с одной девушкой, думал о другой. Больше не позволит этому случиться.       Только подумать, ещё пару часов назад всё было хорошо. Он был счастлив… почти счастлив, а теперь стоит на краю высотки и мечтает об этом манящем последнем полёте.       Всего одно движение, и дух станет свободным навечно.       Ему с детства запрещали плакать. Он мужчина, значит, должен сдерживать эмоции, которые рвутся наружу, не находя выхода к слёзным протокам. Эмоции давят так, что вызывают судороги в мышцах, что звук застыл немым криком в горле. Он больше не может сопротивляться. Прощайте все. Он, как актёр в конце драмы, дарит последнюю неповторимую улыбку единственному зрителю, этой бесподобной парижской луне, зависшей в небе, и, расправив руки, как птица в полёте, делает последний шаг в бездну.       Тело в чёрном беспрепятственно полетело вниз… — Прости, Маринетт, — последняя мысль застревает в голове. — Сегодня ты лишишься любимого и друга.       За пару часов до того…       Сегодня самая прекрасная ночь, думала Маринетт, лихо выбрасывая магическую леску, взлетая над старинными крышами города. Это потрясающее чувство свободы и невесомости, когда видишь, как земля остаётся внизу, а ты взмываешь вверх недоступным для других образом. Магическим, нереальным способом перехватываешь верную нить, скользя по ней, доверяя как самой себе.       Луна сегодня действительно была особенная. Она ярким прожектором светила с тёмного полотна, раскинувшегося до самого горизонта. Яркая россыпь звёзд составляла ей компанию, окружая, танцуя, подмигивая. Душа пела под этим неповторимым дырявым покровом, приглашая в свидетельницы счастья ночное небесное светило.       Сегодня утром она проснулась с улыбкой. Её переполняло счастье, природу которого смогла понять не сразу. Её верный друг оказался прав, говоря о свидании. У них действительно произошло всё так, как и положено быть у двух молодых людей: ужин, болтовня обо всём на свете, ночь страсти. Наконец-то она засыпала рядом с заботливым, надёжным мужчиной. Она сама боялась признаться себе в больном для сознания чувстве, но, что это перестало быть дружбой, можно было сказать наверняка. Щёки покрылись лёгким румянцем от воспоминания, как он набросился на неё вчера.       Вечерняя прогулка привела к заветному особняку Агрестов. Она по привычке заняла наблюдательную позицию напротив таких знакомых окон. Много лет Леди занималась отвратительным для сознания делом, украдкой наблюдая за любимым. Он никогда не замечал её, но сталкерство стало частью жизни Маринетт. Его образ всегда будет занимать часть сердца, но она твёрдо решила идти дальше. Голову посетила шальная идея проститься с Адрианом.       Она бесшумно приземлилась на пол комнаты через приоткрытое окно.       Красавец увлечённо изучал книги, перекладывая их с места на место и невинно напевая что-то себе под нос.       Девушка в обтягивающем костюме не смогла сдержать умиления, глядя на по-мальчишески спадающую чёлку, его скользящую улыбку, словно он что-то вспоминал. Его стройное тело, заключённое в обычную рубашку и такие же обычные джинсы, как и прежде, вызывало восхищение. Плавные движения, словно и в жизни он продолжал скользить по модному подиуму. Она никогда не устанет восхищаться им, пусть и со стороны. Но он достанется другой. Мари выбрасывает белый флаг и удаляется с этой не объявленной войны, не в силах более сражаться за свои чувства.       Заветная леска уже мелькнула в руке, когда до неё долетели слова песенки, которую он напевал: — Ещё раз, давайте Мармелад, оу, да… Леди Мармелад, — засмеялся юноша, а она вздрогнула, не веря своим ушам.       Секунды замешательства хватило, чтобы быть пойманной с поличным: — Леди? Что ты тут делаешь? Ещё одно замешательство, и он стоит рядом. — Добрый вечер, — собирая уверенность в кулак, ответила героиня. — Мне надо было увидеть тебя.       Она в душе ругала себя, понимая, что вновь замирает перед этими зелеными глазами. Всё! Хватит! Она должна отпустить, как истинно влюбленный человек. Пусть это больно, непросто, но слишком очевидно — им не быть вместе. — Увидеть меня? — Да. Мы знакомы, может помнишь… — Да-да, конечно. Я помню. Но зачем ты хотела увидеть меня?       Вместо ответа Леди прижалась к его губам своими. Нежно, волнующе, сладко и так долгожданно для обоих.       Им стоило немало душевных сил, чтобы оторваться друг от друга. Глаза Андриана горели огнём и счастьем. «Что случилось? Что происходит? Неважно! Главное, ОНА рядом», — судорожно соображал мозг Агреста. Он попытался вновь прижаться к ней, но на этот раз девушка в маске прижала к его губам пальчики. — Я пришла попрощаться, — шепнула она. — Что? Как? Объясни! Ничего не понимаю. А поцелуй? — Это был мой подарок на память.       Он ещё метался в непонимании, а она продолжала: — Столько лет я любила тебя, если бы ты только знал. Всё в моей жизни было связано с тобой. Но теперь я отпускаю, — она говорила для себя, но невольно это получалось вслух. — Прощай, Адриан. Будь счастлив.       Леди по-дружески поцеловала ничего не понимающего юношу в щеку и, пока тот отходил от шока, выпрыгнула в окно.       Агрест что-то кричал вслед, но приятное чувство лёгкости наполнило душу. Она, не оборачиваясь, скользила прочь. Пусть в нем останется непонимание, но теперь она полностью свободна. Её ждет будущее и другой блондин, скрытый маской.       Он не пришёл сегодня.       Напрасно Маринетт по десятому разу проверяла, открыто ли окно. Переставляла на столе приборы, готовые для совместного ужина. В новостях молчали о вылазках злодеев, которые могли бы задержать героя. Кот не появился.       Она томилась в ожидании, нервно заламывая пальчики.       Напрасно.       Сознание разрывало чувство тревоги. Смешно сказать — на душе скребли кошки. Мари так и уснула в одежде на кровати, томимая ожиданиями.       Её не разбудил ни звук, ни свет, а больной, измученный, пристальный взгляд зелёных глаз. Они тускло светились из темноты от не отбрасывающей тени фигуры.       Сиюминутным желанием было прижать к себе друга, ласково мурлыкнуть слова приветствия, но он даже не отреагировал на нее, продолжая смотреть в одну точку. — Нуар, что с тобой? — Всё кончено, — слова он выдавливал из себя. — Объясни толком.       Он не отвечал, продолжая смотреть в одну точку всё тем же немигающим уничтоженным взглядом. — Иди сюда, — нежно попросила она, утягивая героя к кровати.       Она неспешно легла, не прерывая их зрительного контакта, и притянула его ближе, заставляя положить голову ей на грудь. Он слышал, как бьётся ровным, умиротворяющим ритмом сердце. В волосы проникли тонкие пальцы, слегка царапая кожу головы. Её грудь вздымалась, наполняясь воздухом, а потом опускалась, нарушая тишину мерным звуком дыхания. Наконец его сознание возвращалось после пережитого шока, страха и примирения со смертью.       Сердце опять заныло, но теперь он был не один. Нуар стиснул её тельце в объятьях, так, что ещё усилие, и, казалось, оно сломается, но Маринетт мужественно молчала, принимая всё, что происходило с верным другом. Он тёрся головой о её живот, вдавливая и тихонько воя. Сейчас ей надо было молчать и пережить всю его боль.       А он продолжал, с яростью разрывая ткань её одежды. Ему надо быть ближе, чувствовать запах тела.       Его мышцы не расслаблялись — их сковала судорога внутренней боли. Но от физической боли становится легче сердцу. Эта мысль поразила героя — он должен страдать физически, выплеснуть скопившиеся чувства. Только тогда сердцу станет лучше.       Вот оно — лекарство, лежит под ним, притихшая, переживая всё творящееся с ночным гостем.       Он сегодня ни ласков, ни страстен. Он в отчаянии. Его тело разрывало желание, но Нуар запретил себе даже снять костюм, чтоб лишиться соблазна удовлетворить потребности тела. Он до предела выгнул пальцы, скользящие по её теплой нежной коже, чтоб невзначай не ранить острыми, как бритвы, когтями. Его опять колотили судороги, но он преодолел их, ломанными движениями пытаясь дарить ласки. Глаза застлал туман, разум выдавал галлюцинации — улыбку маски: «Прощай. Будь счастлив». Он выл, как несчастное животное, но продолжал впиваться губами в девичье тело, как в дар, данный ему во спасение. Ласкал её ноги, бедра, дыша ртом и преодолевая опять сковавшую судорогами боль. Она тёплая, податливая, трепетная. Боль лилась из него, переходя в дикие напористые действия, так что тело под ним выгибалось дугой, стонало, кричало. Или это кричал он?       Плевать на все. Крики наполняют его мозг, отражая желания.       Он мужчина. Мужчины не показывают эмоций. Так его воспитали.       Ему нужны были эти крики, эти стоны. Невольно девушка поддерживала его умирающий мир, очищая от неразделенной любви, пожиравшей сердце столько лет.       Он, не стесняясь, разорвал её нижнее белье, властно раздвинул ноги и впился языком туда, куда бы хотел припасть телом, ощутить столь нужную разрядку, но плоть должна сегодня страдать. Пусть ноет что-то другое, но не сердце. Ему плохо, больно, но девушка так стонет, что сознание уплывает, нарушая все известные законы. — Кричи, Маринетт, — с надрывом попросил он.       И она выполнила его просьбу. Её тело колотило, как и его. Её гнуло, как гнуло его под сердечными судорогами. Она сжимала что было сил постельное бельё пальчиками, вырывала простынь из-под них. Тяжело дышала, так что и его дыхание невольно участилось. Он обессиленно опустил голову ей на живот, продолжая пребывать в плену её ножек. Последние бьющие судороги удовлетворения нарушали её успокаивающееся дыхание.       Он чувствовал, как часть её блаженства перетекает на него, замещая собой боль, как самое сильное лекарство смазывая его душевные раны.       Боль тела свернулась, прячась где-то глубоко-глубоко внутри. Она не прошла, но утихла, уступая место спокойствию. Равновесию. Ему хорошо в её объятьях. Хочется закрыть глаза и почувствовать себя маленьким, как в детстве, прижавшемуся к любимой маме. Она погладит по голове, и всё пройдёт. Он беззвучно плачет. В абсолютной тишине, лёжа на обнаженном теле прекрасной девушки, мужественно пережившей всё происходящее с ним. — Прости, — прошептал он, чувствуя, как капельки слёз щекочут кожу. Только сейчас до него дошел упущенный момент: — Ты не звала Адриана? — Не хотелось. — А если бы я им был? — Тогда я была бы твоей Леди. — Глупость. — Согласна. — Мы даже не пара. — Это поправимо.       Они замолчали. Каждый думал о своём. А может, об одном и том же. Кто знает?