Part 8 «Сердце Зоны»
2 марта 2020 г., 21:00
Воронеж Ноябрь 2009 года
В квартире пасёт приторным плотным запахом дешёвых аромасвечек, который оседает на обонятельных рецепторах, когда делаешь неспешный расслабленный вдох. Они стоят на комоде — два красных парафиновых столбика — и их фитили горят маленькими завораживающими язычками пламени. Таким пламенем, какое охватит это помещение через несколько лет, сожжёт всё сущее, погубит молодую женщину. Какое погубит душу Антона. Но не теперь. Сейчас Шастун улыбается по-плутовски, смотрит в карие глаза напротив своих, затуманенных пеленой желания, и видит недоверие, а, может, и панику. — Ир, ну что ты ломаешься? — недовольно скулит парень, приобнимая одноклассницу за талию. — Я не сделаю тебе больно, обещаю. Он опускает свои губы на её шею. Аккуратно и нежно выцеловывает загорелую кожу сантиметр за сантиметром, срывая с губ девушки расслабленные вдохи-выдохи. Она прикусывает язык и откидывает волну светло-русых волос, когда Антон с причмокивающим звуком оставляет на её ключице метку. Шастун поднимает свой щенячий взгляд, смотря на неё снизу вверх, и Кузнецова сдаётся. Растягивает неуверенную улыбку и тянется к застёжке своего бюстгальтера. Шастун ликует. Шастун всегда получает то, что захочет.***
Чернобыльская зона отчуждения Июнь 2016 года
Шастун смотрит на широкую искреннюю красивую-красивую улыбку Арсения и понимает: он не получит то, что хочет, так просто. Каждый получит лишь то, что заслужит. Заслужить? Любо… Симпатию? Вот так вот? После всего того, что он наделал за свою короткую никчёмную жизнь, заслужил ли он такого, как Арсения? Яркого, светлого, лелеющего эфемерную надежду на будущее, которую он называет «план»? План, в который, наверняка, сам Шаст не входит. Да и, если бы входил, поспешил бы сделать ноги, что, как показывает практика, у него отлично получается. Ошибки прошлого преследуют его постоянно, не дают смотреть вперёд, а лишь заставляют оглядываться и волочить своё существование по следам того, что было. Попов — новая страница жизни Шаста. Возьми да перелистни на неё, но только у Антона рука не поднимается. Так и смотрит он на этот листок, исписанный лазурными чернилами цвета неба, но не трогает. Боится. Боится измазать эту страницу своими угольно-чёрными отпечатками, пачкающими всё светлое и непорочное. Так было с Ирой. Антон не хочет, чтобы так получилось с Арсением. Он думал, что за годы, проведённые в Зоне, разучился испытывать такие глубокие трепетные эмоции к малознакомым людям. Но в Поповом видится что-то такое, что хочется оберегать, защищать и… любить? Любить ли? Может быть это самообман, а может — нет. Дурацкий сюр, который ютится в Шастовой черепушке, звенит в ушах. Антон вертит подбородком, пытаясь очистить мысли, а перед глазами только печальный взгляд карих глаз Кузнецовой, когда она поняла, что парню от неё нужно было только одно — её тело и не более. — Антихрист, чего застыл? — едко интересуется Чека, заметив стекленеющий взгляд Антона. — Анархист, дятел, — грубо поправляет его Шастун, неожиданно покинув собственную прострацию. — Жду, пока к тебе мозг явится. — А не подождать ли тебе в… — Ребят, полегче! — прерывает назревающий конфликт Арсений, потянув левую закованную руку Шаста на себя. Антон резко разворачивается к нему и одаривает предназначавшемся Серёже гневным взглядом, но спустя долю секунды понимает это и рассеянно моргает, пытаясь установить связь с реальностью. Граф этого почти не замечает на радость стушевавшемуся Анархисту. Его демоны сидят внутри него и ждут любого удобного случая, чтобы дать о себе знать. В отличие от Арса, чьи черти находятся в глубоком сне и просыпаются лишь тогда, когда парень берёт в руки оружие, что так привычно холодит металлом ладонь. — У меня КПК барахлит, — на ходу озадаченно произносит Попов, вглядываясь в гаснущий дисплей. — Это нормально, — лениво отзывается Чека с видом бывалого. — Значит сердце Зоны близко. Шастун по Чернобылю бродит несколько лет и за эти годы повидал кучу всякой леденящей душу мерзости, но от слов Серёжи короткие светлые волоски на его руках всё равно встают дыбом — так близко к ЧАЭС он ещё не подходил. Чем ближе к реактору, тем сильнее чувствуется в воздухе металлический привкус — вкус радиации. Его бы уже начало тошнить своими же кишками от лучевой болезни, если бы не выработанный временем «иммунитет» да зажатый в левой руке «Пузырь». — Знаешь что, — внезапно произносит Шастун, обращаясь к Попову, — возьми. — И протягивает светящийся неоновым зелёным артефакт. — Твоя очередь наступила. Арсений понимающе кивает и забирает «Пузырь» из руки Антона, но потом замирает, заметив что-то такое в глазах напротив, что видел когда-то давным давно, словно в другой жизни. Зелёный сверкает другим цветом, но названия ему нет. Этого слова ещё не произносили вслух. Его не придумали. А Попов зависает, рассматривая его. Что в них, в этих глубоких заботливых глазах? Арсений судорожно ворошит закрома памяти, но в них мелькают непонятные расплывчатые картинки. Словно подсознательно парень не хочет их поднимать из недр своего разума. С чего бы это? И тогда он вспоминает. Вспоминает тот самый июль, когда его жизнь дала нешуточный оборот. Жару, которая опаляла кожу липким потом. Яркое беспощадное солнце, слепящее глаза. Наполненный людьми перрон, табло, на котором оранжевым неоном было написано «Новокузнецк — Санкт-Петербург», и сверкающий бликами длинный поезд болотно-зелёного цвета. Восемнадцатилетнего себя самого, смотрящего на эту страшную раскалённую машину с восторгом и предвкушением. И те самые, увиденные им сейчас спустя четыре года, печальные глаза матери, в которых плескались беспокойство, забота и желание защитить всеми силами. Попов словно в первый раз смотрит на Шастуна и невольно хмурит переносицу, пытаясь разложить эмоции по полочкам. Получается с переменным успехом. Воспоминание начинает цепочку рассуждений, но заключение осознанно должен вывести сам Арсений. Получится ли у него? Получится ли?.. — Тихо! — несмотря на затянувшуюся паузу в разговоре, шипит Серёжа, с увлечением высматривая что-то в дали. Он машинально проводит по кобуре, хмуря широкие густые брови, и оборачивается к ребятам, пригнувшим головы в ожидании объяснения. Но Чека только обжигает их азартным пламенем во взгляде и отворачивается обратно к цели. Всё-таки достаёт «Волкер» из кобуры и принимает позу, в которой каждый мускул выражает готовность атаковать. Арс несильно щипает Антона за запястье и, когда ему удаётся привлечь внимание Шастуна, указывает на его собственные кобуры. Анархист понимает с полуслова и полувзгляда: тянется к «Коре», высвобождает её, упиваясь приятным холодом и тяжестью металла в ладони. Арсений рад бы помочь, но по его собственному — Поповскому — желанию Серёжа надел наручники именно на его правую рабочую руку, во многом лишив её мобильности. Зачем? Чтобы Антону сподручнее было, потому что из них двоих он куда лучше управляется с оружием, что означает преимущество. А просчётов в мелких деталях, когда речь идёт об игре на выживание, Зона не прощает. Этими аргументами успокаивает себя в голове Арсений, хотя что-то в глубине подсознания шепчет: «Ты просто не хочешь его потерять». Как потерял отца, когда не послушался его и уехал в Питер. Как потерял всё в течение года, когда решил открыть свой театр. Как потерял ту, которая была смыслом целой жизни. Как потерял самого себя в пучине отчаяния и тревоги. Обретя такого, как Антон, просрать его не хочется. Попов очень старается не наступать на старые грабли — грабли потопа в одном человеке разом и с головой, — но не выходит. Шастун тянет с нечеловеческой силой электронного магнита, и Арсений не может поспорить со своей природой, а потому — магнитится. — Чека, ты что ли?! — звучит в стерильной тишине Чернобыльской глуши отдалённый глуховатый голос. По Серёже видно, что он его узнаёт, но не расслабляется ни на долю. Монолитовец одним быстрым точным движением погружает пистолет в чехол, делает угрожающий знак Графу, который понимает его не сразу, и подаёт ответный вскрик: — Я! Арсений перехватывает ладонь Антона, отбирая «Кору», и легко по воздуху кидает её в руки Чеки, который, получив оружие Анархиста, довольно, но напряжённо усмехается, поудобнее пристраивая пистолет в пальцах. — И я не один, — добавляет Серёжа, а тяжёлые шаги обладателя голоса приближаются. — Крап, быстрее иди, посмотри, кого к нам занесло. Когда из-за редкой пожухлой растительности показывается невысокий парень с характерными круглыми щеками, Чека ему широко улыбается и искренность его улыбки ни у кого из присутствующих не вызывает сомнений. Внутренне Попов стоя хлопает такому актёрскому таланту, а внешне лишь натягивает вымученную гримасу покорного смирения и дёргает Шаста за рукав, мол «соображай побыстрей». Антон вновь в точности понимает немое повеление напарника и следует его примеру. Всё, начиная от услышавшего чужие шаги Серёжи, заканчивая блистательным «перевоплощением» этой разношёрстной компании, происходит в течение всего нескольких секунд, от чего не до конца подготовленный к такому развитию событий — хоть оно и обсуждалось накануне — Антон «слегка» выпадает из реальности. — Чека, здорова, — широко улыбаясь, произносит неизвестный, перекидывая автомат через ремешок за спину, и пожимает Серёже руку. — А эти какими судьбами? — интересуется он, переглядывая через плечо друга на скованных сталкеров. — Да вот проходил южнее и зацепил двух одиночек на привале, прикинь? — рассказывает парень, подходя к Графу и Анархисту. — Не смогли вдвоём отбиться против меня одного. Ну не имбецилы? — Он трясёт Антона за плечо так, что Шасту кажется, плечевая кость сейчас покинет сустав. Но он сжимает зубы до скрежета и покорно принимает болезненные придирки монолитовца. — Ты их к ЧАЭС ведёшь? — На этот вопрос Чека кивает. — Тогда повремени. Сегодня в ночь Выброс обещают. — А я и не знал, — сильно нахмуриваясь, произносит Серый, чьё внимание уже переключилось с пленников. — Пойдём к нам на блокпост, переждёшь, а утром снова двинешься. Грех таким перспективным ребятам не открыть глаза на наш правдивый мир, — добавляет Крап, вновь бросая оценивающий взгляд на скованных одиночек. Чека молчаливо кивает и следует за спиной Крапа, подгоняя Антона и Арсения дулом «Коры». У Шастуна за время недлинного диалога в голове немного прояснилось, поэтому он ступает уверенно и думает о вещах отвлечённых. А Граф, чья голова и родила этот блестящий план по обману страшнейшей группировки Зоны, почему-то волнуется наихудшим образом. Его красивые ладони подрагивают, что через металл наручников передаётся и Анархисту. Заметив паническую дрожь напарника, Антон бросает на него удивлённый взгляд и, увидев то, что совсем не ожидал увидеть, бережно переплетает их пальцы вместе, перенимая часть волнения на себя. Лишь бы Арсений чувствовал себя легче.***
В комнате, куда их бросили, словно двух жалких крыс, несмотря на характерную для июня жару, холодно и влажно. Пахнет плесенью, сыростью и лёгким беспокойством. Арсений выпускает изо рта струю тёплого воздуха, и он растворяется молочно-белым маревом, конденсируясь на облупившемся потолке. Парень подходит к окошку двадцать на двадцать под самым потолком и вглядывается в обстановку по ту сторону стены, обхватив массивные металлические прутья ладонями, в одной из которых до сих пор зажат «Пузырь». Почему монолитовцы не заметили этот артефакт и не отняли, остаётся загадкой для обоих сталкеров, хотя всё остальное отобрали вплоть до Шастовского плеера, недавно выменянного у Дока. Повисает тишина, нарушаемая отдалённым звуком капающей где-то воды. Антон беззвучно посмеивается, наблюдая за изучением помещения Графом, и потирает левое запястье с длинной воспалённой красной полосой от наручников. Ему неинтересно осваиваться в этом временном месте заключения. Гораздо сильнее его увлекает статичное наблюдение за действиями Попова, который мечется по камере, как дикий зверь по клетке, жадный до своей свободы. Его нарастающая паника с одной стороны беспокоит, а с другой — заводит. — Какого. Хера. Ты. Так. Спокоен? — отрывочно вырывается у Арсения, когда он наконец обращает внимание на напарника. Шастун хмыкает. — А с чего я вдруг должен беспокоиться? — нарочито отстранёно произносит парень, наблюдая за разгорающимся пламенем в глазах напротив. — Бля-я-ять, — почти воет Попов. Антон усмехается, вставая с пригретого места, и вплотную подходит к Арсу. — Хочешь-не хочешь, но нам здесь сидеть до утра, пережидая Выброс. Это лучше, чем встретить его в какой-нибудь пещере или, не дай Бог, на равнине. Утром Чека возьмёт наши вещи, выпустит нас, и мы пойдём дальше. Это же твой план, алло! — тихим уверенным тоном оглашает Шаст, и его голос становится верным ориентиром в этих вражеских водах для Попова. — А пока у нас есть целые вечер и ночь спокойного времяпрепровождения… наедине. Арсений вздрагивает, заслышав последние слова Антона, и поднимает к нему свои голубые глаза. В них беспокойство сменяется осознанностью, осознанность — несмелым желанием, несмелое желание — откровенным вожделением, от которого у Шастуна короткие волоски на руках встают дыбом. Он проводит языком по нижней губе, пытаясь собраться с мыслями, но бесполезно — они уже разбежались врассыпную, оставив ведущей одну. Мысль о том, что Арсения хочется. Прямо здесь и сейчас. Понимание этого рождает более смелые действия. Антон опускает большой и указательный пальцы на Арсов подбородок, из которого уже начинает пробиваться жёсткая щетина, и приподнимает его, заставляя Попова заглянуть прямо внутрь стремительно темнеющих зелёных глаз, из которых сыпятся искры. Граф резко выдыхает. Шастун близко. Настолько, что можно услышать его нечеловеческое быстрое сердцебиение под своей ладошкой лежащей на его груди. Антон тёплый в контраст с леденящим кожу воздухом, от которого пускаются по спине мурашки. Тоша родной. Как мама, когда провожала его на платформе в Омске. Как Алёна, когда проводила ноготками по его обнажённой спине. Как свет софитов в глаза, когда Арсений выходил на сцену с очередной ролью. Только теперь кажется, что это тепло, это ощущение дома — абсолютно абсурдное ощущение, поскольку Попов обрёл «дом» в блядской Зоне — никуда не денутся. Антон рядом с ним в бурю, значит он не покинет его и в штиль. Поэтому Арсений первый подаётся вперёд и соединяет их губы вместе. От прикосновения не то, что тепло, — жарко. Граф пылает подобно Солнцу, когда Шастун проводит пальцами по линии челюсти, задевает мочку и погружается в угольно-чёрные волосы. Синхронный рваный вдох, потому что дышать между поцелуями не получается — слишком многого хочется и слишком мало времени, кажется ребятам. Арсений закусывает язык, не давая вырваться стону, когда губы Антона опускаются ему на шею и целуют напористо. Первой в сторону отлетает Шастова форменная куртка с многочисленными молниями и кнопками, от чего, когда она приземляется на бетонный пол, раздаётся глухой звук. Но парни словно того и не замечают, поскольку слишком увлечены изучением друг друга в разных плоскостях. Антон напирает не по-детски, поэтому Арсений быстро оказывается прижат лопатками к холодной стене. Но его эта позиция нисколько не смущает. Напротив, теперь он может позволить себе, закинув свою ногу на Шастово бедро и облокотившись на бетон, потереться об Анархиста своим стояком, выпирающим из штанов. Антон на пробу кладёт руку на Арсову промежность и слегка поглаживает, очерчивая контуры чужого члена, от чего тело Графа извивается, прося большего. Он расслабленно выдыхает, но осознаёт, что Шастуну от этого несладко. Поэтому Попов судорожно нащупывает собачку молнии на Антоновых штанах, дёргает, уже чувствуя тяжесть под слоем ткани, проводит большим пальцем по головке, собирая предсемя, и обхватывает ладонью всю длину. Почувствовав это, Шаст отрывается от чужой шеи, заглядывая в доверчивые голубые глаза. Что в них? Голубизны почти не видно. Зрачок полностью поглотил радужку — две чёрные точки на двух белых полотнах. Арс моргает длинными ресницами в ожидании, и Антон понимает: не возьмёт положенное сейчас — попросту сойдёт с ума. То же произойдёт и с Поповым, который раскрасневшийся и запыхавшийся такой красивый. Поэтому Шастун ликует. Шастун всегда получает то, что захочет.
