Готэм засыпает, просыпается Джокер

7. Ночь В этот раз Брюс успевает только к финалу трагикомедии. Он вновь видит Джокера: тот старательно вытирает руки ослепительно-белым, но изрядно застиранным платком. Смотрит вполоборота и качает головой. — Не спится? — спрашивает Джокер, будто нет трупа под его ногами, а они сами ведут ничего не значащий разговор о погоде. Брюс перегораживает собой выход; смотрит, как Джокер запихивает в карман проклятого пиджака окровавленный платок, и не говорит ни слова. Почему не сработал жучок? — Кстати, — продолжает Джокер и подкидывает что-то в ладони. — Спасибо, что вернул пиджак, только ты в нем кое-что забыл. Лови! «Что-то» приземляется у ног Брюса, и он готов ко всему — но не к тому, что увидит сломанный жучок. Оплавленный, явно раздавленный. Дерьмо. — Бэтси, — продолжает Джокер и отряхивает руки, — мне, конечно, льстит, что ты так на мне помешался, но дай мне немного личной жизни. Брюс качает головой. Джокер в ответ пожимает плечами — и вприпрыжку идет навстречу к нему. Брюс не двигается, не отходит от двери: в этот раз он Джокера не упустит. Тот останавливается напротив, перекатывается с пятки на носок; закладывает руки за спину и смотрит снизу вверх. — Ты себя плохо ведешь, — заявляет он. — Поэтому показывать тебе больше ничего не буду. Но… Джокер игриво подмигивает, протягивает руку и кладет ладонь на шею Брюсу. Прикосновение странно отзывается в нем: кажется знакомым, немного пугающим и отчего-то до странности приятным. Ощущения удивительно ошеломляют, поэтому, когда Джокер давит, заставляя наклониться, Брюс не сопротивляется. Ошеломление достигает своего пика в тот момент, когда Джокер прижимается своими губами к его. И тут же отстраняется. Склоняет голову на бок, и, пока Брюс пытается осознать, что сейчас произошло, ныряет между ним и дверью. Места там — почти нет, но Джокер слишком тощий, а оттого без труда преодолевает препятствие. Секунда — и Брюс приходит в себя; кидается на улицу, но Джокера и след простыл. Снова. Угнаться за ним Брюс теперь и не пытается. Вместо этого касается пальцами губ — смазывает оставшуюся помаду с них. И пытается понять, как же он умудрился так вляпаться. Поцелуй был невинный, почти даже целомудренный — односторонний. Но легко перестал бы быть таким, если бы Брюс пришел в себя от неожиданности чуть раньше. Теперь Брюс осознает: чертов клоун действительно был прав. Брюс влюбился. В Джокера. Вот уж действительно, комедия. 8. День Артур бреется и старается не смотреть на собственное отражение. Смотреть самому себе в глаза сейчас тяжело, и от этого утренние сборы занимают гораздо больше времени, чем обычно. То, что ночью казалось забавной шуткой, сейчас походит на фатальную ошибку. Артур отчетливо помнит взгляд малыша-Брюса: растерянный, удивленный, тут же начавший темнеть — но не от гнева. Помнит и собственные ощущения: губы Брюса — теплые, твердые, сжавшиеся в тонкую нить; жар, поднявшийся к лицу от собственной храбрости, настолько сильный, что если бы не грим, на щеках проступили бы красные пятна. Артур понимает, что сбежал тогда не только потому, что хотел уйти от правосудия в лице Бэтмена. Он сбежал еще и потому, что на-ла-жал. Он не знает, как будет смотреть Брюсу в глаза. Не то чтобы ему это часто удавалось — Брюс почти никогда не встречается с ним взглядом, Артур для него — пустое место. Но если вдруг… Черт. Черт, черт, черт. Рука вздрагивает, и бритва оставляет порез на лице. Артур ловит пальцами капли крови, ведет от щеки к губам и только после этого отваживается посмотреть на себя в зеркало. Даже половина нарисованной улыбки придает ему уверенность в себе. «Поцеловал и поцеловал, — словно говорит ему отражение. — Что такого?» Артур качает головой и вновь отводит взгляд. Он не знает, что ответить на этот вопрос. Он воспитан в совершенно других рамках приличий, и для него то, что он совершил — блуд и распутство. Наглость. Неуважение. Несмешная шутка. Артур горестно усмехается и плещет в лицо водой. В метро он старается выглядеть еще менее заметным, чем обычно. Приходит на работу, запирается в кабинете. Включает шоу Мюррея Фраклина, и смотрит пару минут. Выходит покурить, и уже зайдя в курилку, понимает, что забыл сигареты. Ужасно. Он хлопает себя по карманам, надеясь, что просто прозевал в них пачку. Нифига. Сейчас бы выйти и вернуться, но вновь мелькать в коридорах ужасно не хочется, и он просто поворачивается к окну, дышит пока еще не прокуренным, а свежим воздухом. Дверь скрипит. — У вас не будет сигареты? — спрашивает он, оборачиваясь. Застывает в ужасе. Это Брюс. — Будет, — угрюмо говорит тот. Протягивает пачку, и отступать уже больше некуда. Артур берет одну, чешет порезанную щеку, прикуривает от зажигалки Брюса. Тот становится рядом, опирается спиной на подоконник. — Я думал, вы не курите, — вырывается у Артура — с укором. — Я и не курю, — меланхолично отвечает Брюс. Бросает взгляд искоса, но словно не видит. Артур на всякий случай низко опускает голову, прячется за стеклами очков. Затягивается, зачем-то ощупывает свой куций хвост, тянет прядь. Не засмеяться, главное не засмеяться. Докурить получается в два раза быстрее обычного, и он едва ли не опрометью бросается прочь из курилки. — Подождите! — слышит он оклик и замирает в дверях. Медленно оборачивается. — Вы зажигалку забыли, — говорит Брюс. Артур забирает ее и едва ли не бежит по коридору. В себя приходит только в своем кабинете. Ну и дела. Он качает головой и нервно смеется. Артур так хотел, чтобы малыш-Брюс его все-таки заметил, и это произошло — ровно тогда, когда он боялся, что это случится. Вот уж действительно — ирония.