Рассвет пришёл

— Теперешний мир знает пять великих держав, — Сивый медленно, как уставший флюгер на слабом ветру, повернулся и вперил свой уёбищный взгляд за окно. — Это может быть одна ресурсная в чём-либо страна или несколько стран, объединившихся в группу по политическим, экономическим или религиозным течениям. Каждая из этих держав несёт в себе свою волю. Какая-то из них может временами ослабевать, терять позиции, проваливаться в хаос, но непременно поднимет голову спустя какое-то время благодаря новым обстоятельствам. Каждая вершит то, что в тот или иной отрезок времени считает нужным. Кто-то считается с международным партнёрством или хотя бы делает вид, а кто-то — нет. Все остальные страны должны прислушиваться к ним, внимать их воле и подстраиваться под тех, с кем заключили гласный или негласный союз. Тот, кто этого не сделает, рискует впасть в немилость. Как минимум, лишиться торговых путей, как максимум, оказаться претензией двух или более держав. Как я уже и говорил, лучшее, что может случиться — стать витриной до следующего витка конфликта, худшее — сделаться «серой зоной», в которой остальным выгодно вершить теневые дела. Пять великих держав вскоре могут превратиться в шесть, и тогда интересы и цели могут стать ещё более разрозненными, чем есть. Хватает и уже имеющегося миропорядка. Дейдара-чан так вытаращился на этого ушлёпка, что выглядел сейчас просто как еблан. Тем временем Сивый, ни на кого не глядя, продолжал тянуть своё нудное возвещение. — Власть, деньги, ресурсы, религия, идеалы, прошлые обиды — это то, что объединяет человечество и неизменно разобщает. Манипулировать этими вещами, заставляя народ брести за своими капризами и идеями, как осла за подвешенной перед ним морковью. Использовать маленькие амбиции, чтобы удержать свою громадную власть. Давать обещания, зная, что никогда не выполнишь их, потому что промежуток властвования короток и даже жизнь мимолётна и конечна, а времени на осуществление необходимо много больше, чем один срок. Всё это в основном ведёт к желанию монополизировать всю поступающую для своего народа информацию и контролировать её. Преподносить одно и то же так, как выгодно той или иной державе. Все пять коверкают факты так, как им заблагорассудится. Потому как информация — главный источник влияния и удержания господства. И заставить « массы» смотреть на мир с определённой точки зрения — это великое могущество. Уж не тебе ли, Хидан, известно, как сделать так, чтобы верили тебе и твоим догмам? Хидан на это вскинул бровь вверх, выражая одновременно презрение и скепсис ко всем сказанным выше словам, но промолчал, чтобы не увеличивать градус занудства этого невозможного типа. Сивый же небось воспринял это, как свою маленькую победу, и продолжил в той же ебучей пафосной манере, будто он и есть Господь Бог, а не Великий Джашин-сама. — Организация Акацуки была создана для того, чтобы сделать невозможное, — голос зазвучал как шаги, идущие к намеченной цели. — Чтобы информация не противоречила, а объединяла. Быть теми, кому смогут доверять и кто сможет самостоятельно контролировать медиапространство. Мы не относимся ни к одной державе, а значит, нам нет нужды подстраиваться под чью-либо волю. Мы станем теми, к кому те самые «массы» будут обращаться в конечном итоге. Мы будем сами задавать тон происходящему и внедряться в сознание. И воспользоваться этим в своих интересах не составит никакого труда, — он выдержал драматичную паузу, повернувшись, наконец, ко всем еблом и сверкнув своими зенками, в которых как будто бы плескался расплавленный металл или какая другая поеботня. — Итак, для этого разработаны следующие шаги: набрать основной костяк из самых сильных профессионалов. Это вы. И я верю в вас почти так же, как в себя. Каждый из вас привнесёт свою лепту. А далее наша информационная сеть должна проникнуть во все мессенджеры, во все маленькие независимые медиа, к блогерам и лидерам мнений, которые бы могли стать нашими последователями и проводниками. Это уже начинает происходить, хотя мы едва приложили к этому усилия. Есть кое-что, что ставит нас в выигрышное положение. Мы не касаемся ничего напрямую, нам нужно только следовать концепции правдивой информации. Мы ведём себя полярно державам и их навязчивости. Только предлагаем, намекаем, стимулируем и аккуратно влияем. У нас в арсенале не столько средств, но у нас есть трезвый ум, наш профессионализм и особая тактика, которой мы и будем следовать. — Мне как-то это всё на хер не сдалось, — не выдержал Хидан, с силой откинувшись спиной на свой многострадальный стул. — Хидан, — по-прежнему сдержанно отозвался Сивый. — Здесь ты научишься куда большему, чем сам по себе. Один ты долго будешь набивать шишки и наступать на одни и те же грабли прежде, чем нащупаешь почву. Обмен опытом, стратегиями и понимание механизмов сделает из тебя самого влиятельного последователя твоей религии. — Тратя много времени на всякую злоебучую хтонь?! Я мог бы организовать два прихода за это время! — Вскоре у тебя это получится во много раз быстрее и образцовее, ты должен это понять. — Для него «понять» — это непосильный труд, — отозвался Какузу, щёлкая пальцами и разминая их. Хидан зыркнул на него, как молнией метнул, но промолчал. В голове тяжело заворочались тугие шестерёнки. Взаимосвязь между его содействием этим чокнутым и организацией прихода прослеживаться не желала. Между этим и тем зияла пропасть, а соединяющий берега мост словно был схоронен под клочьями тумана. Силуэт едва-едва проступал в серости окружения, однако чётче было ощущение, что его попросту хотят наебать. — У тебя будут деньги на открытие храма, — буркнул Какузу в то время, пока Сивый опять пустился в какие-то свои размышления насчёт вышедшего номера. — Тебе будут платить здесь зарплату, кретин. — Все твои помыслы только о деньгах. Это грязный мусор, ценность которого выдумали такие же корыстные атеисты. — Без этого мусора ты будешь блеять свои молитвы в переходе. Ваши прихожане не жертвуют вам деньги? — Религия никогда не ставит деньги во главу угла! — Да. Как же, — и Какузу отвернулся, показывая, что спор закончен и что он больше не станет участвовать в подобном балагане. Тем временем голос Сивого всё стихал. Он постепенно перешёл от работы к будущим выходным, и это мало возбуждало его самого, как видно. Этот обмудок слегонца оживал только тогда, когда втирал тут всем свои охуенные планы, которые явно приходили ему в голову в какой-то белой горячке. Какие-то блядь великие державы… чё за державы вообще?! И с чего их пять? А все кивали головами или пытались казаться осмысленными, как будто реально догоняли… прокляни Джашин-сама их жалкие грешные души. Какой-то отборный бред. Зато предстоящие выходные можно использовать во благо и заняться наконец духовными делами, очистить душу от скверны этих насущных мирских тяжб. Хидан вновь посмотрел на выданное ему кольцо и задержался взглядом на переливах камня. Такой сглаженный узор, почти незаметный, охеренная побрякушка и как ему идёт. Надо бы заценить, что там у других, если, конечно, они достойны были такого знака внимания от Сивого шизика. В конце концов голос совсем стих. Кто-то задал уточняющие вопросы, в которые Хидану даже вслушиваться было не охота, затем зашкрябали стулья по полу — все начали вставать. Всколыхнулся воздух. Пахнуло смесью парфюмов, воодушевлением и чьим-то амбре. Уже на выходе Рыбье Ебло с энтузиазмом, превращающим его ухмылку в кривую гримасу, поинтересовался: — А что, не станем отмечать присоединение Хидана? Вроде бы всякие изменения отмечали, что же теперь? — и упёр руки в бока, словно не спрашивал, а настаивал. — Я — пас, я за этого кретина платить не намерен, а своих денег у него нет, — отрезал Какузу, искоса взглянув на Хидана, который тащился за ним, не отрывая довольного взгляда от своего кольца. Хидан это сразу заприметил, а оттого принял в штыки: — Эй, Какузу! — бросил он ему в спину. — Какой же ты блядь мудозвон! Не сам ли распинался, что будешь оплачивать мои расходы?! Не, — обрушь свой гнев Джашин-сама, да воздай по заслугам всем тем, кто гнушается данным словом и Великим Богом, — охуеть какая песня. Ни аванса не выдали, ни компенсации за душевные терзания. Только пользуют и в хвост, и в гриву его гениальность, заставляя растрачивать себя на никому не всравшуюся херню. Эти жалкие грешники явно хотят покаяния и общества последователя Истинного Бога. И почему он должен их этого лишать только потому, что в кармане не завалялась пару купюр? Разве не Какузу виноват в том, что он до сих пор топчется на месте? По справедливости будет оплатить ему ужин и дорогу домой. — Совсем уже обнаглел, — сухо констатировал Какузу. — Я согласился дать тебе крышу над головой за домашнюю работу, а не выдвигаться спонсором и оплачивать все твои желания, коих у тебя с каждым часом всё больше. Рыбье Ебло весело на это усмехнулся и от души хлопнул Какузу по плечу, на что получил суровый, фирменный какузовый взгляд. — Да ладно тебе, давайте все вместе скинемся на посиделки. Надо же поздравить человека с обращением в Акацуки, получше друг друга узнать, так сказать. — Тогда пойдём туда, где подешевле, — сменил гнев на милость Какузу, немного о чём-то поразмыслив. — Думаю, забегаловки на окраине Хидану хватило бы за глаза. — Я пойду только туда, где можно посидеть в уюте без пьяной маргинальной толпы, — вставил своё слово тот самый недавно появившийся лохмач, не успев выйти из кабинета и вынужденно остановившись за остальными. — И не сейчас, а вечером. Мне нужен крепкий сон. — Тогда надо будет выбрать что-то среднее между бургерной и кафе гриль, хм, — подошёл и Дейдара-чан тоже. — Сечёшь, мелюзга, мясо — это пища Богов, — бросил на него небрежный взгляд Хидан. — Нужны удобные кожаные диваны и острое мясо. Какузу вновь покосился на него с осуждением. — Ты не заслуживаешь и баланды на нарах. Сивый заприметил, что подчинённые столпились возле выхода, что-то обсуждают и расходиться явно не хотят. Зыркнул на всех — небось позавидовал — его-то никто никуда с собой не приглашает — и продолжил свой унылый монолог со своей ещё куда более унылой секретаршей. Пусть копается в бумагах и дальше, не хер портить другим удовольствие своими проповедями, которые, конечно, продлятся до самой глубокой ночи, даже когда захочется разойтись. — Итачи-сан, а вы бы куда хотели сходить? — поинтересовался Рыбье Ебло у Бренного Сноба, по фэйсу которого за всё это время не пробежала ни одна мало-мальски понятная эмоция. Про таких говорят: «Морда кирпичом». У этого даже не то что кирпичом, а могильной плитой из гранита. Хер поймёшь чего у него на уме. Хотелось уже хорошенько врезать, чтобы не строил тут из себя Божьего посланника. — Мне всё равно. — Окститесь уже, — выразил своё недовольство Хидан, — в честь меня культпоход, значит мне выбирать. Какузу, забронируешь местечко в каком-нибудь стейк-хаусе с большими порциями? Тот отвернулся и покачал своей лохматой тыквой, выражая обречённый укор. Ни «да», ни «нет» не сказал, как будто даже участвовать в этом не хотел, безбожник злоебучий. Медленно двинулся по коридору, будто всё это его и не касалось. — Спишемся в чате, — заложил руки в карманы Рыбье Ебло, посмотрел на Бренного Сноба продолжительным взглядом, и они вместе направились на выход, пока Хидан вдруг сообразил, что и ему пора двигать, пока Какузу не ушёл далеко. Не «зайцем» же ему ехать до дома в самом деле.

***

Такси ехало резво, если не считать частые, хоть и недолгие пробки. Город за стеклом до странного поблёк, будто решил не привлекать внимания, и только рекламные вывески да сигналы светофора показывали себя во всей красе, вспыхивая то и дело и раскрашивая отдельные куски скучного мира неоново-кричащим. Происходящее казалось немного неестественным, некой оптической иллюзией, которая и завораживала, и настораживала одновременно. Дейдара провожал взглядом ломаные линии улиц, вибрирующие узоры рекламных экранов, ссутулившиеся серо-бежевые и чёрные силуэты людей, спешивших по своим делам. И ни разу не посмотрел на Сасори, так же вперившего взгляд в боковое окно, в своём молчании и обездвиженности походившего на красивый манекен. Он был уверен, что его негромкий голос вызвал бы сейчас едва ли не панику. Он знал — во всём произошедшем будут обвинять его. В этом и есть главный и существенный минус всякого старья, пусть и имеющего некое отношение к искусству. Ничего из того, что украли, нельзя заменить. Если бы воры имели хоть какой-то вкус, понимание в настоящих шедеврах и вынесли бы его коллекцию, он бы легко мог приобрести что-то другое. Уже через какой-то месяц тренды поменяли бы своё направление, легкокрылые музы полетели бы правее или повернули бы назад, и можно было бы без проблем собрать что-то более современное. Сасори же остаётся вспоминать свои нетленки и лелеять мечту, что воров поймают. В гнетущем, тотальном молчании прошла вся дорога. Уже оказавшись внутри светлых стен их квартиры, Дейдара принялся делать вид, будто всё в порядке и ничего сверхъестественного не происходит. Он прошёл к окну гостиной и раскрыл двери на террасу, раздвинул лёгкий тюль, впуская полуденный тусклый свет. Здесь всё было, как обычно. Даже отсутствие Сасори, направившегося тут же в свою спальню. Дейдара обернулся к коридору, прислушиваясь к звукам — оцепенелая тишина. Он поколебался немного. Взглянул за стекло, за которым медленно покачивались ветки кустарника, и осторожно двинулся по направлению к спальне Сасори. Тот недвижимо стоял у входа и фланировал взглядом вокруг: не так, будто возрождая образы своих предметов, подсчитывая урон и акцентируя опустевшее, а так, словно бы видел эти стены впервые. Выглядело крипово, как если бы у него совсем отшибло память. Бледные тени расползлись по этим стенам, как змеи. Ветер свободно проникал в открытое окно, шевелил занавески и срывал лепестки давно увядших цветов в ассиметричной вазе на столе. Пустота, и ветер, и извивистые, ползучие тени. Незаметно остановившись позади него, Дейдара и снова оглядел казавшуюся теперь огромной спальню. — Такой факап, хм, — вырвалось из него низким хрипловатым голосом. — Думал, с тобой этого не произойдёт… — отозвался Сасори и обернулся. Медленно моргнул, посмотрев на него потемневшими глазами цвета таупа. — Ошибся. — Я же не караульный твоего антиквариата, — бросил Дейдара куда менее резко, чем ему хотелось бы. Вздохнул, переводя взгляд за окно и слегка прищурившись от унылой белизны неба, по-зимнему невыразительного и низкого. — Пойми, я не мог ничего сделать, меня вырубили и вынесли всё за то время, пока я был без сознания, хм. Он спинным мозгом ощущал на себе пристальный взгляд, невидящий, впрочем, направленный как будто бы в себя. Неуютное чувство, но прерывать мысли Сасори было бы чревато. И это лучше, чем видеть презрение в глазах. Когда это вообще стало для него важно? — Они не стали делать этого, пока мы оба отсутствовали, — было произнесено в какой-то момент тихим, задумчивым голосом. Вряд ли это было адресовано Дейдаре — скорее, прозвучало в пустоту. — Не знали точно, когда мы вернёмся, — предположил он. Их взгляды встретились. — Может и так, а может это было частью плана. Орочимару хорошо знает мой характер. И он никогда не упустит случая сделать подлянку в нескольких местах. — Это в самом деле был Орочимару? Дейдара обнаружил себя с распахнутыми в ожидании ответа глазами. — Кто ещё? На это нечего было возразить. — Он хотел вогнать меня в стресс? Ха, не на того напал, хм! — Кому ты нужен? Он хотел, чтобы я на тебя злился, чтобы я обвинил тебя во всём. — У него получилось. — Нет. Наверное, глаза его распахнулись ещё шире — сердцебиение усилилось, словно ему сказали нечто приятное, то, на что он надеялся, но не признавался в этом даже самому себе. Сасори не держит на него зла. Это слишком странно и нереалистично, чтобы быть правдой. Почему-то взгляд упал на его губы. Он уже целовал их однажды, когда они только переехали сюда. Эти губы достойны того, чтобы их воспевали в песнях, запечатлели на полотнах и зафиксировали на своих снимках именитые фотографы, потому что это самые красивые губы, которые Дейдаре только довелось видеть, и самые приятные, которые он пробовал на вкус. Он резко выдохнул носом. Тело не совершило ни малейшего спонтанного движения, только грудь вздымалась тяжело и часто, и разум гудел, как гудит ветер, взметнувшийся высоко от поверхности земли, свободный и необузданный. В поле зрения оказались пальцы, тянущаяся ладонь, и он почувствовал лёгкое, осторожное прикосновение к своему виску, медленным, очень медленным движением добравшееся до щеки. Пальцы были сухими и тёплыми, будто нагретая на солнце древесина. Всё, что он мог распознать сейчас из нагромождения чувств, это трепет. Тот самый трепет, от которого берёт дрожь и дыхание сбивается в прерывистые полувздохи. Он потерялся во времени. Потому что… сколько они уже так стояли? Вечность? Не забыться в своём чувстве и ощущениях помогало лишь одно: ему хотелось знать, что будет дальше. Да, его нетерпение погубит его однажды. Но сейчас… Он вскинул взгляд чуть выше и наткнулся на немигающие глаза с почти стеклянным блеском, так пристально разглядывающие его. Словно Дейдара был Розеттским камнем, на котором начертаны древние письмена, а Сасори желал их расшифровать. Вряд ли Сасори дышал — его грудная клетка, кажется, совсем замерла. Тогда как из его собственной вот-вот вырвется сердце. Так всё и должно было быть, всё только к этому и шло. И он поцеловал его, не раздумывая больше ни секунды. Приник к его губам, которые только что мысленно воспевал. Сердце затрепетало где-то в горле. Всё внутри вскипело от взрыва странных эмоций. Он больше ни о чём не думал, только всем существом ощущал. Ощущал, как в ответ пальцы Сасори переместились ниже и сжали ткань его худи. Стали притягивать к себе всё ближе и ближе. Носы их обуви соприкоснулись, когда он сделал ответный шаг, волосы защекотали его щёку. Больше он ничего не видел и ни о чём не думал, ошеломлённый происходящим и теряющийся в ощущениях, потому что — да, он думал, Сасори его убьёт за все прегрешения. А вместо этого он ответил на его поцелуй. И Дейдаре не хотелось, чтобы это хоть когда-нибудь прекращалось.

***

Вечер выпустил на улицы города стылую тьму и туман, похожий на театральный, плотный и густой, заполонивший все переулки и каждую подворотню. Всё вокруг оцепенело, закоченев и схоронившись в спасительной белёсой мути. Автомобили едва ли могли разогнать её светом фар. Они двигались медленно и осторожно, почти ослепшие и дезориентированные. Всё дорожное освещение, подсветка витрин и оконный свет виделся не иначе, как тусклые, расплывчатые пятна. Кисаме глянул в окно автобуса напоследок, отметил про себя, куда там дальше идти, чтобы без блужданий попасть поскорее в нужное место. Поднялся, обходя какого-то крепыша с огромным рюкзаком и проходя мимо почти бесконечных рядов с торчащими из-за спинок кресел макушками. Автобус притормозил, натужно качнулся и дверь раскрылась, приглашая на свежий воздух в волглый вечер. Туман взвесью облепил кожу, осел на волосы и ресницы, когда Кисаме соскочил с подножки на землю. Сыро и зябко. Впрочем, похрен. Направо тянулась нужная улица — ответвление центральной. Узкая автомобильная дорога с небольшим затором. Зато параллельно пролегающая пешеходная была довольно широкой, прямой, проложенной до перекрёстка следующей улицы. Кисаме болтался здесь раньше, таскаясь по каким-то делам, и только поэтому точно знал, куда идти. В такую погоду люди двигались, как слепцы, почти что на ощупь. Оно и понятно. Не видно не зги. Не видно и почти ничего не слышно. Всякие звуки будто вязли в туманной хмари, как бывало ступни вязли в прибрежном иле, когда выпрыгиваешь из лодки. Словно из неоткуда внезапно доносились гудки автомобилей да выкрик каких-то полоумных птиц. В остальном мир погрузился в дремоту или забытье и местами замер в выжидании чего-то. Некоторые уникумы даже включили фонарик на мобильных — но толку? Даже мощные фары автомобилей не были способны пробить эту плотную завесу, чего уж говорить про этот игрушечный свет. Передёрнув плечами, Кисаме зашагал в нужную сторону, желая увидеть хоть кого-нибудь из Акацук, чтобы вместе выгребать из этого тумана. Какой там. Мимо проплывали всякого вида мужики, но никто из них даже отдалённо и если прищуриться не был похож ни на одного его коллегу. Так он брёл один сквозь этот туман, заложив руки в карманы и медленно водя взглядом вокруг, пока не дошёл до того самого места встречи, где они договорились встретиться. Рекламные баннеры стейк-хауса, подсвеченные разноцветным, виделись тусклыми, пёстрыми пятнами без опознавательных изображений. Хорошо, что он точно знал, куда идти — не нашёл бы ведь иначе, пришлось бы навигатор включать. Подошвы кроссовок прошлись по чему-то мягкому у входа. Должно быть, там лежала ковровая дорожка специально для удобства посетителей. В темноте и лохмотьях тумана её и не разглядишь. Можно даже подумать, что наступил в какой-то подозрительный мякиш, если нервишки шалят. Вывеска тоже едва проглядывалась, подёрнутая туманной вуалью. Латинницей «Steak», кандзи — «Хонтен»-это Кисаме произвёл лишь по памяти, сохранив там для чего-то эту информацию. Казалось, к чёрту такое запоминать, а вот — надо же — пригодилось. Бумажные фонарики по бокам деревянной перекладины тоже заволокло и скрыло. Двери закрыты, но за ними, похоже, горел свет, казавшийся мутной желтоватой наклейкой на стёклах. Вынув одну руку из кармана, Кисаме дёрнул за мокрую от конденсата ручку и вторгся в сухое, приятное тепло новой локации. Звуки мгновенно окружили его: звонкие и приглушённые, свистящие и рокочущие, басовитые и нецензурные — целый их калейдоскоп. Последние из этого явно относились к Акацукам и, как только Кисаме это осознал, сразу увидел справа статную фигуру Итачи-сана, возле которого возвышался Какузу, а где-то перед ними маячила белобрысая башка Хидана. — Ты что, выродок, забыл заказать стол? И чем ты всё это время занимался? Дрых? — низко пробубнил Какузу без явной раздражительности, обращаясь к своему сожителю. — Всё это время я посвятил время Джашину-саме! — донёсся резкий, возмущённый выкрик в ответ. Сделав несколько шагов к ним, Кисаме нарочно вплотную подошёл к Какузу, чтобы заявить о своём появлении. — Что у вас тут произошло? — поинтересовался он, заметив стоявшую перед ними длинноногую рыжеволосую самку в белой, короткой юбке и в чёрной рубашке, а так же с говорящим бейджиком на груди «администратор». Её лицо было весьма надменным, как будто Акацуки нарушили её покой, явившись к ней домой без приглашения. — Хидан не забронировал стол, а свободных мест нет, — вполоборота повернулся к нему Какузу, как будто узнав по голосу. — Как это блядь нет?! — вновь возмутился Хидан, крутя головой вправо-влево. — Вон же до хера свободных столов! — На них на всех таблички «забронировано», — снисходительно сообщила администратор, медленно хлопнув неестественно длинными и загнутыми, как у куклы, ресницами. — На такую большую компанию нет свободных столиков. Вы можете подождать, когда что-нибудь освободится. Или забронировать на завтра. После чего она явно решила, что продолжать разговор ниже её достоинства, развернулась и пошла по своим делам, стуком своих каблуков оповещая всех, что идёт не абы кто, а целый администратор кафе. Шлейф ядовитых духов впился в ноздри Кисаме и обложил их изнутри, заставив дёрнуть головой и фыркнуть. — Можешь с гордостью занять хештег «жалкий», хм, — послышалась реплика Дейдары, которого за Какузу было и не разглядеть. И это окончательно вывело Хидана из себя. — Пошёл бы ты на хуй вместе с этой сукой!!! — заорал он так громко, что перекрикнул мощный голос попсовой певички, разносившийся по залу. — Кто это будет тут стоять и ждать, как стадо оленей?! — он тут же привёл угрозу в исполнение и дёрнул через весь зал к большому столу, расположенному в углу, прямо у гигантского аквариума, в котором носились стайки разноцветных мелких рыбёх. Конечно, на столе сияла металлическая табличка «Забронировано». Это было видно даже издалека. Некоторые посетители оглянулись на Хидана, но не стали заострять внимание, переключившись обратно на свои беседы. Хидан плюхнулся на стул, немедленно по-хозяйски на нём развалившись. Табличка «Забронировано» исчезла со стола, будто её там и не было. Кисаме усмехнулся от души, хмыкнул, вынимая руки из карманов и, потеснив плечом Какузу, прошёл мимо него, чтобы присоединиться к Хидану. Занятный он малый, не растерялся и не отступил, решил проблему своим путём, как велели ему его инстинкты. — Как это все столы забронированы? Вот этот точно пустует, — с новой усмешкой проговорил он. — Эй, Какузу! Захвати меню со стойки! — выкрикнул Хидан, вальяжно вытягивая ноги. Какузу, конечно, выполнять указания не стал, но прошёл через зал к ним, помедлил, выбирая место получше и подальше от Хидана и опустился напротив, у самого края. — Та баба будет в бешенстве, — озвучил он факт. — Да как-то похер! — тут же отозвался Хидан и прокричал Дейдаре. — Эй! Мелюзга! Меню на всех возьми! — Не хочу выслушивать чужие истерики, не для того сюда пришёл, — пояснил Какузу, явно недовольный происходящим, но выглядящий расслабленным при этом всём. — Не для того преодолевал чёртов туман. Кисаме хмыкнул снова, зевнул слегка и махнул рукой приближавшемуся Итачи-сану. — Давайте-ка к нам, не дрейфите! Интересно, здесь подают стейки с кровью? — Узнаем, когда придут нас выгонять, — невозмутимо заявил Итачи-сан, обходя Какузу и присаживаясь рядом с ним. Кисаме вскинул на него взгляд — он так надеялся, что Итачи приземлится где- нибудь поближе. С другой стороны, то, что он будет видеть его перед собой — тоже отлично. Дейдара, Сасори и Зецу ещё даже не успели подойти к столу, изучая куда же можно повесить верхнюю одежду, как самка и впрямь подлетела с поджатыми губами и сверкающими от ярости глазами. Даже не потрудилась привести себя в более годное состояние. Выглядела она, как Айко, у которой Кисаме как-то взял без спросу велик, чтобы немного покататься. Это было в далёком детстве. Айко было десять и она была всего лишь грубой, неуравновешенной девчонкой, а не администратором кафе на своём рабочем месте. — Я же сказала: столики заняты! — вскричала она. Гнев сочился из неё, чуялся физически почти наравне с её ядовитыми духами. Прямо жалкое зрелище. Уголок рта Кисаме отъехал сам по себе. — И где ж блядь тут табличка? — ладонью Хидан продемонстрировал голый стол. — Я ставила её сюда! Сама! Своими руками! — вновь выкрикнула она, но голос уже дрожал, а оттого вышло ну уж совсем жалко. Будто она вот-вот расплачется. Кисаме демонстративно вытянул шею и посмотрел под стол. — На полу нет, — пожал плечами он. — Прошу прощения, но вам придётся встать и дождаться своей очереди! — Хер тебе в рот! — бросил ей Хидан. — Позови официанта. Или сама примешь заказ? Лицо самки сделалось пунцовым, как флажки над барной стойкой, по шее пошли красные пятна. Она открыло было рот и силилась что-то сказать, но вместо слов изо рта выходило только пыхтение. Её пальцы нервно сжимались и разжимались. Ещё немного и она грохнулась бы в обморок. От обморока её отвлёк дикий визг. К Дейдаре, движущемуся к столику и сконцентрировавшемуся на какой-то непонятной картине над столом, ринулись две малолетние девчонки, что пришли сюда вместе с родителями. Продолжая визжать что-то нечленораздельное, они подлетели и принялись хватать его за одежду, тыкать ему в лицо телефон и восторженно щебетать. Они походили на двух мальков пираний, у которых ещё не выросли зубы, но они уже готовы накинуться на жертву. Зрелище не для слабонервных. Дейдара вёл себя, как подобает знаменитости: не агрессировал и не посылал мелких нахалок, соблаговалительно кивал, даже снисходительно улыбался и чего-то там отвечал, поглядывая искоса на Сасори. Тот уже добрался до стола и, выбрав себе место, сел. Ни единого поворота головы в сторону Дейдары, ни единого взгляда — полный игнор того представления, что возникло перед ним. — Здесь знаменитый блогер вообще-то, вы же не хотите разгромный ролик в честь вашего заведения? — не гнушаясь ухмылкой, обратился Кисаме к притихшей администраторше, которая тоже наблюдала за тем, как чествуют Дейдару. — Мы не просим бесплатной еды, нам нужен стол, — подключился Какузу, исподлобья посмотрев на женщину тяжёлым и многозначительным взглядом. Зетсу из своего угла на это покивал. Несчастная администраторша, окончательно размазанная в пасту этим поворотом событий, наконец сдалась. Её ярость иссякла, будто что-то, что подогревало её внутри, без остатка снесло. Поджав губы и подобрав ошмётки своего достоинства, она развернулась и хотела было молча удалиться, но Хидана это не устроило. — Эй ты, у нас не хватает меню. Сгоняла быстро и принесла. И перечницу тоже. От самки не осталось мокрого места. Она обернулась — её взгляд был пришибленным и тусклым — кивнула и побрела куда подальше. Хидан с чувством полной победы откинулся на мягкую спинку.