Глава 10. Та, на следующее утро
23 февраля 2020 г., 10:44
Он сделал это. На это потребовалось пять лет и фальшивые отношения, но он это сделал. Он поцеловал ее. Или, может быть, она поцеловала его; он не знал, и ему было все равно. Важно то, что это произошло. Ему не с чем было сравнивать, но все его ожидания были превзойдены. На самом деле он не понимал, как это может быть так хорошо — это были всего лишь прикосновения губ — но он и не хотел это понимать. Он просто хотел жить в этом, погрузить эти воспоминания в Омут памяти и нырнуть прямо в него.
Теперь он не мог спать. Его четверо товарищей по комнате, которые не имели понятия, что его жизнь только что безвозвратно изменилась — не каждый день парень целовал Гермиону Грейнджер — храпели с разной громкостью в своих кроватях. Рону каким-то образом удалось найти свою пижаму в темноте и натянуть ее, но, забравшись в кровать, он не мог думать ни о чем другом. Мысль о том, что его разум достаточно успокоился, чтобы перестать думать о поцелуе, была смешной. Его нога покачивалась под одеялом, пока он вспоминал это снова и снова.
Теперь ему нужен был план. Способ удержать этот момент от того, чтобы тот ускользнул и превратился в нечто странное в их прошлом, то, что они никогда бы не обсуждали, например, как ту ссору на Святочному балу. И даже если чертов Гарри всегда будет рядом, ему нужно будет найти способ, чтобы она осталась одна. Его воображение росло как снежный ком: он видел, как признается в своих чувствах к ней, и она ныряет в его объятия, целует его, заявляя, что она чувствует то же, что и он. В субботу будет матч, и они наверняка победят. На таком подъеме он чувствовал, что может выиграть чемпионат мира по квиддичу. То, что он когда-то боялся насмешек слизеринцев, теперь казалось смешным. Он поцеловал Гермиону. Все, что он хотел и все, о чем он когда-либо мечтал, стало почти осязаемым.
Он облизнул губы; он все еще мог почувствовать вкус ее губ.
***
В какой-то момент он уснул и погрузился в беспокойные, раздробленные, яркие сны. Сны с Гермионой и ее губами, ее руками и ей — ей всей. И через секунду после того, как он закрыл глаза, Гарри встряхнул его. Рон знал, что он что-то говорит, но слова не удосужились задержаться в его нечетком, одурманенном мозгу. — Вставай, — Гарри еще раз сильно толкнул Рона в плечи. — Завтрак почти закончился. Рон открыл глаза. Гарри стоял над ним, полностью одетый, c рюкзаком за плечами, и выглядел раздраженным. — Почему ты не разбудил меня раньше? — пробормотал Рон, садясь и отталкивая одеяло от ног. — Я пытался, — сказал Гарри, — но ты продолжал спать. Рон встал, босые ноги коснулись пола, заставляя его мозг включиться. Гермиона. Гермиона. Его сердце дико стучало в груди при мысли о ней, при воспоминании о тех блаженных и слишком мимолетных минутах наедине с ней в гостиной. Он поцеловал ее — дважды — и вот он здесь, проспал, дергает штаны и натягивает носки наизнанку, не удосужившись причесаться, потому что просто не было времени… Что, если она его ждала? Что, если она воспримет это как безразличие, потому что он не выпрыгнул из постели на рассвете? Проблема была в том, что он хотел. Он предполагал, что найдет ее в гостиной утром, прежде чем кто-то еще проснется — она всегда рано вставала, чтобы почитать или поработать над домашним заданием — и тогда он расскажет ей о своих чувствах. После всплеска адреналина, после поцелуя, пробуждение на рассвете не создавало никаких проблем, поскольку он вовсе не ожидал, что заснет. Только он проспал, и теперь все шло не по плану. И он едва не задушил себя до смерти своим галстуком. По пути в большой зал он мельком увидел себя в одном из забрызганных дождем окон коридора. Его волосы были более лохматыми, чем у Гарри — настоящее достижение, он почти был впечатлен — и его лицо слегка покраснело. Гермиона, должно быть, сошла с ума, если хочет быть с ним. Она была там, конечно, за столом Гриффиндора, с открытой книгой перед ней. Одно колено было подтянуто к груди, ее ступня прижалась к скамье, и ее глаза были прикованы к написанному. Ее тарелка была пуста. И все его большие мечты, все его видения великого признания в любви теперь казались чем-то из чужой жизни. О чем он думал? Что она действительно захочет его? Его и его грязную одежду, темные круги под глазами и его неспособность понять хоть что-то правильно? — Ну наконец-то, — сказала Гермиона, убирая ногу со скамьи, когда они достигли стола. — У вас есть около трех минут до занятий. Гарри сразу же уселся на скамейку и наложил себе огромную порцию ветчины, которые начал есть с огромным удовольствием. Рон сел рядом с ним, оказавшись напротив Гермионы, и налил дрожащими руками тыквенный сок в бокал. Ему показалось, что он почувствовал на себе взгляд Гермионы, но не мог вынести взгляда, не мог вынести того, что в них отражалось — жалость? Замешательство? Отвращение? Он не хотел знать. Это было бы не то, что он хотел бы увидеть. — С тобой все в порядке? — спросила она так тихо, что Рон едва расслышал. — Я в порядке, — пробормотал Рон, делая большой глоток тыквенного сока. — Просто чувствую себя нехорошо. Она не ответила. Не то чтобы он ожидал. Тыквенный сок неловко попал в его пустой желудок, который и без того сводило от волнения. Он подумывал о том, чтобы успокоить его тостом, но усилия, которые потребовались для этого — протянуть руку, выбрать кусок, прожевать, проглотить — каким-то образом стали невыполнимыми. Все, что он смог сделать — тупо уставиться в свой кубок. Все еще жуя, Гарри потянул за рукав мантии Рона, чтобы заставить его встать. Подняв глаза, Рон увидел Гермиону, уже идущую по длинному проходу между столами. Ее густые волосы подпрыгивали с каждым шагом, в одной руке она все еще сжимала книгу. — Извини, — сказал Рон, когда поднялся со скамейки и заставил себя идти за другом. Шаг за шагом — это было все, что он должен был сделать. — Ты уверен, что все в порядке? — спросил Гарри, нахмурившись от беспокойства. — Да, все хорошо. Гарри дернул головой в направлении Гермионы, которая явно не собиралась подождать их: — Вы двое поссорились или что? Рон покачал головой. — Нет. На самом деле все было наоборот. И все же он был здесь, неспособный смотреть на нее дольше, чем полсекунды, неспособный открыть рот и сказать что-нибудь, что имело значение. Он прошел следом за Гарри в класс трансфигурации, с тяжелыми, как свинец, ногами и уселся на свое обычное место в конце класса. Как и ожидалось, Гермиона сидела за первой партой, все свое внимание уделяя расположению пергамента, перьев и чернильницы на столе перед ней под совершенно прямым углом. Иногда он думал, что был единственным человеком, который заметил эти ее небольшие особенности; он знал, что был единственным, кто нашел их привлекательными. Пока он наблюдал, Гермиона достала из сумки свиток пергамента, встала, поднесла его к столу профессора Макгонагалл и добавила к тому, что, как теперь понял Рон, представляло собой небольшую стопку подобных свитков. Конечно. Сочинение. Сочинение, над которым он работал, ощущая аромат ее волос, думая о том, как близко она была, как сильно она хотела ему помочь, как легко было бы наклониться и поцеловать ее. Сочинение, которое он так и не закончил. — У тебя есть твое? — спросил Гарри. — Я могу отнести, если хочешь. — Ооооо, — он вытянул свой рюкзак на колени и нашел пергамент с сочинением. Эссе было примято учебником, и, как бы Рон не пытался исправить его с помощью нескольких поспешных заклинаний, его разум был слишком рассеян, чтобы заставить хоть одно из них сработать. В конце концов он просто вручил пергамент Гарри, который был достаточно любезен, чтобы проявить такт и держать рот на замке, когда взял это. Из глубины комнаты замутненным взглядом Рон наблюдал, как его смятое сочинение присоединилось к другим аккуратным свиткам на столе, и он не мог вспомнить, что когда-либо чувствовал себя более униженным, чем сейчас.***
— Ты болван, Рон, посмотри на ее состояние! Черт. Черт. ЧЕРТ! Кровь хлынула из разбухшей раны на губе Демельзы Робинс, яркие малиновые капли падали на заснеженное поле под ними. Пронзив его острым, как кинжал, взглядом, Джинни бросилась на помощь своему товарищу по команде, спуская ее обратно на землю. Он пытался извиниться — он стремился попасть по квоффлу, а не по ее лицу, но его голос утонул в ругательствах Джинни, поэтому Рон отлетел назад к трем высоким обручам, которые он должен был охранять. Тренировка не может закончиться так быстро. По правде говоря, он не был уверен, почему он вообще потрудился появиться. Его отсутствие никоим образом не могло разочаровать Гарри больше, чем его присутствие, которое до сих пор насчитывало полдюжины голов и одного искалеченного охотника. — Я могу это исправить, — сказал Гарри снизу, паря в нескольких футах над землей верхом на своей «Молнии» и произнося заклинание на лицо Демельзы. — И, Джинни, не называй Рона болваном, — надежды Рона рухнули, Гарри защищал его? — Ты не капитан этой команды. Ой. Гарри просто оставил это на потом, чтобы не доводить все недостатки Рона до сведения всей команды. Ничего лучше не стало. Опасаясь причинения вреда большому количеству людей, он пытался держать свои конечности при себе, что означало, что квоффл залетал в ворота с угрожающей регулярностью. Он спас ровно один мяч от Дина (который был взят в команду, когда стало ясно, что Кэти Белл не вернется в Хогвартс в ближайшее время), и он подозревал, что квоффл был мягко послан к Рону из чистой жалости. Жалкий. Это было то, каким он был. Жалким. Каждый раз, когда он был в пределах досягаемости чего-то хорошего, чего-то реального, он сокрушался под тяжестью этого груза и полностью терялся. Он не был похож на Гарри. Вместо этого он уходил в себя, паниковал, допускал глупые ошибки. Весь день он чувствовал, как Гермиона ускользает от него, словно песок сквозь пальцы. Человек, которым он был прошлой ночью, тянул ее назад для последнего поцелуя, смотрел, как она поднимается по лестнице и чувствует себя легче воздуха, был настолько далеким от человека, каким он видел себя сейчас. Он едва мог сказать ей слово, не говоря уже о том, что он действительно хотел сказать. И он хотел дать ей больше — то, что она заслужила, но у него не было того, что нужно. Наконец Гарри отпустил их, и Рон последовал за остальной частью команды обратно в раздевалку. Сидя на низкой скамейке, он слушал, как Гарри произнес им небольшую речь о том, как хорошо они сыграли и как они наверняка победят Слизерин. Охотники и загонщики, опираясь на его слова, ушли в приподнятом настроении, взволнованно болтая между собой, а Рон и Гарри остались одни. — Я играл как мешок драконьего навоза, — сказал Рон, снимая свои пропитанные потом перчатки вратаря. — Нет, это не так, — ответил Гарри. — Ты лучший вратарь, которого я опробовал, Рон. Твоя единственная проблема — нервы. Как будто это было чем-то, что он мог включать и выключать по своему желанию. Как будто он мог бы просто признать это, и это решило бы проблему. Это действительно ухудшало ситуацию. Он знал, что он нервничал, он знал, что у него нет уверенности, и это только заставило его усомниться в себе больше; он не мог быть уверен ни в чем, когда нервничал. Гарри говорил обо всех вещах, которые Рон делал правильно с момента его назначения на должность вратаря команды. Когда они закончили переодеваться и двинулись обратно к замку, Гарри углубился в воспоминания, упомянув прошлогодний кубок по квиддичу и тот момент летом, когда Рон заблокировал цель острым концом локтя. Так что, по крайней мере, Гарри верил в него. Рон ошибался. Гарри был на его стороне, и он увидел то, чего, возможно, Рон сам не мог видеть в себе. Это был новый уровень для Рона: сомневаться в своих сомнениях. — У нас будет еще одна тренировка в пятницу, — говорил Гарри, поднимаясь по ступенькам на второй этаж. — Быстро потренируемся, чтобы все были в форме. — А как насчет тех из нас, кто не в форме с самого начала? — Рон не мог не спросить. — Дружище, ты должен остановиться, — ответил Гарри, терпение которого заканчивалось. — Я уже говорил, проблема в твоей голове. Это не было особенно утешительно — проблема, существующая в его голове, была проблемой все равно, но Рон подавил желание поспорить, когда они приблизились к гобелену, закрывающему путь к башне Гриффиндора. Гарри оттолкнул его — затем отскочил назад, как будто его ударили. Прижатые к одной стене тела были настолько близко друг к другу, что, казалось, они были склеены. Они яростно целовались, как будто это была их последняя ночь на земле. Это были Джинни и Дин. При взгляде на это у Рона поднялось что-то очень странное: ярость, смешанная с раздражением и дискомфортом. — Эй! — крикнул он, и пара мгновенно распалась. Дин, по крайней мере, имел здравый смысл выглядеть смущенным, но Джинни выглядела просто недовольной. — Что?! — огрызнулась она, хмуро глядя на него. — Что значит, что? — выпалил в ответ Рон, чувствуя, как ярость усиливается. — Я не желаю, чтобы моя родная сестра лизалась с парнем прямо при всех! Он обратился к Гарри за поддержкой, но увидел, что его лучший друг выглядит так, словно его только что ударили по голове. — При всех? — вызывающе переспросила Джинни. — Между прочим, в коридоре было пусто, пока вы сюда не влезли! — гнев нахлынул на нее. — И что заставляет тебя думать, что тебя касается, чем я занимаюсь? — Потому что люди будут ходить вокруг, говоря, что моя сестра… Он замолчал в поисках подходящего слова, чтобы правильно объяснить. Чтобы напомнить ей, что мельница сплетен в Хогвартсе была жестокой и неумолимой, и как истории искажали и преувеличивали, когда они пересекали замок. Как объяснить, что ему было все равно, целовала ли она своего парня, но ему было важно, что люди говорят о его единственной сестре? — Кто? — Джинни потребовала узнать и вытащила палочку. Все ее тело вибрировало от негодования. — Ну говори — кто? — Он ничего такого не хотел сказать, Джинни, — попытался вмешаться Гарри. — Нет, хотел! — случайные искры вырвались из конца ее палочки, едва не попав в брюки Дина. — И ты знаешь, Рон, ты такой лицемер, ведущий себя так, будто ты не делал то же самое с Гермионой по всему замку — потому что люди тоже говорят о ней… Его лицо запылало. — О чем ты? — Она целовалась с Виктором Крамом еще до того, как она поцеловала тебя, — выплюнула Джинни, — но кажется, что тебя волнует только то, что кто-то говорит обо мне… Рон перестал слушать: весь этот шум стал нечетким. Смутно, как будто сквозь вату, он услышал, как Джинни приказала не вмешиваться в ее дела, и почувствовал, как она отталкивает его, чтобы покинуть коридор и извиниться перед Дином. Но все это было фоновым шумом для эха слов Джинни, все еще звучавших в его ушах. Виктор Крам. Виктор. Чертов. Крам. Конечно. Конечно, она целовала его. Он не думал об этом раньше — он был слеп, пребывал в состоянии глубокого отрицания, но, конечно, она целовала его. А почему бы и нет? Он был успешным и богатым, и определенно не парализован собственной неуверенностью в себе — именно такой парень, которого она заслужила. Он, Рон, ожидал, что она будет с ним — насколько глупым он мог быть? Рука опустилась ему на плечо. Гарри. — Ладно, — сказал он низким голосом . — Давай просто пойдем. Ноги Рона сами понесли его вперед, шаг за шагом, направляя его вверх по лестнице и по коридорам, пока они не добрались до седьмого этажа. Только когда они были в нескольких шагах от портрета Полной Дамы, Гарри нарушил тишину. — Ты не знал этого о Гермионе, правда? Рон покачал головой. — Нет. Гермиона увидела, как он вошел через портретный проем. На ногах все еще были ботинки для квиддича, и ее сердце застучало в груди. Просто думать о нем — а это было все, что она делала весь день, становясь бесполезной на уроках — заставляло ее нервничать. Увидеть его и поговорить с ним… Это было то, чего она еще не сделала. За завтраком она пыталась, когда он показался выглядящим более расстроенным, чем когда-либо, но он дал ей какой-то монотонный ответ и вернулся к тому, чтобы пялиться на свой тыквенный сок. Поэтому она не была уверена, что стоит попробовать еще раз. А потом он был тихим и угрюмым за обедом, увлеченно превращая кусок своего пирога в тошнотворный беспорядок, поэтому она уткнулась носом в книгу, на самом деле не прочитав ни слова. Теперь, судя по тому, как Джинни ворвалась в гостиную несколько минут назад, и по выражению ярости на лицах Рона и Гарри, она поняла, что их тренировка не удалась. Рон направился через всю комнату в спальню для мальчиков. Если он и заметил Гермиону в гостиной, то не показал этого. Его глаза были устремлены прямо вперед, его длинные ноги быстро пронесли его через комнату и вверх по лестнице, по две ступеньки за раз, как и всегда — этого Гермиона не могла не заметить. Чуть менее подавленный Гарри опустился в кресло возле камина и прижал ладони к глазам. Похоже, в ближайшее время он вряд ли заметит Гермиону, и она решила, что до того, как погрузиться в бесконечную драму, известную как квиддич в Хогвартсе, она отправится спать. Когда она поднялась по лестнице, новая волна вины медленно нахлынула на нее. Она даже не удосужилась узнать, что их так расстроило, и что, если это было что-то, связанное с занятиями Дамблдора, или со Снейпом, или даже с Малфоем? И она только что проигнорировала их, полностью погруженная в свою собственную юную драму… «Нет», — спорил разумный голос в голове. Если бы это было что-то серьезное — связанное с Волдемортом, они бы ей сказали. Это должен был быть квиддич. Квиддич, или Рон сожалеет о том, что случилось прошлой ночью. Когда Гермиона вошла в комнату, Лаванда и Парвати сидели на своих кроватях и вместе занимались домашним заданием по прорицаниям. Поприветствовать их требовало больше энергии, чем было у Гермионы, поэтому она просто махнула рукой в их направлении и скрылась за балдахином своей кровати. — Нет, — говорила Лаванда, — потеря любимого — это когда Плутон в восьмом, а не в девятом доме. — Но он в девятом прямо сейчас… — Нет, ненадолго — видишь, ты используешь лунный календарь… Не в силах вынести это, Гермиона поплотнее задернула балдахин и уткнулась лицом в подушку, все еще одетая. Она не спала почти всю ночь. Скорее, она потворствовала себе, вновь переживая поцелуй — оба поцелуя, до тех пор, пока момент навсегда не запечатлелся в ее памяти. От вкуса его губ до озорной кривой улыбки, освещающей его глаза, когда он потянул ее для последнего поцелуя; она не хотела забыть ни одной детали. Лишь ненадолго она погрузилась в пропасть между сном и бодрствованием, а когда солнце наконец взошло, она вскочила с постели, желая поскорее начать день. Чем раньше она проснется, тем скорее увидит Рона. В этот момент Гермиона казалась себе совершенно легкомысленной, позволяя себе представить, какими могут быть настоящие отношения: спокойные объятия, украденные поцелуи в пустых классах, держания за руки под столом в Большом зале. Все, что они хотели, чтобы все думали, что они делают, было бы реальным. Но потом он появился за завтраком, ни разу не взглянув на нее, и ни одна из ее надежд не оправдалась. Слезы потекли из ее глаз, прежде чем она смогла остановить их.***
— Убери эту книгу, — Гермиона накинулась на кипящий котел на следующее утро. — Я не хочу слышать ничего из того, что говорит этот принц. Челюсть Гарри на мгновение отвисла, как будто он собирался спорить. Слегка покачав головой, он сунул свою копию «Расширенного курса зельеварения» обратно в рюкзак. Слизнорт поставил их в пару, чтобы подготовить проект по регидратации, отправив Рона в другой конец кабинета работать с Энтони Голдштейном. Гермиона продолжала поглядывать на него, наблюдая, как он взвешивает сушеных жуков, и ненавидя себя за это. Почему она должна беспокоиться? Зачем ей думать о нем, хотя было и так ясно, что их чувства не взаимны? — Вот, — Гермиона подтолкнула чешую к Гарри, который считал своих сушеных жуков с едва скрываемым отвращением. — Нам нужно их две унции — и будь осторожен, — отрезала она, когда ветвистая нога жука сломалась в пальцах Гарри. — Там написано, что они должны все попасть в котел. — Извини. Подняв волшебную палочку, Гарри начал поднимать на чашу весов маленьких сушеных жуков, куда они аккуратно приземлились, словно листья на траву. Гермиона вгляделась в их котел: их зелье счастливо пузырилось, точного оттенка зеленого, как и было предписано в учебнике. И все же Гермиона не могла не вспомнить то, что произошло два дня назад: сгоревшее ускокоительное зелье, кровь Рона, скользившая по его бледной и веснушчатой коже, и его глаза, такие теплые и такие нежные, глядящие на нее, пока она обрабатывала его рану. Что случилось? Всего за пару дней все изменилось. — Ты можешь просто добавить их все сразу, — сказала Гермиона, когда Гарри бросал жука за жуком в котел. — Не надо по одному за раз. — Я просто… Подумал, что это может помочь, — ответил Гарри осторожно. — Ты прочитал это в своей книге, не так ли? Гарри кинул другого жука, и зелье зашипело. — Может быть. Гермиона с раздражением тяжело опустилась на стул, сложив руки на груди: — Гарри, я действительно не думаю… — она увидела краешком глаза Рона, бросившего горстку жуков в свое зелье. — О, хорошо. Делай, что хочешь. Гарри с любопытством прищурился и тоже сел. — Ты уверена, что все в порядке? — Почему бы мне не быть в порядке? — Потому что ты и Рон не разговаривали около двух дней? — Это не имеет никакого значения, — ответила она, утыкаясь в учебник, лежавший перед ней. — Ммм… — брови Гарри почти незаметно поднялись, когда он уронил последнего жука в зелье. — Просто, ни один из вас не кажется очень счастливым в последнее время… — И? Терпение Гермионы к этому разговору иссякло сразу, как только он начался. Гарри хотел сделать что-то хорошее, и, вероятно, пытался избежать возможности оказаться посреди боевых действий, как это случилось на третьем курсе, но он не мог помочь. Любая информация, которую он слышал, была не более чем тщательно продуманной ложью. — А может, тебе стоит просто поговорить с ним? — сказал Гарри. — Вместо того, чтобы быть слишком упрямыми, чтобы поговорить, просто… Знаешь, будь чуть менее упрямой. Гермиона позволила себе подумать над этим. Может быть, Гарри был прав. Может быть, все, что им было нужно — это снять напряжение, и они могли бы вернуться к нормальной жизни. Не то чтобы она была уверена, что для них значит «нормальная жизнь». — Мы можем просто приготовить зелье? Яркие зеленые глаза Гарри сузились, словно он знал, что она больше не хочет разговаривать. — Да, — наконец сказал он. — Да, хорошо. Дальше они работали в тишине; Гермиона изо всех сил старалась не отдавать слишком много приказов, пока они готовили ингредиенты для зелья. Что-то слегка изменилось в воздухе между ними, так как в ней медленно возникало слишком знакомое чувство вины. Гарри никак не мог заподозрить, что на самом деле происходит — игра, которую они вели последние несколько месяцев, была слишком нелепой, чтобы он не мог догадаться. Но они все равно вводили его в заблуждение, и теперь, когда он пытался помочь, он был так дезинформирован, что становился бесполезным. Но, может быть, она, Гермиона, могла бы исправить все сама? И Гарри не ошибался: она и Рон были настолько упрямы, что в конце концов кому-то пришлось бы сдаться и сделать первый шаг. Она случайно взглянула на Рона снова, ровно в тот же момент, когда он оторвался от своего учебника, и их глаза встретились. Она попыталась ему улыбнуться, какой бы слабой она ни была, но он повернулся и слишком пристально сосредоточил свое внимание на кипящем котле перед ним. Да. Она определенно должна будет начать разговор первой. Слизнорт похвалил Гермиону и Гарри за их почти безупречное зелье — и Гермиона проявила большую сдержанность, не указывая Гарри, что им не нужен его любимый учебник, чтобы выполнить задание. Они разлили по флаконам немного зелья для их профессора, чтобы тот мог поставить оценку. Как только они закончили, Гарри выскочил из класса, пробормотав какое-то оправдание о необходимости вернуть библиотечную книгу, и Гермиона осталась одна. Собирая вещи, Рон так медленно передвигался по классной комнате, словно к его ногам были привязаны гири. Другие ученики ходили по комнате, убирали свои котлы или выбрасывали старые ингредиенты — мусорные баки были заполнены частично раздавленными сушеными жуками. Пользуясь этой суматохой обычной школьной деятельности, Гермиона подошла к столу Рона и Энтони, опуская свою сумку на соседний стул. Сердце неистово застучало. Если он и заметил ее в нескольких шагах от него, то никак не отреагировал; вместо этого он очень осторожно и тщательно сметал какие-то обломки со столешницы в ладонь. Гермиона прочистила горло: — Здравствуй. Ничего. Ни малейшего признака того, что он вообще ее заметил. — Рон, — снова попыталась она, громче. Он поднял голову. — Что? Но все великие планы, которые у нее были, чтобы разобраться в том, что было между ними, испарились при взгляде в его глаза. Он никогда не смотрел на нее так, как сейчас. Как будто он ее совсем не знал. Даже до их дружбы там всегда что-то вспыхивало — раздражение, недоверие или разочарование — а в последнее время они были наполнены теплом, пониманием и чем-то, что она не позволяла себе признать, чтобы не обнадежить себя. Но теперь он смотрел на нее так, словно она была незнакомкой. Ни больше, ни меньше. — Ничего, — рявкнула она. — Ничего, забудь об этом! Забудь обо всем! Она схватила свою сумку, ремень зацепился за край стула, и тот упал на пол с громким металлическим грохотом. Все в комнате повернулись, чтобы посмотреть на нее, когда она убежала из комнаты, чувствуя себя униженной. В ее мыслях была одна маленькая — крошечная, что Рон может последовать за ней. Что он может догнать ее в сыром коридоре темницы и попросить ее выслушать, подождать его, дать ему объяснить. Чтобы он мог извиниться. Чтобы он мог сказать ей, что он чувствовал, даже если это было не то, что она хотела услышать. Но она знала, что этого не произойдет.***
Гермиона слышала шепот во время травологии, хотя она пыталась заглушить его, вовлекая Невилла Долгопупса в беседу о многочисленном использовании листьев Флаттерби. И она чувствовала на себе взгляды во время нумерологии, пока изучала очень сложную карту предсказаний. Она собиралась пропустить обед и провести остаток дня в библиотеке, окруженной таким количеством книг, чтобы не дать Рону заполонить ее мысли. Она думала, что могла бы вынести то, что Гарри всегда неизбежно вставал на сторону Рона; она предпочитала одиночество на своих собственных условиях. Она была одной из последних, кто покинул класс профессора Вектор, так как предстоящая ночь не была той, которая принесла бы покой. Толпы студентов в коридоре становились меньше, все шли разными путями — Большой зал, различные гостиные, тренировка по квиддичу — и когда Гермиона свернула за угол, она увидела одну одинокую фигуру, прислоненную к перилам к лестнице. Ее надежды не оправдались: эта фигура была слишком широкоплечей, слишком высокомерной в своей позе, чтобы быть тем, кого она ждала. — Грейнджер, — Кормак злобно посмотрел на нее. — Тебя то я и ожидал увидеть. Когда она прошла мимо него, пытаясь игнорировать его присутствие, он легко шагнул рядом с ней. — Чего ты хочешь? — спросила она, хотя понимал с чувством нарастающего страха, что уже знала. — Я слышал, что ты пришла в себя, — сказал он, — и рассталась с Уизли. Она смотрела прямо перед собой, прижимая к груди небольшую стопку книг. Ни при каких обстоятельствах она не покажет свою реакцию на его замечание. — Итак, я подумал, — продолжил он, — теперь ты снова одинока и захочешь пойти на рождественскую вечеринку Слизнорта вместе со мной. Ее терпение лопнуло. Весь день она пыталась сохранить самообладание после инцидента в классе зелий, но этот человек смог все разрушить. — Нет, — плюнула она, — я ни за что не пойду с тобой. Кормак мгновенно ответил ей: — Почему нет? — ложное дружелюбие исчезло из его тона и сменилось раздражением. — Ты же не идешь с Уизли? Сама наглость его комментария, его чувство права на нее и ее чувство от потери Рона — она больше не могла игнорировать или отвергать его как назойливую неприятность. — Слушай, — ее низкий и резкий голос дрожал от гнева. — То, что я не пойду с Роном, не значит, что я пойду с тобой. Не сейчас, не когда-нибудь, и, если ты спросишь меня об этом снова, я пойду к Макгонагалл и скажу ей, что ты меня преследуешь. — О, остынь, просто потому, что ты не можешь принять комплимент… Она чуть не ударила его. Сделала бы, если бы не была старостой. — Оставь меня в покое. И она пошла дальше по коридору, испытывая наконец-то удовлетворение, а не негодование от разговора. Ей не нужен Рон, чтобы защитить себя. Она могла сделать это сама.
