Глава 11. Та, с еще одним квиддичем
22 марта 2020 г., 10:24
Рон не стянул балдахин вокруг своей кровати: он не видел в этом необходимости. Остальная часть учеников в настоящее время находилась в большом зале и наслаждалась обедом, от которого его самого тошнило. В любом случае, он не мог находиться в закрытом пространстве. В последние несколько дней он просыпался в окружении малиновой ткани и чувствовал, что это может задушить его. Ему нужно было пространство. Пространство для размышлений и напоминаний себе о том, что дела могут пойти еще хуже — если, скажем, Сам-Знаешь-Кто решит появиться на завтрашнем матче по квиддичу, или если он, Рон, достигнет своего собственного дна. Пространство, чтобы позволить себе поразмышлять, погрязнуть в ненависти к себе и решить, есть ли какой-нибудь способ вернуть себя.
Потому что по сути этого способа не было — завтра он проиграет матч по квиддичу. Была одна последняя тренировка, намеченная на перерыв между их последним уроком и обедом, в течение которой Рон ожидал укрепить свое положение как самого худшего спортсмена Гриффиндора. Но все это бледнело в сравнении с тем, как эффектно ему удалось все испортить с Гермионой. Тот факт, как он за несколько дней перешел от поцелуя c ней в середине ночи, к тому, чтобы огрызаться на нее в классе зельеварения, был за пределами его понимания. Еще более маловероятным было то, что все это можно было исправить.
Вместо того, чтобы смотреть ей в лицо — или, точнее, избегать зрительного контакта, находясь рядом с ней, он предпочел бы поступить так, как делал сейчас. Лежать на кровати, смотреть на трещины в каменном потолке над ним; позволить себе быть несчастным.
К ужасу Рона со скрипом открылась дверь. «Только не Гарри», — молча умолял он. «Пожалуйста, только не Гарри». Правда, странно, что он не хотел видеть единственного человека, который все еще терпел его, но он не думал, что сможет справиться с безжалостной поддержкой Гарри. Он этого не заслужил.
Тем не менее, Рон приподнялся на локтях и увидел, как Джинни входит в комнату. Ее длинные волосы были собраны в хвост.
— Дина здесь нет, — ровно сказал Рон, снова падая на спину.
— Я знаю, — ответила она. — Но я здесь не поэтому.
— Ооо.
Он не понимал, что она все еще была в комнате, пока край его кровати не прогнулся, и он не увидел, что она сидит там.
— Итак… — она поджала губы. — Я слышала, что ты и Гермиона расстались.
Рон устало потер рукой по лицу и принял сидячее положение:
— Ага.
Это был последний слух в окрестностях замка. Интересно, Кормак все еще оставляет ее одну?
— Я просто хотела посмотреть, все ли у тебя в порядке, — сказала Джинни, и на ее лице появилось беспокойство. У нее было то же выражение, что и у его мамы, когда кто-то из них болел. — Просто, я знаю, сколько ты… Как в нее ты был…
— О, разве? — он не мог не заметить скептицизма в своем голосе.
— Да, — сказала она. — Я имею в виду, любой, у кого есть хоть немного мозгов, заметил, как ты на нее смотришь.
Он смог только пожать плечами в ответ.
— И… — Джинни сделала лицо, словно проглотила что-то неприятное. — И я надеюсь, что это не из-за того, что я сказала тебе на днях. Я знаю, что я не должна была так бросать тебе это в лицо, я просто была очень зла…
— Я знаю, — его гнев на Джинни, в тот день тысячу лет назад за гобеленом, разгорелся быстро, а затем сразу погас, потушенный откровением о Гермионе. — Мне тоже не следовало бы жалеть тебя, но я… Послушай, я знаю, что говорят люди. Я знаю, что говорят другие парни, и я не хочу, чтобы они так говорили о тебе.
Она задумчиво кивнула. Она все еще напоминала их маму.
— Я просто чувствую себя отвратительно. Я надеюсь, что не это вызвало вашу ссору.
— Нет, — сказал Рон. — Это было не из-за этого. Во всяком случае, не совсем.
— Потому что это не имеет большого значения, — поспешно добавила Джинни. — Знаешь, если она целовалась с ним, это не значит, что ты ей нравишься меньше…
— Дело не в том… — упираясь локтем на колено, Рон запустил пальцы левой руки в волосы. Он не мог поверить, что из всех людей обсуждал это со своей маленькой сестрой. — Дело не в том, что она с кем-то целовалась. Я просто недостаточно хорош для нее, я не знаю, почему я думал, что мы могли бы…
— Бред, — прервала его Джинни.
Рон закатил глаза:
— Ты не должна быть милой.
— Я не милая, я честная.
— Нет, это не так, потому что, если бы ты была честной, ты бы не была так потрясена, когда мы… — непроизвольный комок быстро образовался в его горле. «Это не было реальным», — напомнил он себе. «Ничто из этого не было настоящим». Он ничего не потерял, потому что у него никогда не было ее с самого начала. — Когда мы начали встречаться.
— Я была удивлена только потому, что ты действительно решился на это, — сказала Джинни. — Не потому, что это не имело смысла. Это то, что ты всегда делаешь, Рон. Ты настолько убежден, что являешься проблемой во всем, что ты… Ты превращаешь себя в проблему.
— Спасибо, — сухо ответил он. — Это помогает.
— Да, ну, это должно помочь. Если хочешь, я могу поговорить с ней, — нерешительно сказала Джинни, — объяснить, что случилось…
— Нет, — сказал Рон и покачал головой. — Это не поможет, она просто подумает, что я идиот. Даже больший идиот, чем она думает сейчас.
— Хорошо, хорошо, но предложение остается в силе, если ты передумаешь.
Рон позволил себе вообразить это — Джинни подробно описывает Гермионе весь разговор и ссору за гобеленом — и подумал, что он скорее станет соседом по дому с Арагогом, чем позволит ей узнать, что его снова одолела старая ревность к глупому Виктору Краму. Он должен был вырасти из этого, повзрослеть, но иногда он все еще чувствовал, что ему четырнадцать лет и он в парадной мантии восемнадцатого века.
— Так что же ты здесь делаешь? — спросил Рон. — Потому что я не думаю, что это можно как-то исправить…
— Ты не единственный пропустил обед, — сказала Джинни с улыбкой на губах. — Я волновалась.
— Ты говоришь как мама, — возразил он, чтобы просто для удовольствия наблюдать за оскорбленным выражением на ее лице. — В любом случае, ты даже не должна быть здесь… На самом деле, ты не должна даже знать, что можешь попасть сюда…
— Ох, хорошо, — несмотря на раздражение в ее голосе, она выглядела так, словно вот-вот рассмеется. — Извини, что пыталась быть хорошей сестрой.
— Убирайся.
Джинни встала и пошла к двери:
— Увидимся на тренировке!
На выходе она ударила ладонью по дверному косяку.
***
— Я ухожу. — Нет, — вздохнул Гарри, падая обратно на кровать. — Нет. — Ты не можешь остановить меня, — сказал Рон. Положив пятки на каркас кровати с балдахином, он уперся руками о колени. — Завтра я тебе на самом деле не нужен. Готов поспорить, если ты сейчас зайдешь в комнату семикурсников и скажешь Маклаггену, что тебе нужен вратарь… — Маклагген? — Гарри с отвращением поднял голову от подушки. — Ты шутишь, верно? — Я уверен, что он был бы рад занять мое место. Одним словом, тренировка была ужасной; Рон еще хуже. Отвлеченный предыдущим разговором с Джинни — отвлеченный всем этим: видением о том, как пройдет этот матч, его уверенностью теперь, что ничто не пойдет так, как он себе представлял — он с трудом отбивал квоффл. — Да, но я не позволю ему войти в команду, так что это не имеет значения, — пружины заскрипели, когда Гарри принял сидячее положение. — Мы бы все предпочли, чтобы ты был в команде, а не он. Рон с болезненной легкостью вспомнил, как остальные члены команды объединились в общей комнате, украдкой шепчась и бросая на него не слишком скрытые взгляды. Он не мог оттолкнуть подавляющее чувство, что он теряет все. Он рисковал разрушить команду Гарри по квиддичу. Он едва мог работать в классе. Он уже потерял Гермиону. Все быстро вращалось вокруг него, кружилось в вихре, парализовало и не могло найти выход. — Почему? — Что почему? — Почему ты вообще хочешь, чтобы я был в команде? — спросил Рон, не удивленный кому, который вырос в его горле, когда он говорил. В последнее время это происходило постоянно. — Что ты имеешь в виду? — Я имею в виду, что я ужасен, — сказал Рон. — Я не могу взять чертов квоффл, и все меня ненавидят… — Они не ненавидят тебя… Рон бросил на Гарри испепеляющий взгляд: — Тебе не обязательно говорить это. Я просто, я не знаю, почему ты… — он прочистил горло. — Почему ты беспокоишься обо мне? — Дружище, если ты действительно спросишь меня об этом… — Гарри покачал головой. — Просто иди спать, хорошо? У нас завтра важный день.***
— Мы начнем через пять минут, тебе лучше надеть ботинки. Рон уставился на Гарри, который таинственно пожал плечами и направился к другой стороне раздевалки, чтобы принести его ботинки. Некоторые зелья, в основном яды, действуют мгновенно. Но это действовало медленно, постепенно растекалось по венам, словно ртуть, прорастало, пока стадион вокруг него не стал как-то ярче, и то ощущение, которое мучило его в течение последних нескольких дней, будто дементор, следовавший за ним повсюду, превратилось в блестящий оптимизм. Страх и волнение охватили его при осознании бесконечных возможностей, простиравшихся перед ним. Потому что это было слишком хорошо, чтобы быть правдой… Но опять же, Малфой заболел. Как и Вейзи, лучший бомбардир Слизерина. И условия действительно были идеальными: небо чистого и бесконечно синего цвета, которое появилось после сильного шторма. Больше не о чем было беспокоиться. Он собирался стать черт возьми лучшим вратарем, которого когда-либо видел Гриффиндор. Он собирался взять каждый мяч и увернуться от каждого бладжера. Теперь они обязательно победят, и ему было все равно, что Гарри нарушил правило; это было не так, если бы он был пойман. Не с «жидкой удачей» на их стороне. Когда они вышли на площадку, трибуны взревели и зааплодировали, заглушая низкий гул с зелено-серебряного конца трибун. Инстинктивно Рон осмотрел зрителей, украшенных алым и золотым, ища знакомые лица, но среди всех воплей и хлопков, и с пятидесяти футов в воздухе он не мог различить ни одного лица. Он был совершенно уверен в себе. Свист мадам Трюк, сигнализирующий о начале матча, был едва слышен за шумом трибун. Рон решительно посмотрел на квоффл, который перемещался между охотниками Слизерина с такой скоростью, словно он был размыт. Но его это не беспокоило; что бы они ни бросали в Рона, он собирался взять это. Поэтому, когда Уркварт подлетел к нему, угрожая своим «Нимбусом» и глядя на него как волк, охотящийся на кролика, это не пугало Рона так, как это могло быть даже день назад; он просто отбил квоффл от обруча, как будто это была обычная муха. Трибуны вспыхнули, и Рон впервые за несколько дней по-настоящему улыбнулся.***
Рон натянул свою одежду и упал на скамью напротив Гарри. Раздевалка опустела, остались только Дин и Джинни, которые взволнованно болтали о победе команды. — И ты видел этот последний удар Монтегю? — Рон взволнованно бросился к Гарри, вытирая полотенцем мокрые от пота волосы. — Они такие придурки! Я бросил квоффл прямо Джинни, и она забила слизеринцам, пока они были слишком заняты тем, чтобы отчитывать его… — Да, — смеялся Гарри, его зеленые глаза блестели за очками, даже когда он смотрел, как Джинни уходит. — Я видел все, Рон, не волнуйся. — Извини, — сказал Рон, хотя на самом деле он не имел это в виду. Его щеки начинали болеть от улыбки. — Это просто здорово, понимаешь? Наконец сыграть хороший матч. Чувство эйфории все еще чувствовалось в его венах. В паре с адреналином от матча и хором гриффиндорского исполнения «Уизли — наш король», все еще звучащим в его ушах, теперь он видел мир, который мог завоевать. Феликс будет длиться весь день. Возможно, если он зайдет в общую комнату и увидит Гермиону — а она будет там, потому что, несмотря на все свои заявления о том, что ее не волнует квиддич, она никогда не пропускала матч или праздник, — тогда он мог попытаться помириться с ней. Он мог найти в себе силу рассказать ей о своих чувствах. Чтобы объяснить, почему он с утра вторника переживал спад. И, если ему повезет, она может дать ему еще один шанс. Он может даже поцеловать ее снова. — Да, — сказал Гарри, отвлекая Рона от размышлений, — но все матчи могут быть такими. Рон нахмурился: — Что ты имеешь в виду? Дверь в раздевалку распахнулась, и там стояла Гермиона, обмотавшая гриффиндорский шарф вокруг своих рук. Ее взгляд горел решимостью. Сердце Рона подпрыгнуло при виде ее. Была ли она здесь, чтобы поговорить? Она скучала по нему так же сильно, как он по ней? Последнее было невозможно, но даже если бы все, что она хотела, — это вернуть их дружбу, этого могло бы быть достаточно для него. Чтобы, по крайней мере, не потерять ее полностью. — Я хочу поговорить с тобой, Гарри, — сказала она дрожащим голосом. — Тебе не следовало этого делать. Ты же слышал, Слизнорт сказал, что это незаконно. И так же быстро, как его надежды взлетели в небо, они рухнули, разбившись вокруг него на тысячу крошечных кусочков. Она была здесь не ради него. Она была здесь не для того, чтобы поздравить его с победой в матче или сделать первый шаг, чтобы исправить ситуацию. Она была здесь, чтобы отчитать их. Потеря ее никогда не была такой отчетливой, такой острой. Он не знал этого до сих пор, но в нем остался один крошечный кусочек надежды, отчаянно цепляющийся за то, как она смотрела на него в ту ночь в гостиной, когда она с радостью отдала ему весь свой мир. Теперь эта надежда была разбита о скалы, разрушена от разочарования, гнева и предательства, отраженных в ее глазах. Адреналин исчез. Ощущение Феликса исчезло без следа, как будто… Осознание нахлынуло на него, как ледяная вода. Как будто он никогда не принимал его вообще. Он едва слышал, как Гарри объяснил Гермионе, что он только притворился, что дает Рону Феликс, просто желая, чтобы Рон почувствовал себя счастливчиком — их голоса были искажены и далеки, и это почти не имеет значения, поскольку жестокое понимание ударило его прямо между ребер. Часть его хотела кричать прямо на них, на Гарри за его обман и на Гермиону за ее полное неверие, но большая часть его знала, что это не имело значения. Это не изменит суровую правду о том, что он был Роном Уизли, и даже его триумфы были как неудачи. Он стоял по-прежнему с полотенцем на шее, и направился к двери, оставив их обоих спорить без него. Солнце скрылось за облаками в какой-то момент после завершения игры, и ноябрьский воздух стал холодным на его покрасневшей коже. Группы студентов — большинство из них были в приподнятом настроении, а некоторые и разочарованные итогами дня — все еще исчезали с трибун, и Рон незаметно проскользнул в толпу, когда возвращался в замок. Он добрался до башни Гриффиндора — у него не было особой мотивации, чтобы что-то делать, он просто позволял своим ногам волочиться. Общая комната уже превратилась в хаос. Симус Финниган взволнованно втянул его в портретную дыру, хлопнул его по плечу и сунул в руку охлажденную бутылку сливочного пива. — И у нас есть огневиски в комнате, если ты хочешь, — добавил он заговорщически, прежде чем отойти. Рон выпил из своей бутылки; холодная жидкость скатилась по его горлу, но он не почувствовал вкуса. Куда бы он ни посмотрел, он видел яркие, сияющие лица. Люди звали его по имени, хвалили, похлопывали по спине. Робкая, крошечная первокурсница хотела подойти к нему, но, покраснев, убежала к друзьям, застенчиво хихикая. Возможно, он не был создан для славы. Возможно, такие вещи были зарезервированы для мира Гарри — людей, которые действительно сделали что-то, что стоит праздновать. Успех Рона стоил ему слишком дорого, чтобы он чувствовал радость от этого. Он схватил миниатюрный пирог с патокой с ближайшего подноса и сунул в рот; а после нашел свободное место на диване и устроился там. Вокруг было слишком много людей, чтобы увидеть, вернулись ли Гарри или Гермиона, но Рон не был уверен, что хочет увидеть кого-либо из них. Гарри, по крайней мере, пытался помочь ему, но Гермиона… Его желудок сжался при мысли о ней. Как они оказались здесь? Что случилось с их легкой дружбой, с тихими разговорами, залечиванием травм от зельев и с разделением мороженого в гостиной? Казалось, что за последние несколько дней прошла целая жизнь. Сделав еще один глоток сливочного пива, чтобы запить пирог с патокой, Рон осмотрел комнату и увидел фигуру Лаванды Браун, приближающейся к дивану, на котором он сидел. В одной руке она несла высокий, тонкий стакан газированного напитка; в другой блюдо ассорти из десертов. — Ты выглядишь голодным, — сказала она с широкой улыбкой на лице, поставив тарелку на стол перед Роном. — Думаю, ты мог бы съесть что-нибудь сладкое. — Ой, — с любопытством Рон смотрел, как она упала на диван рядом с ним. — Эм. Спасибо. Он не был голоден, но взял печенье. Пока он жевал, Лаванда пододвинулась к нему. — Ты был великолепен сегодня, — продолжила она. — Я не могла оторвать глаз от тебя. — О… Хорошо… — обычная и странная смесь гордости и дискомфорта, которая всегда поражала его, когда кто-то говорил ему комплимент, охватила его прямо сейчас. — Это был не только я. — Но ты был самой важной частью, — большие голубые глаза Лаванды сияли, когда она медленно приближалась к нему на диване. — Я имею в виду, без тебя… — Но Гарри ловец… — Твоя работа сложнее, — сказала она. — Я имею в виду, ты был великолепен. Он мечтал о такой похвале. В детстве он смотрел в зеркало и видел себя победителем всего, самым лучшим и самым ярким. Теперь он слышал все, что хотел услышать: что он важен, его ценят, он талантлив. Но он не вздулся от уверенности и гордости, как он когда-то думал, что сделает. Слова проносились мимо него, пустые и бессмысленные, такие же мимолетные, как и радость самой победы. — Спасибо, — наконец отозвался он. — Это был хороший матч. — Это было великолепно, — повторила она, все еще глядя на него. — Ты был великолепен. Лаванда была красива. Она всегда ему нравилась, и она была в ОД, что он всегда считал плюсом в чью-либо пользу. Но он вспомнил, как он чувствовал себя готовым взорваться, когда Гермиона появилась на трибунах во время квиддича, и ее голос уверял его: «У тебя все будет отлично». А потом он попытался сделать то же самое с Лавандой, взглянул на нее; не заставила ли мысль о ее поддержке взволновать его так же… И этого не произошло. Это просто не так. Конечно, нет. Он никогда не нуждался в похвале от людей, которых едва знал. Это ничего не значит для него; что они вообще знали о нем? Лаванда была хорошим человеком, но она ничего не знала о нем, правда. Он всегда жаждал одобрения тех, кого любил. Он все еще не видел Гермиону. — Я слышала, что ты снова одинок, — сказала Лаванда, и к настоящему времени она была к нему так близко, что ее бедро уперлось в его. Это заставляло его нервничать, ее прикосновение, но оно не было таким возбужденным, опрометчивым, как у Гермионы. Сейчас он просто хотел убежать. — Ты услышала правильно, — ответил он, устремив глаза на точку чуть выше ее линии роста волос. Ему было трудно на нее смотреть; она была так серьезна, а он не мог чувствовать того же. — Снова одинок. — Я не имею в виду это как что-то против Гермионы, — сказала она очень умиротворяющим тоном. — Она милая, и она действительно умная и все такое. Я просто думаю, что в следующий раз тебе следует быть с кем-то, кто действительно тебя оценит. Ее рука скользнула на его ногу. Ее пальцы были длиннее, тоньше, чем у Гермионы, а ногти были бледно-розового цвета. — Ты действительно великолепен, — добавила Лаванда. Ее голос стал слишком тихим и хриплым, как будто она только что поднялась по лестнице. — И не только в квиддиче. Теперь она наклонилась к нему так близко, что он чувствовал запах ее духов, острых и приторно сладких, что ему не понравилось. Ничего из этого не имело смысла, ничего из этого не было правильным. Он не должен был быть здесь, с девушкой, которую он едва знал, в окружении людей, которые замечали его только тогда, когда он делал что-то героическое. Лицо Лаванды было так близко, что он мог разглядеть ее длинные ресницы. Когда ее глаза закрылись, ее блестящие розовые губы приоткрылись чуть-чуть… И нет, нет, это было не то, что он хотел, не то, с кем он этого хотел. Что-то стучало в его тревожном сознании, возвращаясь к первым выходным октября и к Гермионе, когда ее лицо было залито слезами. «Иди и встречайся с Лавандой Браун, если ты этого хочешь». Может быть, была другая версия его, в какой-то другой жизни, которая бы пошла на это. Версия, которая никогда не целовала Гермиону, которая не испытала глубины этой связи, которая согласилась бы на что-то другое. Но если бы он поцеловал Лаванду сейчас, он бы хотел, чтобы она была кем-то другим. И они оба заслуживали лучшего. Рон сел прямо, прижимаясь спиной к подлокотнику дивана, чтобы получить некоторое расстояние между собой и Лавандой: — Хм… — он прочистил горло и постарался не заметить разочарования на ее лице. — Я… Хм… Я просто должен… Эээ… Я скоро вернусь. Он поднялся с дивана и пошел к лестнице, решив не наблюдать за вечеринкой, которая была в полном разгаре.
